Карл Густав Юнг О психологии западных и восточных религий <emphasis>(сборник)</emphasis>

Часть первая Западная религия

I Психология и религия

Цикл лекций, прочитанных К. Г. Юнгом по-английски в 1937 г. в Йельском университете (США).

Предисловие автора

При сверке и редактировании немецкого перевода «лекций Терри», любезно мне предоставленного, я воспользовался возможностью внести ряд исправлений — в основном расширяя и дополняя высказанные ранее соображения. Преимущественно эти исправления коснулись второй и третьей лекций.

Оригинальное английское издание уже содержит значительно больше, чем можно изложить в устном выступлении. Тем не менее в нем сохранен, насколько это возможно, лекторский стиль — не в последнюю очередь потому, что американский публичный вкус более приспособлен именно к этому стилю, а не к восприятию и усвоению научных трактатов. Немецкое издание также несколько отличается в данном отношении от английского оригинала, но никаких изменений принципиального характера в него не вносилось.

Октябрь 1939 г.

1 Автономность бессознательного

1 Поскольку целью Терри, попечителя настоящих лекций, было позволить представителям науки, равно как философии и других областей человеческого знания, внести свой вклад в обсуждение извечной проблемы религиозности и поскольку Йельский университет оказал мне высокую честь прочитать курс лекций в 1937 году, моя задача, как видится, должна заключаться в том, чтобы показать сходство между психологией — точнее говоря, не психологией вообще, а той специальной отраслью медицинской психологии, которой я занимаюсь — и религией. Религия, вне сомнения, является одним из самых ранних и наиболее универсальных видов деятельности человеческого ума, и вполне очевидно, что всякая психология, изучающая психологическую структуру человеческой личности, попросту не может не принимать во внимание тот факт, что религия не только социологическое или историческое явление — она обладает чрезвычайной личностной ценностью для множества индивидуумов.

2 Меня часто представляют философом, однако я был и остаюсь эмпириком, который придерживается феноменологической точки зрения. Полагаю, что если кто-то время от времени предается размышлениям, которые выходят за пределы простого сбора и классификации опытных данных, это никоим образом не вступает в противоречие с принципами научного эмпиризма. Более того, я убежден, что без рефлексии вовсе нет опыта, поскольку «опыт» есть процесс ассимиляции, без которого невозможно понимание происходящего. Отсюда следует, что я подхожу к психологическим задачам с научной, а не с философской точки зрения. В той степени, в какой религии присуще крайне существенное психологическое начало, я рассматриваю ее сугубо эмпирически, то есть ограничиваюсь наблюдением ее проявлений и воздерживаюсь от высказывания метафизических или философских соображений. Я не отрицаю значимость указанных соображений, но не считаю себя достаточно компетентным для того, чтобы применять их грамотно.

3 Большинство людей, я уверен, мнит себя всесторонне осведомленными в психологии, поскольку психология в их понимании есть то, что они сами о себе знают. Увы, боюсь, что психология на самом деле представляет собой нечто большее. Она имеет мало общего с философией, зато широко обращается к эмпирическим фактам, многие из которых труднодоступны для повседневного опыта обычных людей. Мое намерение состоит в том, чтобы представить, пусть по необходимости кратко, способы, какими практическая психология приступает к изучению религиозных вопросов. Разумеется, всю широту данной проблематики крайне затруднительно исчерпывающе изложить в трех лекциях, ведь доказательства каждого конкретного положения потребуют значительно больше времени и куда более подробных объяснений. Первая лекция будет этаким введением в проблемы взаимоотношений практической психологии с религией. Во второй лекции речь пойдет о фактах, подтверждающих существование подлинной религиозной функции бессознательного, а в третьей лекции будет рассмотрен религиозный символизм бессознательных процессов.

4 Раз уж я намерен прибегнуть к довольно специфической, не совсем обычной аргументации, то нужно убедиться в том, что моя аудитория хорошо знакома с методологическими принципами той психологии, которую я представляю. Эти принципы исключительно феноменологические по своей природе, они опираются на конкретные психологические состояния, события и опыт, одним словом — на факты. Истиной для них выступают именно факты, а не суждения. Например, когда речь заходит о мотиве непорочного зачатия, мою отрасль психологии интересует сам факт наличия такой идеи; ее не занимает вопрос истинности или ложности этой идеи в любом ином смысле. Данная идея психологически истинна ровно настолько, насколько она существует. При этом психологическое существование субъективно лишь до тех пор, пока та или иная идея возникает у единственного индивидуума; когда же идея принимается обществом, она становится объективной в силу consensus gentium[2].

5 Такая точка зрения свойственна вообще всем естественным наукам. Психология трактует идеи и прочие плоды сознания точно так же, как зоология, к примеру, трактует различные виды животных. Слон считается «истинным» просто потому, что он существует. Он не является ни умозаключением, ни субъективным суждением творца. Слон есть явление нашего мира. Но мы настолько свыклись с мыслью о том, будто психические события суть плоды воли или произвола, или даже изобретения творца-человека, что нам трудно освободиться от предубеждения, гласящего, что психика и все ее содержание есть наше собственное волюнтаристское изобретение — или более или менее иллюзорный продукт наших предположений и суждений. Факты же свидетельствуют, что определенные идеи существуют почти повсеместно и во все времена, что они могут воспроизводиться спонтанно, совершенно независимо от миграций или традиций. Они не творятся индивидуумами, а приходят в индивидуальные сознания — порой даже вторгаются насильственно. Это не платоновская философия, а подлинная эмпирическая психология.

6 Прежде чем рассуждать о религии, хочу сразу пояснить, что я вкладываю в это понятие. Религия, как следует из латинского корня этого слова, есть тщательное и добросовестное наблюдение за тем, что Рудольф Отто точно называл нуминозисом[3] — то есть за динамическим существованием или действием, которое не вызвано произвольным актом воли. Напротив, такое действие охватывает человека и подчиняет его себе, так что индивидуум всегда скорее жертва, а не творец. Нуминозное, какие бы причины его ни обусловливали, выступает как опыт, независимый от воли субъекта. Везде и всюду религиозные учения и consensus gentium объясняют этот опыт как следствие причины, внешней по отношению к индивидууму. Нуминозное — это либо качество видимого объекта, либо влияние незримого нечто, которое вызывает особого рода изменения в сознании. Во всяком случае, таково общее правило.

7 Впрочем, возможны некоторые исключения, когда мы говорим о религиозных практиках или ритуалах. Великое множество ритуальных действ совершается с единственной целью осознанного самостоятельного производства нуминозного посредством каких-то магических приспособлений, будь то мольбы, заклинания, жертвоприношения, медитации и прочие йогические упражнения, причинение себе всякого рода увечий или что-либо еще. Но религиозное верование в наличие внешней и объективной божественной причины всегда предшествует подобным действиям. Католическая церковь, например, причащает святыми дарами ради того, чтобы наделить верующего духовным благословением; поскольку же этот акт равнозначен принудительному вызову благодати посредством неоспоримо магических процедур, логично заключить, что божественную благодать в акте причастия никто не способен вызвать принудительно, что причастие есть некое божественное установление, которое попросту не возникло бы по воле Господа в отсутствие Божьего промысла[4].

8 Религия представляется мне особой установкой человеческого ума, которую возможно охарактеризовать в соответствии с изначальным употреблением слова «religio», означавшего тщательное рассмотрение и наблюдение за некими динамическими факторами, которые понимались как «потусторонние силы», — за духами, демонами, богами, законами, идеями, идеалами, то есть за всем, что человек обнаруживал в своем мире и считал чем-то могущественным, опасным либо достаточно полезным для того, чтобы принимать во внимание, либо величественным, прекрасным или значительным, заслуживающим благоговейной любви и почитания. В повседневной речи мы часто говорим, что человек, который живо интересуется чем-либо, преследует свою цель почти с «религиозной одержимостью». Уильям Джеймс замечает, к примеру, что ученый часто лишен веры, однако «набожен по духу»[5].

9 Хочу сразу указать, что под понятием «религия»[6] я не имею в виду вероучение. Однако верно, что всякое вероучение исходно основывается, с одной стороны, на опыте постижения нуминозного, а с другой стороны — на преданности и верности, на доверии к некоему испытанному воздействию нуминозного и к последующим изменениям сознания. Поразительным примером здесь может служить обращение апостола Павла. Значит, можно сказать, что понятие «религия» обозначает особую установку сознания, подвергнувшуюся изменению вследствие опыта постижения нуминозного.

10 Вероучения суть кодифицированные и догматизированные формы первоначального религиозного опыта[7]. Содержание опыта становится освященным и обычно застывает в жесткой, зачастую хорошо разработанной структуре идей. Практика и воспроизводство первоначального опыта делаются ритуалом и неподвластной изменениям институцией. Однако это вовсе не означает, что нужно видеть в них безжизненное окаменение. Напротив, они могут на века стать формой религиозного опыта для миллионов людей без малейшей нужды в изменениях. Хотя католическую церковь часто обвиняют в чрезмерной строгости правил, она все же признает за догматами живой характер, вследствие которого они подвержены изменению и развитию. Даже количество догматов ничем не ограничено и с течением времени может возрастать. То же самое верно и для ритуалов. Но все изменения и все последующее развитие должны оставаться в рамках первоначально испытанных фактов, из-за чего появляются особое догматическое содержание и эмоциональная значимость. Даже протестантизм, который совершенно явно стремится к почти полному освобождению от догматической традиции и кодифицированного ритуала, а потому разделившийся более чем на четыре сотни деноминаций, — так вот, даже протестантизм вынужден соотносить себя с христианством и выражать себя в рамках верования, согласно которому Господь воплотился в Христе, принявшем страдания за род человеческий. Это вполне определенные пределы с четко установленным содержанием, которое нельзя соединить с буддистскими или исламскими идеями и эмоциями или расширить за их счет. Но не подлежит сомнению при этом, что не только Будда или Мухаммад, Конфуций или Заратустра олицетворяют религиозные явления; в равной степени этим качеством обладают также Митра, Аттис, Кибела, Мани, Гермес и божества многих других экзотических культов. Психолог, принимая научный подход, должен отвергать притязания множества вероучений на уникальность и владение вечной истиной. Он должен исследовать человеческую сторону религиозного учения, ибо его занимает первоначальный религиозный опыт, независимо от того, как последний используется в различных вероучениях.

11 Будучи врачом и специалистом по нервным и психическим заболеваниям, я исхожу не из конкретных вероучений, а из психологии homo religiosus — человека религиозного, который принимает во внимание и тщательно наблюдает некие воздействующие на него факторы (определяющие тем самым условия его жизни). Не составит труда обозначить и охарактеризовать эти факторы в согласии с исторической традицией или с этнологическим знанием[8], однако будет неимоверно трудно проделать то же самое с точки зрения психологии. Все, что я могу сказать по поводу религии, целиком и полностью почерпнуто из моего практического опыта, из общения с моими пациентами и с так называемыми нормальными людьми. А поскольку наш опыт взаимодействия с другими в значительной степени зависит от нашего к ним подхода, мне не остается ничего другого, кроме как с самого начала предоставить хотя бы общее представление о моей профессии.

12 Любой невроз связан с внутренней, если угодно, интимной жизнью человека, и потому пациент всегда испытывает немалые колебания, когда ему приходится давать полный отчет о всех тех обстоятельствах и сложностях, которые привели к его болезненному состоянию. Но что же мешает пациенту выговориться свободно? Чего он боится, стесняется, стыдится? Все дело в том, что он «тщательно наблюдает» упомянутые внешние факторы, которые в совокупности составляют, как принято выражаться, общественное мнение, респектабельность и репутацию. Даже доверяя своему врачу и в какой-то миг перестав робеть перед ним, пациент не хочет или опасается признаваться в некоторых фактах самому себе, словно ощущая некую угрозу от самоосознания. Обыкновенно мы боимся того, что кажется нам подавляющим. Но есть ли в человеке что-то такое, что может быть сильнее его самого? Здесь нужно помнить, что всякий невроз подразумевает присутствие той или иной степени деморализации. Невротик теряет веру в себя. Невроз — это унизительное поражение, так эта болезнь ощущается людьми, которые «прислушиваются», пусть не слишком внимательно, к собственному психическому состоянию. Причем поражение наносит в этом случае нечто «нереальное». В былые времена врачи могли убеждать пациентов, что с ними на самом деле ничего по-настоящему не произошло, что они не страдают в действительности от болезни сердца или от рака, а симптомы у них воображаемые. Чем больше пациент укреплялся в вере, что страдает malade imaginaire[9], тем острее всю его личность пронизывало ощущение неполноценности. «Если симптомы у меня воображаемые, — говорил себе такой пациент, — то откуда же берется эта путаница в мыслях, доставляющая столько хлопот?» Признаться, воистину жаль смотреть на разумного вроде бы человека, который почти умоляет поверить, что он страдает раком желудка, — и одновременно покорным голосом повторяет, что он, конечно же, знает, что рак у него воображаемый.

13 Наша привычная материалистическая концепция психики, боюсь, не способна сколько-нибудь помочь, когда мы сталкиваемся с неврозами. Будь душа наделена какой-то «тонкой» телесной субстанцией, тогда мы могли бы, по крайней мере, сказать, что это оболочка, подобная дымке, страдает от вполне реального, пускай и воображаемого, мыслимого заболевания раком — точно так же, как наше грубое тело способно подхватить сходную болезнь. Вот это хотя бы оказалось чем-то реальным. Поэтому медицина испытывает столь сильную неприязнь ко всему психическому: она считает, что либо больно тело, либо вообще все в порядке. Если нельзя доказать подлинность телесного заболевания, это происходит только потому, что нынешние средства не позволяют врачу обнаружить истинную природу безусловно органических нарушений.

14 Но что же в таком случае представляет собой психика? Материалистические предрассудки трактуют ее как простой эпифеноменальный[10] продукт органических процессов мозга. Значит, всякое психическое расстройство должно быть следствием органического или физического нарушения, которое не обнаруживается лишь в силу несовершенства наших диагностических средств. Несомненная связь между психикой и мозгом в известной мере подкрепляет эту точку зрения, но не настолько, чтобы сделать ее непоколебимой истиной. Мы не знаем, имеются ли при неврозах фактические нарушения органических процессов мозга, а в случае выявленных эндокринных нарушений невозможно ответить на вопрос, являются ли они причинами или следствиями.

15 С другой стороны, не вызывает сомнений тот факт, что подлинные причины неврозов сугубо психологические. Еще недавно было очень трудно вообразить, что для облегчения органического или физического расстройства может оказаться достаточно простых психологических мер, но в последние годы медицинская наука признала существование целой группы заболеваний (психосоматических расстройств), в которых многое зависит именно от психологии пациента. Мне довелось стать очевидцем случая истерической лихорадки с температурой около 39 градусов по Цельсию, которая исчезла через несколько минут после выяснения психологической ее природы. Как же объяснить случаи явно физических заболеваний, когда облегчение, а то и исцеление выступают результатом обсуждения болезнетворных психических конфликтов? Опять сошлюсь на свой опыт: я наблюдал пациента с псориазом, покрывшим практически все его тело, и это поражение кожи сократилось в размерах в десять раз за несколько недель психологического лечения. В другом случае пациент незадолго до консультации перенес операцию по уменьшению толстой кишки (ему удалили до сорока сантиметров ткани, но вскоре орган снова увеличился и стал больше прежнего). Пациент был в отчаянии и отказался от вторичной операции, хотя хирург настаивал на вмешательстве. После открытия ряда важных интимных фактов в беседе с психологом все у пациента пришло в норму.

16 Подобного рода опыт существенно затрудняет веру в то, что психика есть нечто ничтожное, что воображаемые факты нереальны. Скажу так: реальность психики лежит не там, где ее ищут по близорукости. Психика существует, но не в физической форме. Смехотворным предрассудком будет предполагать, что существование может быть сугубо физическим. На деле же единственная форма существования, непосредственно нам известная, — это форма психическая. Причем мы могли бы сказать, что физическое существование есть всего-навсего вывод из психического, поскольку материя познается нами лишь через восприятие психических образов, поступающих в сознание от органов чувств.

17 Мы откровенно заблуждаемся, когда забываем эту простую, но фундаментальную истину. Даже пусть у невроза нет иной причины, кроме воображения, болезнь остается вполне реальной. Если некто вообразит меня своим смертельным врагом и расправится со мной, то я паду жертвой простого воображения. Воображаемые условия существуют, они могут быть столь же реальными, столь же вредоносными и опасными, как и физические обстоятельства. Полагаю даже, что психические расстройства куда страшнее эпидемий или землетрясений. Средневековые эпидемии бубонной чумы или черной оспы не смогли унести столько жизней, сколько унесли, например, различия во взглядах в 1914 году или борьба за политические «идеалы» в России.

18 Хотя разум не в состоянии воспринять собственную форму существования — из-за отсутствия какой-либо архимедовой точки опоры вовне, — психика все равно существует; более того, она и есть само существование.

19 Что же мы ответим пациенту, вообразившему, что он болен раком? Я бы сказал ему так: «Да, друг мой, вы действительно страдаете от чего-то, похожего на рак, вы носите внутри смертельное зло. Оно не убьет ваше тело, потому что является воображаемым, зато способно постепенно погубить вашу душу. Она уже отравлена, этот яд пронизывает ваши отношения с другими людьми и омрачает ваше счастье. Это будет продолжаться, пока зараза не поглотит целиком ваше психическое существование. В конце концов вы перестанете быть человеком, сделаетесь злостной разрушительной опухолью».

20 Нашему пациенту ясно, что его нельзя признать творцом собственных болезненных фантазий, хотя теоретический склад ума, конечно, подскажет ему, что он является владельцем и создателем плодов своего воображения. Когда человек действительно страдает от рака, он вовсе не мнит себя ответственным за такое зло, вопреки тому факту, что опухоль находится в его теле. Но когда речь заходит о психике, мы тотчас ощущаем некую ответственность, как если бы сами являлись творцами наших психических состояний. Этот предрассудок, нужно отметить, возник сравнительно недавно. В дни не столь отдаленные даже высококультурные люди верили, будто психические силы могут воздействовать на наши мысли и чувства. Привидения, колдуны и ведьмы, демоны и ангелы, даже боги считались способными вызывать в человеке психологические изменения. В былые времена пациент, вообразивший у себя рак, переживал бы эту мысль совсем иначе. Наверное, он предположил бы, что его кто-то сглазил или околдовал — либо что он одержим бесами. Ему бы и в голову не пришло считать себя породителем подобной фантазии.

21 Вообще-то я бы сказал, что о раке он задумался спонтанно, что эта мысль проистекает из той области психики, которая не тождественна сознанию. Это своего рода автономное образование, которое вторглось в сознание. О сознании мы говорим, что оно есть наше собственное психическое существование, но рак наделен своим, отличным психическим существованием, от нас независимым. Данное утверждение, как кажется, полностью соответствует наблюдаемым фактам. Если подвергнуть такого пациента ассоциативному эксперименту[11], то быстро выяснится, что этот человек не является хозяином в собственном доме. Его реакции будут заторможенными, деформированными, подавленными или замененными какими-то автономными внешними идеями. На некоторое число слов-стимулов он не сможет отвечать сознательно. В его ответах обнаружится некое автономное содержание, зачастую бессознательное, не осознаваемое говорящим. В нашем случае мы наверняка получим ответы, источником которых окажутся психические комплексы — скажем, тот, который лежит в основе идеи рака. Едва слово-стимул затрагивает тему, связанную со скрытым комплексом, как реакция сознательного эго нарушается или даже замещается ответом, продиктованным этим комплексом. Создается впечатление, будто этот комплекс представляет собой автономное существо, способное вмешиваться в намерения эго. Комплексы и вправду ведут себя словно вторичные или частичные личности, наделенные собственной психической жизнью.

22 Многие комплексы отчуждаются от сознания, которое предпочло избавиться от них путем вытеснения. Но есть и другие, никогда ранее не попадавшие в сознание, а потому не подвергавшиеся ранее произвольному вытеснению. Они произрастают из бессознательного и вторгаются в сознание, привнося свои загадочные и недоступные пониманию влияния и побуждения. Случай нашего пациента относится как раз к этой категории. Несмотря на всю его культуру и разумность, этот человек стал беспомощной жертвой аффекта наподобие одержимости, не сумел оказать противодействия демонической силе болезнетворной идеи. Та зрела в нем, словно настоящая опухоль, а однажды проявилась и с того времени закрепилась в его сознании, отступая лишь изредка на короткое время.

23 Такие случаи помогают объяснить, почему люди опасаются обретения самоосознания. За ширмой ведь вполне может оказаться нечто неприглядное — кто знает, что именно? — а потому люди предпочитают «принимать во внимание и тщательно наблюдать» исключительно внешние для сознания факторы. У большинства людей имеется своего рода первобытная δεισιδαιµονία, страх перед возможными содержаниями бессознательного. Помимо естественных робости и стыда, а также представлений о подобающем поведении, присутствует и тайная боязнь неведомых «духовных опасностей», угрожающих душе. Конечно, мы не готовы сознаваться в столь смехотворной боязни. Однако необходимо понять, что этот страх вовсе не является неоправданным; напротив, для него имеются веские основания. Мы никогда не сможем удостовериться заранее в том, что какая-нибудь новая идея не захватит нас целиком — или не подчинит себе наших соседей. Из современной, да и из древней истории хорошо известно, что подобные идеи могут показаться крайне странными, крайне причудливыми, полностью противоречащими доводам рассудка. Одержимость, почти всегда связанная с такими идеями, порождает фанатичную страсть, при всей внешней благопристойности этих идей, ведет к сжиганию инакомыслящих заживо или к отрубанию голов — а сегодня в ход пускают пулеметы. Мы даже не в силах утешаться той мыслью, что подобные события принадлежат отдаленному прошлому. К сожалению, они свойственны не только настоящему, но и будут свойственны, как представляется, грядущему. Homo homini lupus est[12] — печальная, но верная банальность. Словом, у человека достаточно причин опасаться тех безличных сил, которые таятся в его бессознательном. Мы пребываем в блаженном неведении относительно этих сил, поскольку они никогда (или почти никогда) не проявляются в наших личных отношениях с другими или в обычных обстоятельствах. Но стоит людям собраться вместе в толпу, как высвобождается динамика коллективного человека, которая выпускает наружу зверей или демонов, сидящих в каждом человеке, на потеху толпе. Среди людской массы отдельный человек бессознательно опускается на низший моральный и интеллектуальный уровень — на тот, который всегда лежит за порогом сознания и готов обнажиться, едва будет воспринят сигнал совместного пребывания в толпе.

24 Роковой ошибкой мне видится трактовка человеческой психики как чего-то сугубо личностного и попытки объяснять ее исключительно с личностной точки зрения. Такой способ объяснения применим только для отдельного человека, поглощенного своими повседневными занятиями и отношениями. При малейших же затруднениях, скажем, в форме какого-то непредвиденного и неожиданного события, тотчас призываются на помощь инстинктивные силы, воспринимаемые как нечто совершенно непостижимое, новое и даже странное. Их уже не объяснить личностными мотивами, скорее, они сравнимы с некоторыми дикарскими страхами — например, при солнечном затмении и схожих событиях. Посему попытка объяснить смертоносную вспышку большевизма индивидуальным отцовским комплексом лично мне кажется полностью бессмысленной.

25 Изменения в характере человека под влиянием коллективных сил поистине внушают трепет. Мягкое нравом благоразумное существо превращается на глазах в маньяка или дикого зверя. Вину за это обычно возлагают на внешние обстоятельства, однако нужно признать, что взрывается в нас то, что было заложено ранее. Вообще мы исконно проживаем на вершине вулкана; насколько известно, не существует способа уберечься от возможного извержения, которое уничтожит все, до чего дотянется. Конечно, полезно взывать к разуму и здравому смыслу, но как быть, если тебе внемлют обитатели сумасшедшего дома или толпа, одержимая коллективным безумием? Разница между первыми и второй невелика, ибо и безумцами, и толпой движут могучие безличные силы.

26 К слову, достаточно такой малости, как невроз, чтобы пробудить силу, с которой невозможно справиться посредством разума. Наш пример с человеком, больным раком, ясно показывает, насколько бессильны рассудок и интеллект перед лицом очевиднейшей бессмыслицы. Я всегда советую моим пациентам принимать этакую очевидную, но непобедимую бессмыслицу за проявление силы, суть которой им пока неведома. Опыт научил меня, что куда полезнее и действеннее воспринимать такие факты всерьез и пытаться подобрать для них подходящее объяснение. Впрочем, объяснение годится, лишь когда оно порождает гипотезу, соответствующую болезнетворному следствию. В нашем случае налицо воля и сила внушения, попросту безоговорочно превосходящие все средства, доступные сознанию пациента. В столь опасной ситуации будет скверной стратегией убеждать пациента в том, что за симптомами, каким-то непонятным образом, стоит он сам, тайно их изобретая и поддерживая. Внушение такого рода мгновенно парализует боевой дух пациента и совершенно его деморализует. Гораздо лучше постараться ему растолковать, что его комплекс — некая автономная сила, направленная против сознательной личности. Более того, подобное объяснение соответствует фактам больше, нежели сведение происходящего к личностным мотивам. Вдобавок личная мотивация, безусловно, сохраняется, но возникает не по желанию человека: она просто возникает.

27 Когда в вавилонском эпосе герой Гильгамеш в своем высокомерии и гордыне бросает вызов богам, те создают человека, равного по силе Гильгамешу, чтобы усмирить чрезмерно дерзкого и непочтительного героя[13]. С нашим пациентом случилось ровно то же самое: он — мыслитель, привыкший мерить мир исключительно на основе интеллекта и разума. Его притязания привели, по меньшей мере, к тому, что он замахнулся на выковывание собственной судьбы. Он все подвергал беспощадному суду разума, но природе где-то удалось ускользнуть — и она вернулась, чтобы отомстить, в форме совершеннейшей бессмыслицы, той самой фантазии по поводу рака. Бессознательное измыслило тонкую и хитроумную ловушку, дабы удержать человека в безжалостной, жестокой узде. Это сокрушительный удар по всем его разумным идеалам, прежде всего по вере во всемогущество человеческой воли. Такого рода одержимость свойственна лишь тем, кто постоянно злоупотребляет разумом и интеллектом ради эгоцентрических личных целей.

28 Вспомним, правда, что Гильгамешу удалось избежать божественного возмездия. Его посещали вещие сны, к которым он все-таки прислушался. Эти сны подсказали ему, как лучше одолеть врага. У нашего пациента, живущего в эпоху, когда боги вымерли и даже пользуются дурной славой, тоже были пророческие сновидения, но он ими пренебрег. Как можно разумному человеку настолько поддаться предрассудкам, чтобы воспринимать сны всерьез! Широко распространенное предубеждение по поводу сновидений является лишь одним из симптомов куда более значимой недооценки человеческой психики вообще. Удивительное развитие науки и техники сегодня уравновешивается поразительной утратой мудрости и интроспекции. Верно, что наша религия много говорит о бессмертной душе, зато у нее найдется лишь несколько добрых слов о человеческой психике как таковой, обреченной на вечные адские муки без особого акта божественной благодати. Эти два важных фактора в первую очередь несут ответственность за общую недооценку значения психики, но они должны разделить ту самую ответственность с куда более древними факторами — с первобытным страхом перед бессознательным и с отвращением ко всему, что граничит с бессознательным.

29 Сознание исходно, по моему мнению, было чем-то хрупким и непрочным. В относительно примитивных обществах еще возможно наблюдать, насколько легко оно утрачивается. Одной из «опасностей души»[14], кстати, является как раз утрата души, когда часть психики снова становится бессознательной. Другим примером здесь может служить состояние, называемое «амок»[15], — в сходное с этим состоянием впадали берсерки в германских сагах[16]. Это в большей или меньшей степени состояние транса, часто сопровождаемое гибельными социальными последствиями. Даже вполне обычная эмоция может вызвать заметную утрату сознательности. Дикари поэтому придерживаются строгих и проработанных правил вежливости, говорят приглушенным голосом, кладут на землю оружие, падают ниц, склоняют головы и показывают раскрытые ладони. Даже в наших формах вежливости можно отыскать следы «религиозного» предвидения потенциальных психических опасностей. Мы пытаемся умилостивить судьбу, магически желая друг другу доброго дня. Левую руку нехорошо держать в кармане или за спиной, когда правой пожимаешь руку другого. Если нужно выказать особое уважение, при рукопожатии следует использовать обе руки. Перед людьми, наделенными большой властью, мы склоняем непокрытую голову, тем самым как бы подставляя шею сильному, который способен вдруг воспылать необузданным насилием. А дикари в ходе воинских плясок приходят в такое возбуждение, что могут наносить себе ранения и проливать кровь.

30 Жизнь дикаря наполнена постоянными заботами, он всюду подозревает некие таящиеся в засаде психические опасности, а потому дикарские способы, призванные уменьшить этот риск, столь многочисленны. Наглядным доказательством здесь служат табу — запреты, которые налагаются на различные области деятельности. Эти бесчисленные табу, которые тщательно и со страхом соблюдаются, суть специально выделяемые «участки» психики. Мне однажды довелось совершить чудовищную ошибку, когда я гостил у дикарей на южном склоне горы Элгон в Восточной Африке. Я захотел выяснить подробности относительно так называемых «призрачных домов», на которые часто натыкался в лесу, и в ходе разговора я употребил слово «селельтени», то есть «призрак». Тотчас мои собеседники умолкли, и воцарилось смятенное молчание. Все отвернулись от меня, поскольку я громко произнес слово, которого было принято старательно избегать, и тем самым навлек на себя и окружающих самые печальные последствия. Пришлось сменить тему разговора, чтобы не прерывать общение. Те же люди уверяли меня, что у них не бывает сновидений; сны полагалось видеть только вождю и колдуну-знахарю (medizinmann). Позже колдун поведал мне, что и сам перестал видеть сны, поскольку власть над этой землей перешла к окружному комиссару. «С тех пор как пришли англичане, у нас больше нет снов, — сказал он. — Окружной комиссар все знает — о войне и болезнях, о том, где и как нам жить». Это странное суждение основывалось на том факте, что сновидения прежде выступали этаким высшим политическим указанием, голосом «мунгу» — божества. Поэтому со стороны обычного человека было неразумно даже намекать, будто ему что-либо снится.

31 В сновидениях звучит голос Неведомого, которое от века грозит новыми опасностями, жертвами, войнами и прочими неурядицами. Одному из африканцев как-то приснилось, что враги захватили его в плен и сожгли живьем. На следующий день он собрал своих родственников и стал упрашивать, чтобы те его сожгли. Они согласились лишь связать ему ноги и поднести огонь к конечностям. Разумеется, он после этого сильно хромал, но сумел ускользнуть от своих врагов[17].

32 Множество магических ритуалов имеет единственное предназначение — возвести защиту от нежданных опасностей, таящихся в бессознательном. Тот необычный факт, что сновидение передает божественные указания, предстает вестником небес и одновременно доставляет бесконечные хлопоты, нисколько не смущает дикарские разумы. Очевидные остатки такого первобытного мышления обнаруживаются в психологии древнееврейских пророков[18]. Эти пророки достаточно часто сомневались, прислушаться или нет к голосу Бога. Напомним, что столь благочестивому человеку, как Осия, было непросто жениться на блуднице во исполнение веления Господа[19]. С незапамятных времен существует обычай ограждать произвол и своеволие проявлений «сверхъестественного» посредством определенных правил и законов. Этот процесс продолжается на протяжении всей истории человечества, ритуалы, институции и вероучения множатся и множатся. За последние два тысячелетия институция христианской церкви приняла на себя посредническую и защитную функции, встав между этими проявлениями иного и человеком. В средневековых церковных текстах вовсе не отрицается, что божественное вдохновение может иметь место во сне, но нельзя утверждать, что такое поощрялось, и церковь оставляла за собой право решать, считать подобное откровение подлинным или нет.

В превосходном трактате о сновидениях и их особенностях[20] за авторством Бенедикта Перерия говорится: «…Господь же никоим образом не подвластен законам времени и не нуждается в благоприятствовании времен для действия; где хочет, когда хочет и кому хочет внушает Он сновидения…» (Deus nempe, istiusmodi temporum legibus non est alligatus nec opportunitate temporum eget ad operandum, ubicunque enim vult, quandocunque, et quibuscunque vult, sua inspirat somnia, с. 147). Следующий отрывок проливает свет на отношения церкви к сновидениям как таковым: «Ибо читаем мы в собеседованиях Кассиана (22), что древние управители и наставители монашества прилежно занимались изучением и установлением причин различных сновидений» (Legimus enim apud Cassianum in collatione 22 veteres illos monachorum magistros et rectores, in perquirendis, et excutiendis quorundam somniorum causis, diligenter esse versatos, с. 142). Перерий классифицировал сновидения следующим образом: «Многие [из них] суть естеством данные, иные — человеческие, а иные же — божественные» (…multa sunt naturalia quaedam humana, nonnulla etiam divina, с. 145). Имеются четыре причины сновидений: 1) телесные воздействия; 2) неистовое смятение ума вследствие любви, надежды, страха или ненависти (с. 126); 3) власть и хитроумие демона, то есть языческого божества или христианского дьявола: «Ибо способен демон владеть естественными событиями, коим надлежит воспоследовать по определенным причинам; ведомо ему, в былом и в настоящем, все, что сокрыто для людей, и он внушает людям это знание посредством снов» (Potest enim daemon naturales effectus ex certis causis aliquando necessario proventuros, potest quaecunque ipsemet postea facturus est, potest tam praesentia, quam praeteria, quae hominibus occulta sunt, cognoscere, et hominibus per somnium indicare, с. 129). По поводу диагностики демонических сновидений автор замечал: «Можно выявить, каковые сны посылаются демоном, и первее всего это частые сновидения, в коих сообщается о грядущем или тайном, постижение чего не сулит выгоды ни себе, ни прочим, лишь тешит суетную гордыню мелочным знанием или вовсе побуждает к причинению кому-либо зла» (Coniectari potest, quae somnia missa sint a daemone: primo quidem, si frequenter accidant somnia significantia res futuras, aut occultas, quarum cognitio non ad utilitatem, vel ipsius, vel aliorum, sed ad inanem curiose scientiae ostentationem, vel etiam ad aliquid mali faciendum conferat, с. 130); 4) сновидения, ниспосланные Богом. О признаках божественной природы сновидений говорится так: «…из значения явленного во сне, и особенно во сне, становится ведомым человеку то, что позволено ему знать лишь с Божьей помощью и по милости Господней. Таковы эти познания, что среди богословов оные зовутся предвосхитимыми событиями грядущего, а также тайны сердец, сокровенно укрытые от всякого человеческого понимания; затем еще те наивысшие для нашей веры таинства, каковые заповеданы лишь тому, кто приходит к ним Божьим попущением… Все божественное раскрывается первее всего обретением некоего просветления и устремлением души, коими Бог озаряет наш разум, наставляет нашу волю и внушает сновидцу уверенность в истинности и неоспоримости такого сна; человек, узревший подобный сон, ясно осознает и не колеблясь сомнений признает за Господом честь творения, в каковое он жаждет верить и каковому надлежит верить без малейшего сомнения» (ex praestantia rerum, qua per somnium significatur: nimirum, si ea per somnium innotescant homini, quorum certa cognitio, solius Dei concessu ac munere potest homini contingere, huiusmudi [sic] sunt, quae vocantur in scolis Theologorum, futura contingentia, arcana item cordium, quaeque intimis animorum inclusa recessibus, ab omni penitus mortalium intelligentia oblitescunt, denique praecipua fidei nostrae mysteria, nulli, nisi Deo docente manifesta… Deinde, hoc ipsum ‹divinum esse› maxime declarator interiori quadam animorum illuminatione atque commotione, qua Deus sic mentem illustrat, sic voluntatem afficit, sic hominem de fide et autoritate eius somnii certiorem facit, ut Deum esse ipsius auctorem, ita perspicue agnoscat, et liquido iudicet, ut id sine dubitatione ulla credere, et velit, et debeat, с. 131). Поскольку демон, как было сказано выше, тоже способен посылать сновидения, точно предсказывающие будущие события, автор в подкрепление своих рассуждений добавляет цитату из Григория Великого[21] (Dialog. Lib. IV. Cap. 48): «Святые мужи различают мнимости и откровения, голоса и отголоски видений посредством внутреннего чутья, ибо надлежит им знать, что воспринимается от доброго духа, а что претерпевают от обманщика. Ведь не проявляй разум человеческий такой осмотрительности, то погряз бы он в обилии суетности из-за духа-обманщика, который норовит порою предречь многие события правдиво, дабы восторжествовать потом и пленить душу человеческую той или иной ложью» (Sancti viri… inter illusiones, atque revelationes, ipsas visionum voces et imagines, quondam intimo sapore discernunt, ut sciant quid a bono Spiritus percipiant, et quid ab illusore patiantur. Nam si erga haec mens hominis cauta non esset, per deceptorem spiritum, multis se vanitatibus immergeret, qui nonnunquam solet multa vera praedicere, ut ad extremum valeat animam ex una aliqua falsitate laceare, с. 132). Кажется, что это желанная защита от той неопределенности, что возникает при сновидениях, связанных с «наивысшими для нашей веры таинствами». Афанасий в жизнеописании святого Антония показывает, насколько умело бесы предсказывают грядущие события[22]. Согласно тому же автору, бесы иногда предстают даже монахами, распевающими псалмы, читают вслух Библию, отпускают едкие замечания о моральном облике братии, которую хотят ввести в соблазн[23]. Впрочем, Перерий как будто доверял собственным выводам и продолжал так: «Природный светоч нашего разума позволяет нам ясно опознавать истинность основных первоначал, каковые тем самым постигаются нами непосредственно, без всяких доказательств, а в сновидениях, ниспосланных Господом, божественный свет проливается в наши души и приносит понимание, в силу коего мы верим, что сны сии истинны и исходят от Всевышнего» (Quemadmodum igitur naturale mentis nostrae lumen facit non evidenter cernere veritatem primorum principiorum, eamque statim citra ullam argumentationem, assensu nostro complecti: sic enim somniis a Deo datis, lumen divinum animis nostris affulgens, perficit, ut ea somnia, et vera et divina esse intelligamus, certoque credamus). Перерий избегал спорного вопроса о том, почему всякое несокрушимое убеждение, полученное во сне, обязательно является доказательством божественного происхождения сновидения, и просто принимал как данность, что сновидения такого рода естественным образом соотносятся с «высшими таинствами». Гуманист Каспар Пейцер в своем «Толковании к основным видам гаданий» высказывался по данному поводу значительно четче и сдержаннее: «Те сны исходят от Всевышнего, каковые согласно Святому Писанию ниспосылаются с горних высот людям, но не всем и каждому, не всем, кто домогается откровений и ожидает приобщения к оным исключительно в силу своего упования, а святым отцам и пророкам по Божьему выбору и Его милости. Эти сновидения повествуют вовсе не о легких свершениях, не о мелочных сиюминутных делах, но о Христе, о главенстве церкви, о царствах и благоустройстве оных, также о прочих дивных событиях, и к таким снам Господь непременно присовокупляет точные свидетельства, вроде дара понимания, из чего становится очевидным, что противиться этим снам грешно, что снятся они не случайно, порождаясь в природе, но вызревают Божьим попущением» (Divina somnia sunt, quae divinitus immissa sacrae literae affirmant, non quibusvis promiscue, nec captantibus aut expectantibus peculiares αποκάλυψηισ sua opinione: sed sanctis Patribus et Prophetis Dei arbitrio et voluntate nec de levibus negociis, aut rebus nugacibus et momentaneis, sed de Christo, de gubernatione Ecclesiae, de imperiis, et eorundem ordine, de aliis mirandis eventibus: et certa his semper adidit Deus testimonia, ut donum interpretations et alia, quo constare non fernere ea objici neque ex natura nasci, sed inseri divinitus, Commentarius de praecipuis generibus divinationum, с. 270). Крипто-кальвинизм[24] Пейцера наглядно проявляется в этих словах, особенно если сравнить их с «естественным богословием» его католических современников. Возможно, замечание Пейцера по поводу «откровений» являлось каким-то еретическим новшеством. Во всяком случае, в следующем абзаце, где речь идет о somnia diabolici generis (снах дьяволических), он писал, что есть сновидения, которые «дьявол ныне посылает анабаптистам, а во все времена эти сны снились исступленным и прочим фанатикам…» (quaeque nunc Anabaptistis et omni tempore Enthusiastis et similibus fanaticis… ‹diabolus exhibet›, с. 270). Перерий же с большей проницательностью и пониманием человеческой природы посвятил отдельную главу вопросу, какому именно человеку подобает верно истолковывать сновидения (с. 145 и далее). Исходно он делал вывод, что рассмотрению подлежат важные сны. Процитирую его слова: «Наконец остановимся на том, способны ли сновидения, зачастую нас беспокоящие и побуждающие к злым деяниям, приходить к нам от дьявола, а также на том, верно ли, что сны, каковые нас воодушевляют и направляют к добру, будь то безбрачие, щедрость в подаяниях или приобщение жизни в вере, внушаются нам Господом; признавать сие есть удел не того, кто склонен к суевериям, а мужа верующего, разумного, ревностного, озабоченного своим спасением» (Denique somnia quae nos saepe commovent, et incitant ad flagitia, considerare num a daemone nobis subjiciantur, sicut contra, quibus ad bona provocamur et instigamur, veluti ad caelibatum, largitionem eleemosinarum, et ingressum in religionem, ea ponderari num a Deo nobis missa sint, non est superstitiosi animi, sed religiosi, prudentis, ac salutis suae satagentis, atque solliciti, с. 143). Только глупцы станут обращать внимание на прочие — пустопорожние — сны. Во второй главе Перерий давал ответ — никто не должен и не может истолковывать сны «без вдохновения свыше и без Господнего промысла», ибо «кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем. Так и Божьего никто не знает, кроме Духа Божия». Это утверждение, само по себе в высшей степени истинное, передает искусство толкования сновидений в руки лиц, кто ex officio (по обязанностям) наделен donum spiritus sancti (даром Святого Духа). Очевидно, впрочем, что автор-иезуит не мог вообразить descensus spiritus sancti extra ccclesiam (сошествия Святого Духа вне церкви).

Признавая, что некоторые сновидения и вправду ниспосланы Божеством, церковь, тем не менее, отнюдь не склонна сколько-нибудь серьезно относиться к сновидениям (более того, отвращается от них), но все же заявляет, что отдельные сны могут непосредственно содержать откровение. Иными словами, изменения психической установки за последние столетия — по крайней мере, с этой точки зрения — отчасти приемлемы для церкви, которая в целом одобряет упадок прежней интроспективной установки, подразумевавшей пристальное внимание к сновидениям и внутреннему опыту.

33 Протестантизм, обрушивший столько стен, ранее тщательно воздвигнутых церковью, мгновенно испытал на себе разрушительные и схизматические воздействия индивидуального откровения. Едва догматическая ограда пала, едва ритуалы утратили свою силу и власть, как человеку пришлось столкнуться с внутренним опытом один на один — без защиты и наставничества догматов и ритуалов, то есть без самой квинтэссенции как христианского, так и языческого религиозного опыта. Протестантизм, по сути, лишился и всех тонкостей традиционного христианства, от мессы и исповеди до большей части литургии и пастырского рвения служителей культа.

34 Следует подчеркнуть, что это суждение не является оценочным и не должно считаться таковым. Я лишь перечисляю факты. Протестантизм при этом придал дополнительный авторитет Библии как заместителю утраченного церковного авторитета. Но, как показала история, некоторые библейские тексты возможно истолковывать множеством способов, а научная критика Нового Завета не слишком-то способствовала распространению веры в божественность Священного Писания. Под влиянием так называемого научного просвещения огромная масса образованных людей либо покинула церковь, либо сделалась глубоко к ней равнодушной. Будь они все скучными рационалистами или невротичными интеллектуалами, от этой потери можно было бы отмахнуться. Но многие из них вполне религиозны по своим убеждениям, хотя и отвергают существующие ныне формы вероучения. Иначе трудно объяснить удивительное воздействие движения Бухмана[25] на более или менее образованные протестантские слои населения. Католик, повернувшийся спиной к церкви, обычно склоняется к атеизму, тайно или совершенно открыто, тогда как протестант, по возможности, присоединяется к какому-либо сектантскому порыву. Абсолютизм католической церкви как будто требует столь же абсолютного отрицания, в то время как протестантский релятивизм допускает различные вариации.

35 Может показаться, что я чрезмерно углубился в историю христианства исключительно ради того, чтобы объяснить предрассудки по поводу сновидений и индивидуального внутреннего опыта. Но сказанное выше могло бы стать частью моей беседы с упомянутым пациентом, страдающим от рака. Я бы сказал ему, что лучше принять навязчивые мысли всерьез, нежели считать их патологической бессмыслицей. Это означало бы признать за теми мыслями свойство диагностического суждения, усмотреть в них тот факт, что в психике, которая реально существует, возникли некие затруднения, обретшие материальную форму растущей раковой опухоли. Пациент наверняка спросил бы: «А почему она растет?» Я бы ответил, что не знаю, поскольку у меня действительно нет содержательного ответа. Хотя, как уже отмечалось ранее, это безусловно компенсаторное или дополняющее бессознательное развитие, о его специфической природе и содержании пока ничего не известно. Это спонтанное проявление бессознательного, основанное на содержании, которого мы не сможем обнаружить в сознании.

36 Тогда мой пациент, конечно, пожелает узнать, каким образом я рассчитываю добраться до этого содержания, порождающего навязчивые мысли. Я сообщу ему, рискуя изрядно шокировать, что необходимые сведения нам предоставят его сновидения. Мы станем рассматривать их так, словно они поступают из источника, наделенного умом, целесообразностью и даже как бы личностным началом. Это, без сомнения, смелая гипотеза, своего рода авантюра, поскольку мы предполагаем всецело довериться давно дискредитированной сущности — психике, — само существование которой по-прежнему отвергается многими современными психологами и философами. Знаменитый антрополог, которому я изложил свой метод рассуждения, сделал типичное замечание: «Все это, конечно, очень интересно, но опасно». Да, я признаю, что это опасно — ничуть не менее, чем сам невроз. Желание избавиться от невроза вообще подразумевает готовность идти на риск. Без известного риска любая попытка что-либо совершить обречена на провал, уж это слишком хорошо нам известно. Хирургическая операция по удалению раковой опухоли тоже рискованна, но такие операции все-таки выполняют. Я частенько испытываю искушение подсказать пациентам, чтобы они, ради лучшего понимания, воображали психическое как некое «тонкое» тело (subtle body), в котором могут произрастать столь же «тонкие» опухоли. Суеверная убежденность в том, что психика невообразима и потому ничтожнее дуновения ветра — равно как и уверенность в том, что она есть некая более или менее интеллектуальная система логических понятий — настолько велика, что люди попросту не осознают определенных содержаний и мнят их несуществующими. Они не доверяют и сомневаются в достоверности функционирования психики за пределами сознания, а сновидения считают всего-навсего смехотворными измышлениями. В этих условиях моя теория вызывает наихудшие подозрения. Мне и вправду приходилось выслушивать немало всевозможных доводов против смутных призраков сновидений.

37 Однако в сновидениях мы обнаруживаем, даже без глубокого анализа, те самые конфликты и комплексы, существование которых устанавливается с помощью ассоциативных тестов. Более того, эти комплексы образуют неотъемлемую часть существующих неврозов. Следовательно, мы располагаем вескими основаниями считать, что сновидения способны, по крайней мере, снабдить нас таким же запасом сведений о содержании невроза, что и ассоциативный тест. (Вообще-то сведений от них гораздо больше, чем от тестов.) Симптом подобен ростку над землей, но основная часть растения — это широко раскинутая сеть подземных корней. Эта корневая сеть отражает содержание невроза, объединяет в нечто целое комплексы, симптомы и сновидения. Мы с полным основанием можем утверждать, что сновидения отображают именно эти, так сказать, подземные психические процессы. Если получится к ним подобраться, мы доберемся буквально до «корней» болезни.

38 Так как в мои намерения не входит подробное рассмотрение психопатологии неврозов, далее я хочу остановиться на другом случае как примере воздействия сновидений, которые открывают неизвестные внутренние факты психики и содержание этих фактов. Теперь сновидцем будет еще один интеллектуал, человек поразительных умственных способностей и блестяще образованный. Будучи невротиком, он обратился ко мне за помощью, поскольку чувствовал, что невроз становится непреодолимым и медленно, но верно разъедает его душу. К счастью, интеллектуальная целостность его ума еще не пострадала, и он мог свободно пользоваться своим острым интеллектом. По этой причине я поручил ему самому наблюдать и записывать свои сновидения. Его сны не анализировались и не объяснялись, лишь много позже мы приступили к анализу, а потому сновидения, о которых я сейчас поведаю, не содержат ни малейших внешних влияний. Они отражают совершенно естественную последовательность событий, лишенную чужого вмешательства. Пациент не брал в руки ни единой книги по психологии как таковой, не говоря уж об аналитической психологии.

39 Поскольку последовательность состоит из четырехсот с лишним сновидений, я вряд ли смогу передать общее впечатление об этом материале; зато опубликовал в другом месте подборку из семидесяти четырех снов этого пациента, содержавшую мотивы, вызывающие значительный религиозный интерес[26]. Следует заранее отметить, что сновидец был по воспитанию католиком, но уже отошел от веры и нисколько не интересовался религиозными вопросами. Он принадлежал к тем интеллектуалам, приверженным научной точке зрения, которые приходят в изумление, когда кто-либо пытается их озадачить богословскими рассуждениями. Если предполагать, что бессознательное обладает психическим бытием, независимым от сознания, то случай нашего сновидца может вызывать особый интерес — разумеется, при том условии, что мы не ошибаемся, усматривая религиозность в характере отдельных сновидений. Если же превозносить исключительно сознание и не наделять бессознательное способностью к независимому бытию, будет крайне любопытно выяснить, выводимы ли материалы сновидений из содержаний сознания. Допуская, что факты могут благоприятствовать гипотезе о бессознательном, мы сможем использовать сновидения в качестве источника сведений о возможных религиозных устремлениях бессознательного.

40 Нелепо ожидать от сновидений непосредственного отношения к религии. Однако среди четырехсот снов нашего пациента были два, явно религиозных по значению. Я приведу далее описание, составленное самим сновидцем.

Во всех домах есть нечто театральное, словно они — декорации к спектаклю. Кто-то упоминает по имени Бернарда Шоу. Пьесу должны сыграть в отдаленном будущем. На нескольких домах вывеска с надписью на немецком и английском:

«Это вселенская католическая церковь.

Это церковь Господа.

Все, чувствующие себя орудиями Господа, могут войти».

Внизу приписка мелкими буквами: «Эта церковь основана Иисусом и Павлом», словно некая фирма похваляется своей долгой историей.

Я говорю приятелю: «Давай зайдем, посмотрим». Он отвечает: «Не понимаю, зачем стольким людям собираться вместе, чтобы мыслить о вере». Я возражаю: «Ты протестант, потому и не понимаешь». Какая-то женщина одобрительно кивает. Далее я вижу что-то вроде листовки на стене церкви. Там написано:

«Солдаты!

Когда ощутите над собою власть Всевышнего, избегайте говорить с Ним напрямую. Господь не внемлет словам. Еще мы настоятельно советуем не вступать в обсуждения Господних признаков и качеств. Это бесполезно, ведь все ценное и важное невыразимо.

Подпись: Папа *** (имя не разобрать)».

Мы входим в храм. Обстановка внутри напоминает мечеть, собственно, очень похоже на Святую Софию[27]. Скамей нет, отчего возникает впечатление обширного пространства; образов тоже нет, только обрамленные тексты на стенах (как будто отрывки из Корана[28]). Один текст гласит: «Не льсти благодетелю своему». Та самая женщина, что ранее одобрительно мне кивала, ударяется в слезы и говорит: «Тут ничего не осталось!» Я отвечаю: «По-моему, все в порядке», но женщина исчезает. Сначала я стою прямо перед колонной, которая застилает взор, затем меняю местоположение и вижу толпу людей. Я не принадлежу к ним, стою отдельно, зато они видны мне очень хорошо, и я ясно различаю их лица. Они поют хором: «Мы признаем власть Всевышнего, и Царство небесное внутри нас». Они повторяют эту фразу трижды, самым торжественным образом. Начинает играть орган, хор поет фугу Баха и хорал. Но слов не разобрать, только красивое пение, изредка прорываются и повторяются следующие слова: «Все остальное на бумаге» (это означает, по-видимому, что оно не вызывает во мне живого отклика). Когда хорал стихает, начинается наиболее радостная (gemütlich) часть службы, как если бы мы попали на студенческую встречу. Люди кругом веселятся и держатся на равных. Мы ходим по храму, разговариваем, приветствуем друг друга, подается вино (из запасов епископа) и другие напитки. Пьют за здравие церкви, а затем, словно выражая всеобщую радость по поводу пополнения общины новыми членами, из громкоговорителя звучит мелодия в стиле регтайм с припевом: «Карл сегодня с нами, с нами». Священник объясняет мне: «Эти развлечения, пусть они слегка мирские, официально признаны и разрешены. Мы должны отчасти приспосабливаться к американским методам. С такой многочисленной паствой, как у нас, это неизбежно. Но наше принципиальное отличие от американских церквей в том, что мы старательно блюдем антиаскетические меры». Тут я просыпаюсь с чувством огромного облегчения.

41 Как известно, имеются многочисленные работы по феноменологии сновидений, но лишь немногие из них затрагивают психологию сна. Причина понятна: психологическое истолкование сновидений — дело крайне деликатное и рискованное. Фрейд предпринял смелую попытку прояснить запутанность психологии сновидений посредством методов, которые он усвоил в области психопатологии[29]. Как бы я ни восхищался дерзостью этой попытки, согласиться с его методом и полученными результатами я не в силах. Фрейд видит в сновидении ширму, за которой тщательно что-то скрывается. Несомненно, невротики стараются скрыть все неприятное, возможно, ничуть не меньше, чем нормальные люди. Вопрос в том, применима ли эта категория к такому нормальному и распространенному явлению, как сновидение. Лично я сомневаюсь в том, что сон есть нечто иное, нежели то, чем он кажется. Скорее, я готов сослаться на другой иудейский источник — на Талмуд, — где говорится, что сон содержит собственное толкование. Иными словами, я принимаю сон как таковой. Сновидение — настолько сложный и запутанный предмет, что я не решился бы выдвигать догадки о его возможных значениях и склонности обманывать сновидцев. При этом сон — явление естественное, нет никаких оснований видеть в нем некое хитроумное приспособление, призванное сбивать нас с толка. Он приходит, когда сознание и воля в значительной степени угасают. Кажется, что это естественный продукт, часто встречаемый не только у невротиков. Более того, мы знаем так мало о психологии сновидений, что требуется предельная осторожность, когда в объяснение сновидений привносятся некие чуждые им элементы.

42 По всем перечисленным причинам я склонен полагать, что разбираемое нами сновидение действительно говорит о религии и может считаться религиозным. Поскольку этот сон обладает внятной и хорошо проработанной структурой, он предполагает некую логику и определенную интенцию, то есть в него заложена значимая мотивация, которая находит непосредственное выражение в содержании сновидения.

43 Первая часть сна представляет собой очевидное высказывание в пользу католической церкви. Заявленная протестантская точка зрения, будто религия есть индивидуальный опыт, отвергается сновидцем. Вторая часть сна, более схожая с гротеском, как бы приспосабливает церковь к решительно мирской точке зрения и заканчивается утверждением в пользу антиаскетической жизни — каковую не могла и не стала бы поддерживать настоящая церковь. Тем не менее священник, во сне отрицающий аскезу, словно возводит это утверждение в принцип. Одухотворенность и сублимация — это сугубо христианские принципы, и всякая попытка утверждать иное равносильна богохульному язычеству. Христианство никогда не было по-настоящему мирским и никогда не взирало благосклонно на винопитие или чревоугодие; более чем сомнительным выглядит и приобретение джазовой музыки как части литургии. «Веселые» люди, «на равных» беседующие друг с другом (более или менее по-эпикурейски), напоминают об идеале античной философии, скорее неприятном для современного христианина. При этом в обеих частях сновидения подчеркивается важность многолюдия паствы (толпы) в храме.

44 Таким образом, католическая церковь, при всей ее неоспоримой возвышенности, выступает как бы в паре со странной языческой точкой зрения, которая совершенно несовместима с фундаментальной установкой христианства. Причем фактическая их несовместимость не явлена в сновидении прямо. Она как бы замалчивается «радостной» обстановкой, в которой опасные противоречия затемняются и будто расплываются. Протестантское воззрение на индивидуальное взаимоотношение с Богом здесь поглощается массовой организацией и соответствующим ей коллективным религиозным чувством. Настоятельность упоминаний о толпе наряду с «насаждением» языческого идеала видятся любопытными параллелями к реальным событиям в нынешней Европе. Все дивятся языческим наклонностям в современной Германии, потому что никто не знает, как истолковать дионисийский опыт Ницше. Ницше — всего один из тысяч и миллионов немцев, еще не родившихся, в чьем бессознательном тевтонский кузен Диониса, а именно — Вотан — обрел бытие в годы Великой войны[30]. В сновидениях немцев, которых я лечил в ту пору, мне ясно открывалась грядущая вотановская революция, и в 1918 году я опубликовал статью, в которой указал на особого рода ход мысли, характерный для Германии[31]. Эти немцы, конечно, не изучали ницшевский текст «Так говорил Заратустра» и, безусловно, не были теми молодыми людьми, которые возродили языческие жертвоприношения овец, ничего не ведая об опыте Ницше[32]. Поэтому они называли своего бога Вотаном, а не Дионисом. В биографии Ницше найдутся неопровержимые доказательства того, что изначально он подразумевал под богом на самом деле Вотана, однако, будучи филологом и живя в семидесятых — восьмидесятых годах девятнадцатого столетия, называл его Дионисом. Если смотреть со сравнительной точки зрения, у этих богов и вправду немало общего.

45 В сновидении моего пациента не найти открытого возражения против коллективного чувства, массовой религии или язычества, за исключением реплики приятеля-протестанта, который, впрочем, быстро умолк. Наше внимание при этом привлекает любопытное обстоятельство, когда некая незнакомая женщина первоначально поддерживает славословие католицизму, а затем внезапно ударяется в слезы, говорит: «Тут ничего не осталось!» — и безвозвратно исчезает.

46 Кто эта женщина? Для сновидца это расплывчатая и неведомая личность, но, когда сон ему снился, он уже был хорошо с нею знаком — как с «неведомой дамой», которая часто появлялась в предшествующих сновидениях.

47 Поскольку эта фигура играет важную роль в мужских сновидениях, у нее имеется техническое обозначение — «Анима»[33], отсылающее к тому факту, что с незапамятных времен человек в мифах неизменно выражал идею о сосуществовании мужского и женского в одном теле. Психологические интуиции такого рода обычно проецировались в форме божественной сизигии (двоичности) или в представлении о гермафродитической сушности творца[34]. Эдуард Мэйтленд, биограф Анны Кингсфорд, делится в наши дни внутренним опытом постижения бисексуальной природы божества[35]. Также вспомним герметическую философию с ее внутренним человеком[36] — гермафродитом и андрогином, homo Adamicus (человеком адамическим), который, «представая в мужской форме, всегда носит в себе Еву, т. е. жену свою, скрытую в его теле», как говорится в средневековом комментарии к «Герметическому золотому трактату» (Hermetis Tractatus Aureus)[37].

48 Предположительно, Анима есть психическое представление меньшинства женских генов в мужском теле. Это тем более вероятно, что она вовсе не встречается среди образов женского бессознательного. Зато имеется фигура, играющая равнозначную роль, но это не женский, а мужской образ. Этот мужской образ в психологии женщины получил название «Анимус»[38]. Типичнейшим проявлением обеих фигур выступает явление, издавна известное как «враждебность» (animosität). Анима обусловливает аналогичное поведение и настроение, тогда как Анимус порождает раздражающие банальности и неразумные суждения. Обе фигуры часто встречаются в сновидениях. Как правило, они олицетворяют бессознательное и придают ему специфически неприятный и вызывающий раздражение характер, которого бессознательное само по себе лишено. Эти отрицательные качества появляются только в указанных фигурах, когда те начинают воздействовать на сознание. Будучи лишь частичными личностями, они воплощают низших женщину и мужчину — отсюда и раздражающее их воздействие. Мужчина под этим воздействием становится подвержен внезапным переменам настроения, а женщина ввязывается в споры и высказывает совершенно неуместные мнения[39].

49 Негативная реакция Анимы в сновидении о церкви указывает на то, что женское начало сновидца, его бессознательное, расходится с сознательной установкой. Несогласие начинается с текста на стене: «Не льсти благодетелю своему», ведь сновидец этот текст одобряет. Смысл текста кажется достаточно здравым, поэтому возникает недоумение по поводу отчаяния незнакомой женщины. Не углубляясь более в эти загадки, удовлетворимся на время тем фактом, что налицо противоречие в сновидении и что очень важное меньшинство покидает нас с явным протестом и не обращает более внимания на происходящее.

50 Из сновидения мы можем сделать вывод, что бессознательное функционирование ума сновидца достигает довольно-таки грубого компромисса между католицизмом и языческой joie de vivre[40]. Плод бессознательного не выражает явно какой-либо точки зрения или окончательного мнения. Это, скорее, драматическое представление акта размышления. Можно было бы, пожалуй, высказать его следующим образом: «Что там такое со всей этой религией? Ты ведь католик, не так ли? Разве тебе этого недостаточно? Какой еще аскетизм? Конечно, даже церковь должна немного приспосабливаться — кино, радио, душевные беседы за чаем и так далее; почему бы не отведать церковного вина и не повеселиться?» Но по какой-то неизвестной причине эта загадочная женщина-помеха, хорошо известная по многим прежним снам, кажется глубоко разочарованной и уходит.

51 Должен признаться, что я симпатизирую в данном случае Аниме. Компромисс тут явно поверхностный и, если угодно, дешевый, он характерен для сновидца и для многих других людей, не слишком приверженных религии. Моего пациента религия нисколько не заботит, он вовсе не ожидал, что вопросы веры вдруг станут его касаться. Ко мне его привела серьезная душевная драма. Будучи интеллектуалом и человеком в высшей степени рациональным, он внезапно осознал, что эта установка ума и его философия жизни полностью бесполезны перед лицом невроза и деморализующих сил. Во всем своем мировоззрении он не сумел найти ничего, что помогло бы ему вновь овладеть собой в достаточной степени. Он оказался, по сути, в ситуации человека, которого покинули лелеемые доселе убеждения и идеалы. Ничуть не удивительно, что в таком состоянии люди нередко возвращаются к религии своего детства в надежде обрести хоть какую-то помощь. Впрочем, со стороны пациента не было сознательной попытки или решения оживить прежние религиозные верования. Они ему просто снились, то есть его бессознательное воспроизводило некие своеобразные суждения о религии. Словно дух и плоть, вечные враги в христианском сознании, примирились друг с другом и отыскали любопытный способ смягчить взаимные противоречия. Духовное и мирское неожиданно составили единство, которое имело отчасти гротескный и даже комичный характер. Неумолимая суровость духа как будто ослабела под воздействием почти античного в своем облике веселья с вином и розами, как на пирах философов. Сновидение отражало духовную и одновременно мирскую обстановку, в которой острота морального конфликта притупилась, а душевные боль и расстройство были преданы забвению.

52 Если усматривать здесь исполнение желания, то следует говорить об осознанном действии, поскольку именно там пациент зашел слишком далеко. Он сам это понимал, ведь вино было одним из злейших его врагов. Сновидение, с другой стороны, стало безучастным отражением, представило картину выродившейся религии, испорченной мирскими страстями и влечениями толпы. Место нуминозности божественного опыта заняла религиозная сентиментальность, хорошо известная характеристика религии, утратившей свою жизненную загадочность. Легко понять, что такая религия неспособна помочь или возыметь какой-либо другой моральный эффект.

53 В целом сновидение, безусловно, было неблагоприятным для пациента, хотя частично в нем смутно просматривались и другие стороны, более позитивные по своей природе. Редко бывает так, чтобы сновидения оказывались исключительно позитивными или негативными. Как правило, в них присутствуют обе стороны, но одна обычно преобладает над другой. Понятно, что такого рода сон обеспечивает психолога достаточным количеством материала для постановки вопроса о религиозной установке. Будь в нашем распоряжении только этот сон, то глубинное его значение мы едва ли могли бы раскрыть; по счастью, у нас имеется целая последовательность сновидений, указывающих на особое место религиозности. Лично я никогда, если не препятствуют обстоятельства, не берусь толковать единичные сны, ибо знаю, что обыкновенно сновидения составляют последовательности. При наличии непрерывности в нашей сознательной жизни — и вопреки тому факту, что ее регулярно прерывает сон — возможна, как видится, и непрерывность бессознательных процессов, причем более устойчивая даже, чем сознательная. Во всяком случае, мой опыт подсказывает, что сновидения суть «мостки» к цепи бессознательных событий. Желая пролить свет на глубинные основания данного сновидения, мы должны вернуться к последовательности снов и установить точное положение этого сна в серии из четырехсот сновидений.

54 Тогда мы обнаружим, что этот сон вклинивается между двумя другими сновидениями, имеющими печальный (unheimlichen) характер. Предшествующий сон рассказывает о собрании множества людей на какой-то церемонии явно магического свойства — ее цель состояла в «воссоздании гиббона». Последующий же сон связан со сходной темой — с магическим преображением животных в человеческих существ[41].

55 Оба сна крайне неприятны и чрезвычайно обеспокоили пациента. В сновидении, где присутствует церковь, все как бы протекает на поверхности и отражает мнения, которые при иных обстоятельствах могли быть выражены сознательно, но эти два сна смущают и кажутся чуждыми, а эмоциональное их воздействие таково, что сновидец по возможности хотел бы ничего подобного не видеть. Строго говоря, смысл второго сновидения вполне ясен: «Если убежишь, то все пропало». Это замечание любопытным образом совпадает со словами неведомой женщины: «Тут ничего не осталось». Мы можем из сказанного выше предположить, что сон с церковью был попыткой бегства от других сновидений, наделенных куда более глубоким значением. Эти значения являлись в снах накануне сновидения с церковью и после него.

2 Догматы и естественные символы

56 Первое из наших сновидений — то, которое предшествовало сну о церкви, — повествует о церемонии воссоздания обезьяны. Разъяснить это описание внятно попросту невозможно без обилия подробностей, и потому я вынужден ограничиться следующим замечанием: «обезьяна» в данном случае означает инстинктивную личность сновидца[42], прежде полностью игнорируемую в пользу сугубо интеллектуальной установки сознания. В результате инстинкты и влечения берут верх и периодически нападают на сновидца, проявляясь в форме неконтролируемых эмоциональных вспышек. «Воссоздание обезьяны» подразумевает перестройку инстинктивной личности в рамках иерархии сознания. Такое воссоздание становится возможным только при существенных изменениях установки сознания. Наш пациент, вполне естественно, опасался своих бессознательных склонностей, поскольку до сих пор те обнаруживали себя в самом неблагоприятном виде. Следующий сон — с церковью — был попыткой найти убежище от этого страха и укрыться за религией. Третий сон, картина «преображения животных в людей», очевидным образом развивал содержание первого: ведь обезьяну воссоздавали с единственной целью — превратить ее далее в человеческое существо. Иными словами, пациенту пришлось претерпеть важные изменения, собрать воедино заново прежде расколотую инстинктивность, чтобы сделаться новым человеком. Современный разум начисто позабыл древние истины — будь то неизбежное старение и творение нового, духовное возрождение или прочие тому подобные старомодные «мистические нелепицы». Мой пациент, человек передовых взглядов, не раз испытывал панику, отчетливо сознавая, какую власть над ним обрели такие мысли. Он опасался сойти с ума, хотя две тысячи лет назад всякий приветствовал бы эти сновидения в радостной надежде на магическое возрождение и обновление жизни. Увы, современная установка побуждает взирать на прошлое свысока, видеть в нем только тьму предрассудков и скопище средневекового и первобытного легковерия; мы забыли, что храним живое прошлое, выражаясь образно, на нижних этажах в небоскребе рационального сознания. Без этих нижних этажей наш разум повис бы в воздухе. Неудивительно поэтому, что он беспокоится. Подлинная история человеческого сознания отражается вовсе не в ученых книгах — она хранится в текущей психической организации каждого индивидуума.

57 Впрочем, я должен признать, что идея обновления принимает облики, которые легко способны шокировать современный разум. Действительно, нам трудно, если вообще возможно, соединить образ «возрождения», как мы его понимаем, с картинами, предстающими в сновидениях. Но прежде, чем обратиться к намекам на это странное и неожиданное преображение, следует уделить внимание другому вполне и явно религиозному сновидению, на которое я мимоходом ссылался ранее.

58 Если сон с церковью возникает сравнительно рано в последовательности сновидений, то следующий принадлежит к позднейшим стадиям этой последовательности[43]. Вот его дословная запись.

Я подхожу к странному и торжественному зданию — «Дому собраний». В глубине горит множество свечей, расставленных так, что складывается диковинный узор из четырех стрел, устремленных вверх. Снаружи, у дверей дома, стоит какой-то старик. Люди заходят внутрь, не произнося ни слова, и замирают, как бы набираясь мужества. Старец у двери говорит о посетителях дома: «Когда выйдут, они уже очистятся». Я сам вхожу в дом и понимаю, что превосходно могу сосредоточиться. Слышится чей-то голос: «Твои деяния опасны. Религия — не налог, заплатив который ты можешь избавиться от женского образа, ибо от него избавиться невозможно. Горе тем, кто употребляет религию вместо другой стороны душевной жизни; они ошибаются и будут прокляты. Религия — не замена, ее надлежит добавить к другим активностям души как последнее звено ради окончательной завершенности. Из полноты жизни вынесешь ты свою религию и лишь тогда будешь благословлен!» Пока раскатисто звучит последняя фраза, я различаю отдаленную музыку, простые аккорды органа. Что-то напоминает мне вагнеровское «Заклинание огня»[44]. Покидая дом, я вижу пламенеющую гору и чувствую: «Огонь неутолимый есть святой огонь»[45].

59 Сновидение произвело на пациента глубочайшее впечатление. Для него это был важный и крайне содержательный опыт из разряда тех, что влекут за собой полную перемену в отношениях с жизнью и с человечеством как таковым.

60 Нетрудно усмотреть в этом сновидении параллели со сном о церкви. Правда, на сей раз храм превращается в обитель торжественности и сосредоточенности. Нет никаких указаний на литургию или иные известные атрибуты католической церкви — единственным исключением служат горящие свечи, расположенные в символической форме (последняя заимствована, думается, из католического культа[46]). Эти свечи составляют четыре пирамиды или стрелы, которые, по-видимому, предрекают заключительную картину пламенеющей горы. Отмечу, что число четыре регулярно встречается в снах пациента и играет очень важную роль. Священный огонь, по признанию самого пациента, связан со «Святой Иоанной» Бернарда Шоу. С другой стороны, неугасимое пламя — широко известный атрибут Божества, не только в Ветхом Завете, но и как allegoria Christi (аллегория Христова) в неканонической логии[47], упоминаемой в «Гомилиях» Оригена: «Сам Спаситель речет: кто поблизости от меня, тот подле огня; кто далек от меня, тому не узреть царства небесного» (Ait ipse salvator: qui iuxta me est, iuxta ignem est, qui longe est a me, longe est a regno)[48]. Со времен Гераклита жизнь мыслилась как вечно живой огонь; Христос же называл себя жизнью, и с учетом этого упомянутое неканоническое высказывание становится понятным. Толкование огня как «жизни» вполне укладывается в содержание сновидения, где подчеркивается «полнота жизни» как единственный легитимный источник религии. Четыре огненные стрелы тут почти превращаются в образ, в икону, обозначающую присутствие Божества (или равнозначной Ему идеи). В вероучении гностиков-варвелиотов четыре огня окружают Аутогена (Саморожденного, Несотворенного)[49]. Эта странная фигура соответствует, быть может, Моногену (Единорожденному) коптского гностицизма, если вспомнить Codex Brucianus, где Моноген тоже описывается через четвертичность.

61 Как я отмечал ранее, число четыре играет в этих сновидениях важную роль, неизменно отсылая к идее, родственной пифагорейскому Tetraktys (четверному состоянию)[50].

62 Quaternarium, или четвертичность, имеет длинную историю. Она появляется не только в христианской иконологии или в мистических видениях[51], но также занимает особое место в философии гностиков[52], далее этот образ пользовался почитанием на протяжении всех Средних веков и вплоть до восемнадцатого столетия[53].

63 В обсуждаемом сновидении четвертичность выступает как важнейшая составляющая религиозного культа, порожденного бессознательным[54]. Сновидец входит в «дом собраний» в одиночестве, а не с приятелем, как было в сновидении с церковью. Внутри он встречает старика, который уже являлся ему в более раннем сне, — как мудрец, указавший конкретное место, которому сновидец принадлежит. Старик разъясняет сущность культа как очистительного ритуала. Однако из текста сновидения не вполне понятно, о каком именно очищении идет речь и от чего нужно очиститься. Единственным фактическим ритуалом оказывается сосредоточение — по сути, медитация, ведущая к экстатическому явлению голоса «свыше». В этой последовательности сновидений такие голоса слышатся часто. Они всегда изрекают некие неоспоримые суждения или повеления, то поразительно здравомыслящие, то глубоко философские по смыслу. Обычно это заключительные суждения, слышимые под конец сна и, как правило, они настолько ясны и убедительны, что сновидец не находит против них никаких возражений. Эти суждения, можно сказать, носят характер истины, не подлежащей обсуждению, и потому их зачастую надлежит толковать как окончательный и убедительнейший вывод из долгого бессознательного размышления, которое охватывает множество доводов. Нередко голос принадлежит какой-то властной фигуре — военачальнику, капитану корабля, старому врачу и т. д. Порой, как в данном случае, слышится всего один голос, идущий как бы ниоткуда. Любопытно проследить, как этот интеллектуал и скептик воспринимает голос «свыше»: зачастую услышанные суждения ему были не по нраву, но все же он принимал их, не споря и даже со смирением. То есть голос, если отталкиваться от нескольких сотен подробно и тщательно записанных сновидений, выступал важным и даже определяющим представителем бессознательного. Поскольку этот пациент ни в коем случае не единственный среди тех, за кем я наблюдал и кому слышался голос в сновидениях (и в других специфических состояниях), обстоятельства вынуждают меня признать, что бессознательное временами способно проявлять разумность и целесообразность, намного превосходящие эти качества в сознательном уме. Не вызывает сомнений наличие основного религиозного феномена, который мы встречаем у человека, чья сознательная психическая установка очевидно обращена на явления, крайне далекие от так называемых религиозных. Схожие наблюдения мне доводилось делать во множестве других случаев, а потому я должен признать, что указанные факты надлежит толковать именно так, а не иначе. Часто приходится сталкиваться с возражением, что мысли, которые провозглашает этот голос, суть мысли самого индивидуума. Возможно, это и так, но собственной мыслью я называю только ту, которую сам помыслил (своими деньгами, кстати, я назову лишь те, которые сам заработал или получил их сознательно и законным путем). Если некто подарит мне деньги, вряд ли я скажу этому благодетелю: «Благодарю вас за мои деньги», хотя позже смогу уже заявить, что это мои деньги. Точно так же обстоит дело с голосом. Он дает мне какое-то содержание, в точности так, как друг делится своими соображениями. Было бы непорядочно и недостоверно считать, будто сказанное им — мои собственные мысли.

64 Вот причина, по которой я провожу различие между тем, что было произведено или приобретено мною благодаря собственным сознательным усилиям, и тем, что явно и безоговорочно порождается бессознательным. Кто-то может возразить, что так называемый бессознательный ум есть все же мой собственный, а потому подобное различение излишне. Но я не могу сказать с уверенностью, что бессознательный ум — это мой ум, ибо само понятие «бессознательное» предполагает, что я не осознаю его наличия. Вообще понятие «бессознательного» есть не более чем удобное допущение[55]. На деле же я совершенно не сознаю — иначе говоря, совсем не знаю, — откуда доносится этот голос. Я не только не могу воспроизвести это явление по своей воле, но и не в силах предугадать содержание сказанного. Посему будет самонадеянно считать фактор, порождающий этот голос, творением моего бессознательного или моего ума. Тот факт, что голос воспринимается нами в нашем сновидении, ничего не доказывает, поскольку мы также можем услышать уличный шум, который ни при каких условиях не захотим назвать своим.

65 Лишь в одном-единственном случае голос на законных основаниях можно назвать своим собственным — когда воспринимаешь свою сознательную личность частью целого, этаким меньшим кругом внутри большего. Мелкий банковский клерк, водя приятеля по городу, показывает ему здание банка со словами: «А вот мой банк», — он пользуется той же привилегией.

66 Можно предположить, что человеческая личность состоит из двух частей: во-первых, это сознание и все то, что оно охватывает; во-вторых, это бесконечно обширный хинтерленд бессознательной психики[56]. Что касается первой части, ее возможно более или менее четко определить и очертить, но когда мы говорим о цельной человеческой личности, необходимо признать ее неподверженность полному описанию или определению. Иными словами, обязательно найдется некая беспредельная и не поддающаяся определению часть каждой личности, поскольку личность включает в себя сознательную и наблюдаемую часть, однако не включает ряд факторов, существование которых мы вынуждены при этом предполагать, чтобы давать разумное объяснение наблюдаемым случаям. Эти-то неизвестные факторы и образуют то, что мы называем бессознательной частью личности.

67 О содержании этих факторов у нас нет ни малейшего представления, потому что для наблюдения доступны только последствия их воздействия. Мы можем предполагать, что им свойственна психическая природа, сопоставимая с природой содержаний сознания, но полной уверенности здесь быть не может. А едва мы воображаем такое сходство, уже трудно удержаться от следующего шага в развитии идеи. Раз содержания психического осознаваемы и воспринимаются лишь при ассоциации с эго, значит, явление голоса «свыше», наделенного выраженным личностным характером, также может быть обусловлено неким центром — таким, который не тождественен нашему сознательному эго. Подобные рассуждения допустимы, если признать эго подчиненным — или включенным — в сверхсамость, то есть в центр обобщенной, беспредельной и неопределимой психической личности[57].

68 Я не стремлюсь использовать философские доводы, развлекающие публику своей сложностью и непонятностью. Кому-то мои доказательства могут показаться чрезмерно глубокомысленными, зато они, по крайней мере, представляют собой честную попытку осмыслить наблюдаемые факты. Проще говоря, можно сказать следующее: поскольку мы не обладаем всеведением, практически любой опыт, факт или объект содержит в себе нечто неизвестное. Посему, если рассуждать о всеобщности опыта, само слово «всеобщность» может применяться лишь к сознательной части этого опыта. А так как мы не в состоянии допустить, что наш опыт охватывает всю цельность объекта, то очевидно, что абсолютная всеобщность должна по необходимости включать в себя и ту часть, которая не подверглась переживанию и осознанию. Сказанное верно, как я уже отмечал, относительно всякого опыта, в том числе психического, где абсолютная всеобщность охватывает больше пространства, нежели только сознание. Иными словами, психика не является исключением из общего правила, по которому мироздание познаваемо ровно в той степени, в какой это позволяет наша психическая организация.

69 Мои психологические исследования вновь и вновь показывают, что определенные содержания психического исходят от чего-то, более глубинного и полного, чем сознание. Это нечто нередко обладает «высшими» прозрениями и знаниями, нередко производит анализ более высокого порядка, чем под силу выполнить сознанию. У нас имеется для таких явлений подходящее слово — интуиция. Употребляя это слово, большинство людей испытывают приятное ощущение, как будто они сумели что-то себе объяснить. При этом упускается из вида тот факт, что нельзя осуществлять интуицию; наоборот, она всегда приходит к человеку, которого посещают предчувствия. Интуиция случается сама по себе, а человек просто ее улавливает, если он достаточно сметлив и ловок.

70 Потому-то голос «свыше» во сне со священным домом я объясняю как творение более цельной и совершенной личности, частью которой является сознательное «Я» сновидца. Я утверждаю, что именно здесь кроется причина того, что голос выказывает такую проницательность и ясность мысли, превосходящие фактическое сознание сновидца. Это превосходство и есть причина безусловного верховенства, ощущаемого за голосом во сне.

71 Как ни удивительно, в сообщениях голоса содержится своеобразная критика установок сновидца. Во сне с церковью он пытался примирить две стороны жизни посредством некоего грубого компромисса. Как мы знаем, неизвестная женщина, иначе Анима, не согласилась с ним и ушла. В другом сновидении голос как будто занял место Анимы и не просто воспроизвел ее эмоциональный протест, а властно поведал о двух типах религии. Согласно этим словам, сновидец склонен использовать религию как замещение «образа женщины», если вспомнить изложение сна. Под «женщиной» подразумевается Анима. Это подтверждается следующей фразой, которая отмечает, что религия используется как заменитель «другой стороны душевной жизни». Анима есть та самая «другая сторона», как я уже объяснял; она олицетворяет женское начало, скрытое за порогом сознания, то есть принадлежащее бессознательному. Следовательно, критику можно понять так: «Ты обращаешься к религии, чтобы бежать от собственного бессознательного. Ты используешь ее как замену части своей душевной жизни. Но религия — это плод и обретение полноты жизни, содержащей обе стороны».

72 Скрупулезное сопоставление содержания этого сна с другими сновидениями той же последовательности безошибочно показывает сущность «другой стороны». Пациент все время пытался игнорировать свои эмоциональные потребности, даже опасался, что они могут вовлечь его в неприятности, например побудят жениться и принять на себя всякого рода обязанности — любовь, преданность, доверие, эмоциональную зависимость и вообще покорность душевным порывам. Эти обязанности никак не связаны ни с наукой, ни с академической карьерой; более того, само понятие «душа» представлялось чем-то вроде интеллектуальной похабщины, которой ни в коем случае не следовало касаться.

73 «Загадка» Анимы заключается в таинственном иносказании, отсылающем к религии. Это изрядно озадачило моего пациента, который знал только, что религия представляет собой некое вероучение, и считал, что она в состоянии заместить собой некоторые эмоциональные потребности того рода, какие возможно реализовать через посещение церкви. Предрассудки нашей эпохи отчетливо отражались в восприятии сновидца. С другой стороны, голос «свыше» своими сообщениями нарушал правила приличия и принятые условности, он явно относился к религии всерьез, ставил ее на самую вершину жизни — такой, которая включала в себя «обе стороны», — и тем самым подвергал сомнению любезные сердцу сновидца интеллектуальные и рационалистические предрассудки. Это была подлинная революция в сознании, и неудивительно, что мой пациент опасался сойти с ума. Должен сказать, что человеку в его положении — если вспомнить типичных интеллектуалов сегодняшнего и вчерашнего дня — вполне можно посочувствовать. По-настоящему принимать во внимание «образ женщины», то есть бессознательное, — это сильный удар по просвещенному здравомыслию![58]

74 Я приступил к лечению только после того, как пациент предъявил свои записи о первой последовательности сновидений, охватившей приблизительно триста пятьдесят снов. Тем самым мне открылась полная картина его тревожных переживаний. Неудивительно, что он хотел избавиться от этого опыта. К счастью, пациент имел свою religio особого рода: он «старательно принимал во внимание» свой опыт, что помогало ему ценить пережитое и продолжать его воспринимать. Немалым подспорьем оказалось то обстоятельство, что пациент был невротиком, поэтому, стоило ему выказать недоверие опыту или попытаться отвергнуть голос «свыше», как невротическое возбуждение немедленно возвращалось. Он просто не мог «погасить огонь» и был вынужден в итоге признать непостижимо нуминозный характер своего опыта. Ему пришлось смириться с тем, что неугасимый огонь «священен». Это было непременным условием его исцеления.

75 Конечно, кто-то вправе посчитать данный случай исключением из правил — в той мере, в какой все совершенные личности суть исключения. Верно, что подавляющее большинство образованных людей составляют фрагментированные личности, что вместо истинных ценностей они лелеют множество подмен. Такое существование неизбежно чревато неврозом, как для нашего пациента, так и для множества других людей. Религия в обыденном понимании тоже подмена, причем в столь значительной степени, что я просто вынужден задаваться вопросом — а не выполняет ли такого рода «религия», которую я сам предпочитаю называть вероучением, некую важную функцию в человеческом обществе? Несомненная цель замещения состоит в замене непосредственного опыта неким набором пригодных символов, подкрепленных сводом догматов и ритуалов. Католическая церковь поддерживает этот порядок всем своим непререкаемым авторитетом, протестантская же церковь (если этот термин еще применим) настаивает на вере в евангелические откровения. Пока эти два принципа работают, люди надежно отрезаны от непосредственного религиозного опыта[59]. Даже если с ними случается нечто подобное, они чаще всего обращаются к церкви, которая, как считается, должна знать, послан ли опыт Богом или дьяволом, принимать его или отвергать.

76 По роду своей деятельности мне часто доводится встречать людей, которые получали непосредственный опыт и не пожелали (потому что не могли) подчиняться авторитету церковных решений. Вместе с такими людьми мы проходили через исполненные страсти конфликты, через страх перед безумием, через отчаянную путаницу и депрессии, одновременно гротескные и наводящие ужас, так что я вполне осознаю чрезвычайную значимость догмата и ритуала — по крайней мере, как способов поддержания умственной гигиены. Когда мой пациент оказывается ревностным католиком, я неизменно советую ему исповедаться и причаститься, чтобы защитить себя от непосредственного опыта, который вполне может стать слишком тяжелой ношей. С протестантами обычно много труднее, поскольку догматы и ритуалы среди них настолько ослабели, что в значительной степени утратили свою полезность. Вдобавок исповедь у них, как правило, не совершается, а духовенство разделяет со своей паствой общую нелюбовь к психологическим проблемам — наряду, к несчастью, с общим психологическим невежеством. Католический же «наставник совести» (geistliche Ratgeber) зачастую обладает несопоставимо большими психологическими навыками и умениями. Кроме того, протестантские пасторы получают на теологических факультетах научную подготовку, которая, благодаря своему критическому настрою, подрывает наивность веры, тогда как могущественная историческая традиция в подготовке католического священника призвана всемерно укреплять авторитет церковной институции.

77 Будучи врачом, я мог бы, разумеется, поддерживать так называемое научное вероучение и утверждать, что содержания невроза суть всего-навсего вытесненная детская сексуальность или воля к власти. Посредством такого умаления значимости этих содержаний возможно, в определенной степени, защитить известное число пациентов от риска восприятия непосредственного опыта. Но я знаю, что эта теория истинна лишь частично, что она охватывает только отдельные проявления невротической психики. А я не могу убеждать пациентов в том, во что сам не верю целиком и полностью.

78 Тогда мне могут сказать: «Вы же советуете ревностным католикам ходить к священникам и исповедоваться; выходит, вы внушаете им то, во что сами не верите», — подразумевая, что я принадлежу к протестантам.

79 В ответ на такую критику я должен прежде всего объяснить, что стараюсь, если удается, вообще обходиться без проповеди моих верований. Конечно, я держусь и буду держаться моих убеждений, но они не выходят за пределы того, что я признаю собственными действительными познаниями. Я верю только в то, что знаю сам. Все остальное гипотетично, а прочее, неподвластное гипотезам, я отношу к обширной области Неведомого. Это прочее нисколько меня не заботит — но начнет заботить, если я почувствую, что должен узнать о нем хоть что-нибудь. Поэтому, если пациент убежден в исключительно сексуальном происхождении своего невроза, я не стану опровергать его воззрения, ибо знаю, что подобное убеждение, особенно глубоко укорененное, служит превосходной защитой от приступов непосредственного опыта с его жуткой двусмысленностью (Doppelsinn). Пока эта защита выдерживает, я не намерен ее ломать, поскольку мне известно, что должны существовать некие весомые основания такой узости кругозора пациента. Но если сновидения начнут разрушать его «оборонительную теорию», то мне придется поддерживать более цельную личность, как я и поступил в описываемом случае. Сходным образом и по тем же побуждениям я поддержу взгляды ревностного католика — до тех пор, пока они сохраняют его душевное здоровье. Так или иначе, я склонен одобрять защитные меры от серьезных угроз и не задаю академических вопросов об истинности и достоверности такой защиты. Мне довольно того, что она работает, и я этому рад.

80 Что касается пациента, о котором идет речь, то его католическая защита рухнула задолго до того, как я взялся за лечение. Он посмеялся бы надо мной, вздумай я дать совет насчет исповеди или чего-то подобного, — и точно так же посмеялся бы над сексуальной теорией, которая тоже оказалась бы для него бесполезной. Но я всегда давал ему понять, что целиком нахожусь на стороне голоса «свыше», в котором мне виделась часть будущей цельной личности, призванной освободить его от былой односторонности.

81 Для конкретной разновидности интеллектуальной посредственности, которой свойственен просвещенный рационализм, научная теория, упрощающая взгляд на мир, тоже является отличным средством защиты — в силу той потрясающей веры, которую современный человек испытывает ко всему, носящему ярлык научности. Такой ярлык мгновенно успокаивает разум, почти как в известной поговорке: «Roma locuta, causa finita»[60]. Сама по себе научная теория, сколь бы утонченной она ни была, уступает в значимости, по моему мнению, с психологической точки зрения религиозному догмату — по той простой причине, что она по необходимости в высшей степени абстрактна и чрезвычайно рациональна, тогда как догмат выражает иррациональное целое посредством образности. Тем самым куда точнее передается иррациональный факт наподобие психического. Более того, догмат обязан своим продолжительным существованием и формой, с одной стороны, так называемому «откровению», оно же непосредственный опыт «гнозиса»[61] (богочеловек, распятие, непорочное зачатие, Троица и т. д.), а с другой стороны — бесконечному сотрудничеству многих умов на протяжении многих столетий. Возможно, не совсем понятно, почему я называю некоторые догматы «непосредственным опытом», хотя сам по себе догмат исключает именно непосредственный опыт. Упомянутые мною христианские образы свойственны не только христианству (пусть в христианстве они получили развитие и насытились значением в степени, непредставимой для прочих религий). Они столь же часто встречаются в языческих религиях и, кроме того, могут спонтанно появляться вновь и вновь в обилии вариаций как психические явления, подобно тому, как в отдаленном прошлом они проявлялись в видениях, снах и состояниях транса. Такого рода идеи никогда не изобретались. Они обрели существование задолго до того, как человечество научилось мыслить целесообразно и целенаправленно. Мысли пришли к людям до того, как люди научились производить мысли: они не думали, а воспринимали свои умственные функции. Догмат подобен сновидению, он отражает спонтанную и автономную деятельность объективной психики, то есть бессознательного. Такое постижение бессознательного служит куда более надежной защитой от дальнейшего непосредственного опыта, нежели любая научная теория. Ведь теория вынуждена пренебрегать эмоциональной значимостью опыта. Напротив, догмат в этом отношении необычайно красноречив. На место одной научной теории быстро подставляется другая, догмат же неизменен неисчислимые века. Страдающему богочеловеку по крайней мере пять тысяч лет, а Троица, наверное, еще старше.

82 Догмат выражает душу полнее, чем научная теория, ведь последняя отражает и формулирует только осознанные содержания. Более того, теория способна лишь характеризовать живое существо в абстрактных понятиях, тогда как догмат, напротив, удачно выражает жизненный процесс бессознательного в форме драмы раскаяния, жертвы и искупления. С этой точки зрения несколько удивляет стойкость протестантской схизмы. Впрочем, поскольку протестантизм сделался вероучением предприимчивых германских племен с характерными для них любопытством, приобретательством и неусидчивостью, то вполне возможно, что эти особенности нрава мешали принять церковный мир и покой — во всяком случае, на длительный срок. По-видимому, эти германцы не успели развиться в степени, достаточной для того, чтобы принять представление о спасении и подчиниться божеству, являвшему себя через великолепный порядок церкви. Пожалуй, в церкви было слишком много от Imperium Romanum и Pax Romana (Римской империи и римского мира) — слишком много для тех, чья активность во многом не поддавалась и не поддается до сих пор обузданию. Не исключено, что они нуждались отнюдь не в ясном и менее подчиненном опыте постижения Бога, как это часто случается с предприимчивыми и беспокойными народами, чересчур юными для любых форм консерватизма или обуздания. Поэтому они отказались от посредничества церкви между Богом и человеком (одни в большей степени, другие — в меньшей). С падением защитных стен протестант утратил священные образы, выражавшие важные признаки бессознательного, заодно с ритуалом, который с незапамятных времен служил надежным способом взаимодействия с непредсказуемыми силами бессознательного. Высвободилось огромное количество энергии, которая устремилась по древним каналам любопытства и приобретательства, и так Европа сделалась матерью драконов, пожравших бо́льшую часть планеты.

83 С тех пор протестантизм стал рассадником схизмы и одновременно способствовал быстрому развитию науки и техники, настолько очаровавших человеческое сознание, что оно забыло о непредсказуемых силах бессознательного. Катастрофа Великой войны 1914 года и все последующие проявления чрезвычайного умственного расстройства потребовались для того, чтобы возникло сомнение в здравости ума белого человека. Прежде чем разразилась война, мы были уверены, что мир возможно исправить рациональными средствами. Теперь же мы наблюдаем удивительный парад государств, которые присвоили себе древние тоталитарные притязания теократий, и этот процесс неизбежно сопровождается подавлением свободного мнения. Мы вновь видим людей, готовых грызть друг другу глотки ради детских теорий о возможности сотворения рая на земле. Не слишком трудно заметить, что силы подземного мира — если не сказать, силы преисподней, — ранее скованные более или менее гигантской постройкой ума, где они служили какой-то цели, ныне творят или пытаются творить государственное рабство и государственную тюрьму, лишенные всякой умственной или духовной привлекательности. Сегодня многие убеждены в том, что простому человеческому разуму вряд ли суждено справиться с решением громадной задачи по «затыканию» жерла вулкана.

84 Все это развитие происходит по воле судеб. Я не стал бы возлагать вину за него на протестантизм или на Возрождение. Не подлежит сомнению, что современный человек, будь он протестантом или кем-то еще, утратил защиту церковных стен, старательно возводившихся и укреплявшихся с римских времен. Вследствие этой утраты он приблизился к зоне мироразрушающего и миросозидающего огня. Жизнь существенно ускорилась и стала куда насыщеннее. Наш мир захлестывают волны беспокойства и страха.

85 Протестантизм был и остается одновременно великим риском и великой возможностью. Если он и далее продолжит распадаться как церковь, это грозит лишить человека всех духовных предохранителей и способов защиты от непосредственного опыта сил, жаждущих освобождения бессознательного. Только взгляните на всю немыслимую дикость, что творится в нашем так называемом цивилизованном мире! Она обусловлена людьми и состояниями человеческого ума! Посмотрите на дьявольские орудия разрушения! Они изобретены совершенно безобидными джентльменами (Gentlemen), разумными и уважаемыми гражданами, подражать которым стремится каждый из нас. А когда все взрывается и наступает неописуемый ад опустошения, никто не спешит брать на себя ответственность. Это происходит словно само собой, хотя перед нами творение человеческих рук. Увы, каждый из нас слепо верит в то, что он есть всего-навсего собственное, скромное и незначительное сознание, достойно исполняющее свои обязанности и служащее добыче умеренного достатка, а потому никто не замечает того, что вся эта рационально организованная совокупность, именуемая нами государством или нацией, влекома вперед какой-то очевидно безличной, незримой, но ужасной силой, каковую никто и ничто не может усмирить. Эту страшную силу обычно объясняют страхом перед соседней нацией, в которую словно вселился злобный бес. Поскольку никому не дано понять, насколько он сам одержим и бессознателен, то собственное состояние просто проецируется на соседа, а потому священным долгом объявляется приобретение самых могучих пушек и самых ядовитых газов. Хуже всего то, что это верно: наши соседи находятся во власти того же неконтролируемого и неподвластного узде страха, что и мы сами. В сумасшедших домах хорошо известно, что пациенты наиболее опасны тогда, когда ими движет страх, а не гнев или ненависть.

86 Протестант остается один на один с Богом. Для него не существует ни исповеди, ни отпущения грехов, ни возможности искупления через opus divinum (божественное свершение). Он должен в одиночестве переваривать собственные грехи и, в отсутствие пригодного ритуала, совершенно не уверен в божественной благодати. Отсюда нынешняя повышенная бдительность протестантской совести, и она, подобно нечистой совести, обладает всеми признаками малоприятной и затяжной болезни, которая хронически мешает людям жить. Но по той же причине протестанту открывается уникальная возможность осознавать свои грехи — в степени, едва ли достижимой для католического сознания, поскольку ритуалы исповеди и отпущения грехов всегда готовы уменьшить чрезмерное напряжение. А вот протестант вынужден жить с этим напряжением, которое далее обостряет его совесть. Последняя, в особенности нечистая совесть, может быть небесным даром, подлинной благодатью, если ее используют в интересах высшей самокритичности. А самокритичность, понимаемая как интроспективная и пристрастная деятельность, необходима для любых попыток постижения собственной психологии. Если совершить поступок, который приведет в замешательство, и спросить себя, что именно сподвигло вас на подобное действие, то потребуются «укол» нечистой совести и ее пристрастные способности, чтобы опознать подлинные мотивы вашего поведения. Только тогда станет понятным, какие мотивы направляют ваши поступки. Уколы нечистой совести даже пришпоривают, побуждая выявлять то, что ранее оставалось в бессознательном, и так становится возможным пересечь порог бессознательного и окинуть взглядом те безличные силы, которые делают человека бессознательным инструментом безжалостного убийцы, прячущегося в нашей сущности. Если протестант сумел пережить полную утрату церкви и остаться протестантом, то есть человеком, беззащитным перед лицом Бога и лишенным крова и сообщества, то ему открывается уникальная духовная возможность непосредственного религиозного опыта.

87 Не знаю, удалось ли мне передать значение опыта бессознательного для моего пациента. По-видимому, не существует объективного критерия для оценки такого опыта. Мы должны принимать его в соответствии с той значимостью, какую этот опыт имеет для человека, его переживающего. Может поразить тот факт, что при очевидной своей бесполезности некоторые сновидения кое-что значат для разумных личностей. Но если отвергать слова подобной личности, если вы не можете поставить себя на ее место, тогда не вам и судить. Genius religiosus[62] — дуновение, которое дышит, где хочет, и голос его слышишь. Нет такой архимедовой точки опоры, с которой можно было бы судить других, ибо психическое неотличимо от своих проявлений. Психическое является предметом психологии и одновременно, роковым образом, ее субъектом; от этого факта никуда не деться.

88 Немногочисленные сновидения, отобранные мною в качестве примеров того, что я называю «непосредственным опытом», неопытному глазу почти наверняка могут показаться совершенно непримечательными. Это неброские, крайне скромные свидетельства индивидуального опыта, которые, пожалуй, выглядели бы привлекательнее, представь я всю их последовательность во всем богатстве символического материала, выявленного при анализе. Но даже совокупность сновидений не сравнится по красоте и выразительности с любой составной частью традиционной религии. Догмат всегда является результатом и плодом работы множества умов на протяжении многих веков, очищенным от всех странностей, недостатков и пороков индивидуального опыта. При этом именно индивидуальный опыт, сколь угодно скудный, отражает реальную жизнь, несет в себе живое биение пульса дня сегодняшнего. Для человека, взыскующего истины, он убедительнее наилучшей традиции. Непосредственная, реальная жизнь всегда индивидуальна, поскольку индивидуальны средства к существованию; все, что исходит от индивидуума, по определению уникально, преходяще, несовершенно — в особенности когда дело касается продуктов умственной деятельности наподобие сновидений. Никто не видит сходных снов, пускай многие сталкиваются со сходными затруднениями. Впрочем, не может быть абсолютно уникального индивидуума, и так же невозможны абсолютно уникальные продукты или качества. Даже сновидения состоят во многом из коллективного материала, аналогично тому, как в мифологии и фольклоре различных народов некоторые мотивы повторяются чуть ли не в тождественной форме. Я называю эти мотивы архетипами[63] и подразумеваю под ними обилие форм или образов коллективных по природе, встречающихся практически по всей планете в качестве элементов мифов, но одновременно выступающих как автохтонные, индивидуальные плоды бессознательного происхождения. Архетипические мотивы предположительно берут свое начало от тех состояний человеческого разума, которые передаются не только посредством традиции или миграции, но также с помощью наследственности. Эта гипотеза необходима, поскольку даже сложные архетипические образы могут воспроизводиться спонтанно, без прямого или опосредованного воздействия какой-либо традиции.

89 Теория предсознательных, примордиальных идей никоим образом не является моим собственным изобретением, на что указывает сам термин «архетип», восходящий к первым столетиям нашей эры[64]. В применении к психологии мы обнаруживаем эту теорию в работах Адольфа Бастиана[65], а затем вновь у Ницше[66]. Во французской литературе Юбер и Мосс[67], а за ними Леви-Брюль[68] высказывали сходные соображения. Я лишь подобрал эмпирическое обоснование представлению о примордиальных, как говорили раньше, или элементарных идеях, «категориях» или habitudes directrices de la conscience, representations collectives[69] и т. д., углубившись в некоторые подробности их описания.

90 Во втором из сновидений, обсуждавшихся выше, мы встречались с архетипом, который пока не рассматривался. Это особое сочетание горящих свечей, образующих четыре как бы заостренных кверху пирамиды. Тут подчеркивается символическая значимость числа четыре, поскольку пирамиды занимают место алтаря или иконостаса, где ожидаешь узреть священный образ. Поскольку храм называется «домом собраний», можно предположить, что это выражается посредством образа или символа, который появляется в месте почитания. Tetraktys, если воспользоваться пифагорейским термином, действительно относится к «внутренним собраниям», то есть к сосредоточению, о чем ясно свидетельствует сон пациента. Этот символ возникает и в других сновидениях, обычно в форме круга, разделенного на четыре части или содержащего четыре основные части. В некоторых сновидениях из той же последовательности он еще принимает форму неразделенного круга, цветка, квадратной площади или комнаты, четырехугольника, шара, часов, симметричного сада с фонтаном посредине, четырех людей в лодке, в аэроплане или за столом, четырех стульев вокруг стола, четырех цветов, колеса с восемью спицами, звезды или солнца с восемью лучами, круглой шляпы, разделенной на восемь частей, медведя с четырьмя глазами, квадратной тюремной камеры, четырех времен года, корзинки с четырьмя орехами, мировых часов с диском, разделенным на 4×8 = 32 деления, и т. д.[70]

91 Эти символы четвертичности встречаются 71 раз в последовательности из четырехсот сновидений[71]. Данный случай не является чем-то исключительным. Я наблюдал много случаев появления числа четыре, и оно всегда имело бессознательное происхождение, то есть образ приходил в сновидение, а сновидец не имел ни малейшего представления о его значении и никогда ранее не слышал о символической значимости четверки. Конечно, совершенно иначе обстоит дело с числом три, поскольку Троица воплощает собой общепризнанное символическое число. Но четверка для нас, в особенности для современных ученых, значит не больше, чем любое другое число. Числовой символизм со всей своей почтенной историей является областью знания, целиком и полностью лежащего за пределами сознания нашего сновидца. Если при таких обстоятельствах сновидения столь настойчиво говорят о важности четверки, то мы вправе относить происхождение этого образа к бессознательному. Нуминозный характер четвертичности очевиден во втором сновидении. Отсюда мы должны сделать вывод, что тут указывается на значение, которое мы называем «священным». Так как сновидец не в состоянии проследить этот образ до какого-то сознательного источника, я применяю сравнительный метод, чтобы прояснить значение символики. Конечно, здесь невозможно привести полное описание этой процедуры сравнения, а потому я ограничусь общими наметками.

92 Поскольку многие содержания бессознательного кажутся остатками неких исторических состояний разума, нужно всего-навсего вернуться на несколько сот лет назад, чтобы восстановить тот уровень сознания, который бы соответствовал этим сновидениям. В нашем случае мы отступаем в прошлое меньше чем на триста лет и обнаруживаем себя среди ученых и натурфилософов, глубокомысленно обсуждающих загадку квадратуры круга[72]. Эта труднопостижимая задача сама была психологической проекцией чего-то, куда более древнего и целиком бессознательного. В те дни ученые уже знали, что круг означает божество. «Бог есть умопостигаемая фигура, чей центр повсюду, окружность же нигде» (Deus est figura intellectualis, cuius centrum est ubique, circmuferentia vero nusquam[73]), как говорил один из этих философов, вторя святому Августину. Такой интроверт и интроспективный человек, как Эмерсон[74], не мог не прийти к той же мысли — и тоже цитировал святого Августина. Образ круга, эта совершеннейшая форма со времен платоновского «Тимея» и высшая власть в герметической философии, приписывался предельно идеальной субстанции, золоту, также anima mundi или anima media natura (мировая душа, душа природы), и первому свету творения. Поскольку макрокосм, Великий мир, был создан творцом «в форме круга или шара»[75], то малейшая частица целого, точка, сама наделялась этой совершенной природой. Как говорил философ: «Omnium figurarum simplicissima et perfectissima primo est rotunda, quae in puncto requiscit» («Из всех фигур простейших и совершеннейших первая есть круг, который покоится в точке»)[76]. Этот образ божества, спящего и сокрытого в материи, алхимики соотносили с изначальным хаосом, или райской землей, с круглой рыбиной в море[77], с яйцом либо же просто с rotundum. Это круглое нечто обладало как бы магическим ключом, отпиравшим запертые двери материи. Как говорится в «Тимее», только демиург, совершенное существо, способен отворить тетрактис, воплощение четырех элементов. В одном из важнейших источников тринадцатого столетия, Turba Philosophorum, говорится, что rotundum может разлагать медь на четыре составляющие. Желанное aurum philosophicum (философское золото) было круглым[78]. Относительно способов обратиться к спящему демиургу мнения разделялись. Одни надеялись познать его в форме prima materia (первоматерии), содержавшей особую концентрацию конкретной субстанции или некую ее разновидность. Другие пытались создать круглую субстанцию посредством своеобразного синтеза; анонимный автор трактата Rosarium philosophorum писал: «Сделай из мужчины и женщины круглый круг, извлеки из него четырехугольник, а из оного треугольник. Сделаешь круг круглым, и ты обретешь философский камень»[79].

93 Этот чудесный камень символизировался совершенным живым существом, гермафродитом по своей природе, который соответствует сфере Эмпедокла, андрогину и «прежде двуполому существу» Платона. Еще в начале четырнадцатого столетия Петрус Бонус сравнивал камень с Христом как allegoria Christi[80]. Но в Aurea Hora, трактате псевдо-Фомы тринадцатого столетия, таинство камня ставится даже выше таинств христианской религии[81]. Я перечисляю эти факты лишь для того, чтобы показать, что круг или шар, содержащий четверку, служил аллегорией божества для многих наших образованных предков.

94 Из латинских трактатов также следует, что тайный демиург, спящий или сокрытый в материи, тождественен так называемому homo philosophicus (человеку философскому), или второму Адаму[82]. Это духовный человек, Адам Кадмон, часто отождествлявшийся с Христом. Настоящий Адам был смертен, ибо его сотворили из четырех тленных элементов, зато второй Адам бессмертен, а его тело состоит из чистой и нетленной сущности. Псевдо-Фома говорит так: «Второй Адам из чистейших элементов переходит в вечность. Он пребывает в вечности, поскольку состоит из простых и чистых сущностей» (Secundus Adam de puris elementis in aeternitatem transivit. Ideo quia ex simplici et pura essentia constat, in aeternum manet[83]). В том же трактате приводятся слова раннего латинизированного арабского философа, известного как Сениор, знаменитого и влиятельного на протяжении всех Средних веков: «Есть одна субстанция, каковая никогда не умирает, ибо она упорствует в непрестанном возрастании». По толкованию, этой субстанцией как раз является второй Адам[84].

95 Из этих цитат явствует, что круглая субстанция, разыскиваемая философами, была проекцией, чрезвычайно сходной с символизмом наших сновидений. Мы располагаем историческими документами, которые доказывают, что сны, видения, даже галлюцинации часто примешивались к великим философским трудам[85]. Наши предки, обладая умственной конституцией наивнее нашей, прямо проецировали содержания бессознательного на материю. Впрочем, материя легко принимала такие проекции, поскольку в то время она считалась практически неведомой и непостижимой сущностью. А там, где человек встречается с чем-то таинственным, он без всякой самокритичности проецирует на это нечто свои догадки. В наши дни, конечно, химическая материя приобрела широкую известность, и потому мы уже не можем воспроизводить проекции с легкостью, присущей нашим предкам. Нужно наконец признать, что тетрактис является принадлежностью психического; мы до сих пор не знаем, не окажется ли он тоже проекцией в более или менее отдаленном будущем. Пока же удовлетворимся тем фактом, что идея Бога, полностью отсутствующая в сознании современного человека, возвращается в форме, которая сознательно была известна три или четыре столетия назад.

96 Нет необходимости указывать, что эта часть истории болезни осталась неизвестной моему пациенту. Повторим, пожалуй, за поэтом-классиком: «Naturam exepellas furca tamen usque recurret»[86].

97 Древние философы были убеждены в том, что Господь проявляет Себя прежде всего в творении четырех элементов. Последние олицетворялись четырьмя частями круга. Так, мы читаем в коптском гностическом трактате Codex Brucianus[87] о Единорожденном (Моногене или Антропосе):

«Тот же он, кто пребывает в монаде, что и в Сетии (творце) и что пришел оттуда, о коем никому не ведомо, где оно… Из Него вышла монада, подобно кораблю с добрыми товарами, подобно полю, полному или засаженному всякого рода деревьями, подобно граду, заселенному всеми племенами людскими… и в покрывале, его окружающем, точно крепостная стена, есть двенадцать врат… это тот же Материнский град (метрополис) Единорожденного».

В другом месте сам Антропос предстает градом, а его конечности суть четверо ворот. Монада же — искра света и атом Божества. Моноген мыслится стоящим на тетрапеции — то есть на платформе, что опирается на четыре колонны; это соответствует четвертичности христианских евангелистов или тетраморфу, символическому скакуну церкви, который сочетает в себе символы четырех евангелистов — ангела, орла, быка или теленка и льва. Сходство с Новым Иерусалимом Откровения очевидно.

98 Деление на четыре, синтез четырех, чудесное появление четырех цветов и четыре стадии алхимической работы — nigredo, dealbatio, rubefactio, citrinitas[88] — постоянно занимали древних философов[89]. Четверка олицетворяла составные части, качества и стороны Единого. Но почему мой пациент вдруг вспомнил эти древние спекуляции?

99 У меня нет однозначного ответа. Могу сказать только, что это не исключительный случай: в моих наблюдениях и в наблюдениях коллег довольно часто встречается и спонтанно воспроизводится та же символика. Я вовсе не думаю, разумеется, что она порождена фантазиями трех- или четырехсотлетней древности. В тот период эта архетипическая идея попросту в очередной раз оказалась востребованной. Сама она намного старше средневековья, как доказывает платоновский «Тимей». Ее нельзя причислить к классическому или египетскому наследию, поскольку она обнаруживается фактически повсюду и во все времена. Достаточно вспомнить, например, сколько внимания уделяли четвертичности американские индейцы[90].

100 Хотя четверка является извечным, предположительно доисторическим символом[91], хотя она всегда ассоциировалась с представлением о божестве-творце мироздания, любопытно, что это число редко осознается в таком качестве теми современными людьми, кому, так сказать, является. Меня всегда интересовало, как станут истолковывать четверку люди, полагаясь лишь на собственные оценки и не имея познаний об истории символа. Поэтому я старался не навязывать им свое мнение — и, как правило, обнаруживал, что люди видят в четверке олицетворение самих себя или чего-то, что им свойственно. Они чувствуют, что это число принадлежит им, выступает, если угодно, творческой основой, жизнесозидающим солнцем в глубинах бессознательного. Хотя легко заметить, что отдельные мандалы почти в точности воспроизводят видение Иезекииля[92], крайне редко случалось, чтобы пациенты улавливали сходство, даже если были знакомы с библейским текстом (впрочем, такое знакомство на сегодняшний день можно считать почти исключительным явлением). Хочется говорить о едва ли не систематической слепоте, но это просто следствие предрассудка, согласно которому Божество находится вне человека. Этот предрассудок нельзя считать сугубо христианским, однако есть религии, которые совсем его не разделяют. Напротив, подобно некоторым христианским мистикам, они настаивают на сущностном тождестве Бога и человека — либо в форме априорного тождества, либо в виде цели, которой возможно достичь посредством определенных практик или инициаций, известных нам, к примеру, по «Метаморфозам» Апулея[93], не говоря уже об упражнениях йоги.

101 Применение сравнительного метода наглядно показывает, что четверка выступает более или менее непосредственным представлением Божества, проявляющего Себя в Своем творении. Следовательно, можно сделать вывод, что спонтанно возникающий в людских сновидениях символ означает то же самое — Бога, находящегося внутри нас. Пусть в большинстве случаев люди этого не осознают, но такое истолкование может быть, тем не менее, истинным. Если принять во внимание тот факт, что представление о Боге является «ненаучной» гипотезой, тут же становится понятным, почему люди забыли о таком мышлении. Даже продолжая лелеять некую смутную веру в Бога, они отворачиваются от идеи Бога внутри по причине религиозного воспитания, которое всегда умаляло эту идею как «мистическую». Но именно та самая «мистическая» идея внедряется в сознание посредством снов и видений. Нам с моими коллегами довелось столкнуться со множеством случаев сходного символизма, и потому мы более не вправе сомневаться в его существовании. Вдобавок мои наблюдения восходят еще к 1914 году, и минуло четырнадцать лет, прежде чем я решился их опубликовать[94].

102 Будет непростительной ошибкой расценивать мои наблюдения как очередную попытку доказательства бытия Бога. Эти наблюдения доказывают только существование архетипического образа Божества, и большего, как мне кажется, мы попросту не можем утверждать о Боге с точки зрения психологии. А поскольку этот архетип крайне важен и чрезвычайно влиятелен, его сравнительно частое проявление видится заслуживающим внимания событием для любой theologia naturalis (естественной теологии). Поскольку же восприятие этого архетипа зачастую обладает качеством нуминозности, сам архетип попадает в категорию религиозного опыта.

103 Здесь будет вполне уместным указать на следующее любопытное обстоятельство: главнейшим христианским символом является Троица, однако бессознательное опирается не на тройку, а на четверку. Вообще-то следует отметить, что даже ортодоксальная христианская формула далека от завершенности, ибо догматический принцип существования зла не присутствует в Троице — он связывается с довольно неудобным признанием существования дьявола. Тем не менее церковь, как кажется, не исключает целиком неких внутренних взаимоотношений между Троицей и дьяволом. Один католический мыслитель высказался по этому поводу так: «Существование Сатаны, впрочем, возможно постичь только через Троицу». Всякое религиозное представление о дьяволе вне связи с троичным представлением Божества является предельно ложным[95]. С этой точки зрения дьявол обладает личностью и абсолютной свободой. Поэтому, именно поэтому он становится подлинной, личностной противоположностью Христа. «Сим знаменуется новая свобода в Божественном бытии: Он дозволяет дьяволу пребывать поблизости, а обиталище дьявольское не рушится на протяжении столетий». Представление о «могущественном дьяволе несовместимо с представлением об Иегове, зато отменно сочетается с представлением о Троице. Загадка одного Божества, единого в трех лицах, открывает новые просторы в глубинах Божественного бытия, отчего делается возможным помышление о дьяволе, каковой воплощается рядом с Богом и Ему противостоит»[96]. То есть дьявол наделяется автономной личностью, свободой и вечным бытием, причем эти метафизические свойства настолько сближают его с Божеством, что он и вправду мыслится как существующий в противодействии Всевышнему. Отсюда и проистекает связь, даже негативная близость дьявола с Троицей, — связь, в которой больше нельзя усматривать сугубо католическую идею.

104 Включение дьявола в четвертичность — отнюдь не современная спекуляция или некая чудовищная фабрикация со стороны бессознательного. В трудах натурфилософа и врача шестнадцатого столетия Герхарда (Герарда) Дорна мы находим подробные обсуждения символики Троицы и четвертичности, причем последняя как характеристика приписывается дьяволу. Дорн резко порывает с предшествующей алхимической традицией, соглашаясь с догматическим христианским взглядом на троичность Божества, но отвергает божественность четверки, потому что четверка примыкает к триединству в quinta essentia (полноте, квинтэссенции). По словам Дорна, четвертичность есть на самом деле «дьявольское измышление» и «дьявольская ложь»; автор утверждает, что после падения ангелов с небес дьявол quaternariam et elementariam regionem decidit («рухнул в царство четвертичности и исходных элементов»). Еще Дорн дает развернутое описание символической операции, посредством которой дьявол порождает «двойную змею» (число 2) с «четырьмя рогами» (число 4). Действительно, число 2 есть сам дьявол, quadricornutus binarius (четвероногая двойственность)[97].

105 Поскольку тождество Бога индивидууму — это чрезвычайно смелое допущение, граничащее с ересью[98], понятие «Божества внутри» также подразумевает некие догматические затруднения. Но четвертичность в том виде, в каком она рисуется современному психическому, прямо указывает и на «Божество внутри», и на тождество Бога человеку. Вопреки догмату, мы имеем не три, а четыре стороны. Отсюда легко предположить, что четвертая сторона олицетворяет дьявола. Хотя логия гласит: «Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне?»[99], будет сочтено богохульством или безумием настаивать на догматичной человечности Христа в той степени, что человек может отождествиться с Христом и обрести homoousia (омоусию, сущностное тождество)[100]. Но представляется, что естественная символика подразумевает именно это, а потому с ортодоксальной точки зрения природная четвертичность может быть объявлена diabolica fraus (дьявольской уловкой), а главным свидетельством тут послужит именно поглощение четвертой стороны, которая выражает «предосудительную» часть христианского космоса. Церковь, по моему мнению, должна отвергать всякую попытку принимать всерьез такие выводы. Более того, она должна осуждать любое стремление приобщиться к этому опыту, ведь она не в состоянии признать, что природа соединяет разделенное церковью. Голос природы ясно слышим во всех восприятиях четвертичности, и это обстоятельство пробуждает былые подозрения насчет всего, хотя бы отдаленно связанного с бессознательным. Научное изучение сновидений — все та же древняя нейромантика[101] и потому столь же достойно порицания, как любое другое «оккультное ремесло» (okkulte Kunste). Близкие параллели символике сновидений обнаруживаются в старинных алхимических трактатах, каковые столь же еретичны, как и сами сны[102]. Вот, полагаю, причина и основание загадочности их стиля и обилия «защитительных» метафор[103]. Символические утверждения алхимиков прошлого обусловливались тем же бессознательным умом, какой обусловливает нынешние сновидения; это все — глас природы.

106 Живи мы по-прежнему в средневековом мире, где редко возникали сомнения в действиях высших сил и где каждая история мироздания начиналась с пересказа книги Бытие, мы легко могли бы отмахнуться от сновидений и тому подобного. К сожалению, мы живем в современном окружении, где все высшее подвергается сомнению и где люди отчетливо сознают, что всякий нуминозный опыт, если вообще его признавать, есть психическое переживание. Нам уже не дано вообразить себе эмпиреи, что вращаются вокруг трона Господня, и мы уже не мечтаем найти Бога где-то за пределами галактических систем. Однако человеческая душа как будто становится хранилищем тайн, ибо для эмпирика весь религиозный опыт сжимается до особого состояния психики. Чтобы проникнуть хотя бы неглубоко в значение религиозного опыта для тех, кто им обладает, мы располагаем сегодня возможностью изучать любые его формы. Если этот опыт что-либо да значит, то он значит все для людей, им обладающих. К такому неизбежному выводу, во всяком случае, приходишь после тщательного изучения свидетельств. Религиозный опыт можно даже определить как тот, который наделяется высшей ценностью, вне зависимости от непосредственного содержания. В духе вердикта extra ecclesiam nulla salus[104] современность обращается к психическому как к последней своей надежде. Где еще можно отыскать такой опыт? Ответ более или менее будет сходен с приведенным ранее: голос природы откликнется на призывы всех тех, кто поглощен психическими затруднениями человечества, и всем им придется столкнуться с новыми, сбивающими с толка вопросами. Духовные потребности моих пациентов заставили меня предпринять достаточно глубокое исследование некоторых символов, порождаемых бессознательным. Подробное обсуждение интеллектуальных и этических следствий этой задачи способно увести слишком далеко, поэтому я вынужден ограничиться белым изложением.

107 Главные символические фигуры любой религии всегда выражают определенную моральную и умственную установку. В качестве примера можно упомянуть крест со всеми его многообразными религиозными значениями. Другим главным символом выступает Троица, которая носит исключительно мужской характер. Но бессознательное превращает троичность в четвертичность, которая одновременно есть нечто цельное, подобно тому, как три лица в Троице суть единое Божество. Древние натурфилософы воображали Троицу, которая мнилась им imaginata in natura (мнимой по природе), как три spiritus (бестелесных духа), также как volatilia (летучие), а именно: как воду, воздух и огонь. Четвертым элементом виделась земля, или тело, а символически он выражался в фигуре Девы[105]. Тем самым женский элемент присоединялся к физической Троице и создавал четвертичность, квадратный круг, символом которого являлся гермафродитический Rebis[106], «сын премудрости». Средневековые натурфилософы, несомненно, считали четвертым элементом землю и женское начало. Принцип зла не упоминался впрямую, однако он проступал в представлениях о ядовитости prima materia и в прочих иносказаниях. В современных же сновидениях четвертичность есть продукт бессознательного. Как я отмечал в первой главе, бессознательное часто персонифицируется в Аниме, женской фигуре, от которой, судя по всему, и исходит символика четвертичности. Она предстает как матрица четвертичности, или Mater Dei (Богоматерь), подобно тому как земля понималась Матерью Божией. А поскольку женщина, наряду со злом, исключается из божественности в догмате Троицы, злое начало вольется в религиозный символ, если последний обретает свойство четвертичности. Не требуется особых усилий воображения, чтобы догадаться о далеко идущих духовных последствиях такого развития.

3 История и психология естественного символа

108 Сам я вовсе не против философского любопытства, однако предпочитаю не погружаться в обсуждение этических и интеллектуальных сторон символа четвертичности. Его психологические следствия достаточно велики и играют значительную роль в практике лечения. Нас здесь интересует не столько психотерапия, сколько религиозная сторона ряда психических феноменов, и потому я был вынужден, обращаясь к психопатологии, извлечь эти исторические символы и фигуры из-под слоя могильной пыли[107]. Будучи молодым психиатром, я и заподозрить не мог, что однажды стану заниматься чем-то подобным. Поэтому я нисколько не удивлюсь, если затянувшееся обсуждение символа четвертичности, квадратуры круга и еретических попыток «улучшить» догмат о Троице покажется кому-то чрезмерно надуманным и натянутым. Но вообще-то дело в том, что все мои рассуждения о четвертичности представляют собой лишь прискорбно краткое и недостаточно полное введение в обсуждение следующего, заключительного примера, иллюстрирующего рассматриваемый случай.

109 Уже в самом начале нашей последовательности сновидений появляется круг. Он принимает, к примеру, форму змея, который обнимает сновидца кольцом[108]. В последующих снах он предстает то в виде часов, то как круг с точкой посередине или круглая мишень для стрельбы, то как часы-perpetuum mobile (вечный двигатель), мяч или шар, то как круглый стол или бассейн и т. п. Квадрат тоже появляется, одновременно с кругом, — в форме городской площади или сада с фонтаном посередине. Несколько позже квадрат связывается с круговым движением[109]: люди ходят кругами по площади; магическая церемония (превращение животных в человеческих существ) протекает в квадратной комнате, где по углам лежат четыре змеи, а люди бродят кругами от одного угла к другому; сновидец объезжает площадь в такси; квадратная тюремная камера, вращающаяся пустая клетка и т. д. В иных сновидениях круг представляется вращением — скажем, четверо детей несут «темное кольцо» и ходят кругами. Также круг сочетается с четвертичностью: это может быть серебряная чаша с орехами в четырех ключевых точках или стол с четырьмя стульями. Особое внимание как будто уделяется центру. Он символизируется яйцом посреди круга, звездой, составленной из отряда солдат или вращающейся в середине круга, ключевые точки которого обозначают четыре времени года, шестом, драгоценным камнем и пр.

110 Все эти сновидения порождают один и тот же образ, который является пациенту как внезапное визуальное впечатление. Поначалу этот образ проступает обрывками, визуализируется фрагментарно, однако затем является в виде цельной картины. По словам самого пациента, «это было впечатление неподдельной и тончайшей гармонии». В подобных случаях не имеет значения, каковы наши впечатления или что мы думаем о происходящем; главными оказываются ощущения пациента. Это его опыт, и если он испытывает вследствие такого опыта глубокое преобразующее воздействие, то нет смысла его оспаривать. Психолог может лишь отметить данный факт, и, считая эту задачу посильной для себя, попытаться понять, почему указанное видение так воздействовало на конкретную личность. Для моего пациента видение стало поворотным пунктом в психологическом развитии. Можно, пожалуй, говорить — на языке религии — об обращении.

111 Вот буквальная запись видения:

Вертикальный и горизонтальный круги с общим центром. Это мировые часы. Они опираются на черную птицу[110].

Вертикальный круг — это синий диск с белым ободом, разделенный на 4×8 = 32 части. По диску вращается стрелка.

Горизонтальный круг образуют четыре цвета. На кругу стоят четыре маленьких человечка с маятниками, а по ободу тянется кольцо, прежде темное, но теперь золотистое (раньше его поддерживали четверо детей).

У мировых часов три ритма, или биения:

Малое биение: стрелка на синем вертикальном диске перемещается на одно полуминутное деление (1/32).

Среднее биение: полный оборот стрелки. Одновременно горизонтальный круг перемещается на полуминутное деление (1/32).

Большое биение: 32 средних биения равны одному полному обращению золотого кольца.

112 Видение подводит итог всем иносказаниям предшествующих снов. Оно выглядит попыткой создать осмысленное целое из ранее фрагментарных символов — круга, шара, квадрата, вращения, часов, звезды, креста, четвертичности, времени и т. д.

113 Конечно, нелегко понять, почему чувство «неподдельной и тончайшей гармонии» вызывается подобными абстрактными образами. Но если вспомнить два круга из платоновского «Тимея» и гармоничную закругленность anima mundi, то мы откроем себе дорогу к пониманию. Опять-таки обозначение «мировые часы» приводит на ум античные представления о музыкальной гармонии сфер. То есть перед нами своего рода космологическая система. Будь это видение тверди небес в ее медленном вращении либо поступательного движения Солнечной системы, тогда мы без труда восприняли бы и оценили совершенную гармонию картины. Еще мы могли бы допустить, что платоновское видение космоса пробивается здесь проблесками сквозь туман подобного сну сознания. Но в этом видении есть нечто такое, что не вполне согласуется с гармоничным совершенством платоновского описания. Два круга различны по своей природе. Различаются они не только движением, но и цветами. Вертикальный круг — синий, а горизонтальный, образованный четырьмя цветами, предстает золотистым. Синий круг, как легко предположить, может символизировать голубую полусферу неба, тогда как горизонтальный олицетворяет горизонт с четырьмя ключевыми точками в облике четырех человечков и в воплощении четырех цветов (в более раннем сновидении точки представали то четырьмя детьми, то четырьмя временами года). Эта картина сразу заставляет вспомнить средневековые представления о мироздании в форме круга или rex gloriae (царства славы) с четырьмя евангелистами, или же melothesiae (мелотезией), где горизонтом выступал зодиак[111]. Образ торжествующего Христа восходит, как кажется, к сходным изображениям Гора и четырех его сыновей[112]. Имеются и восточные аналогии — буддийские мандалы, или круги, обычно тибетские по своему происхождению. Они состоят, как правило, из круглой падмы (цветка лотоса), в которую вписано квадратное священное здание с четырьмя вратами, что указывают на четыре стороны света и четыре времени года. В центре находится Будда — или чаще всего Шива в слиянии со своей Шакти[113], или же равнозначное по значению дордже (символ молнии)[114]. Эти круги суть янтры, ритуальные орудия, которые служат созерцанию, достижению сосредоточенности и окончательной трансформации сознания йога в божественное всесознание[115].

114 Сколь бы поразительными ни казались эти аналогии, они не могут считаться вполне удовлетворительными, потому что до такой степени подчеркивают значение центра, что мнятся созданными лишь для выражения особой значимости центральной фигуры. В нашем же случае центр пуст. Это просто математическая точка. Упомянутые же мною параллели изображают миротворящее или правящее миром божество, либо человека, подчиненного небесным созвездиям. Наш символ — это часы, обозначающие время. Единственным известным мне аналогом подобного символа представляется нарисованный гороскоп с четырьмя ключевыми точками и пустым центром. Отмечу также и другое любопытное совпадение: в предшествующих сновидениях неоднократно возникало вращение, причем оно, как правило, выполнялось справа налево. Гороскоп делится на двенадцать домов, расположенных в порядке возрастания справа налево, то есть против часовой стрелки.

115 Впрочем, гороскоп состоит всего из одного круга, и, кроме того, в нем нет противопоставления двух явно различных систем. Поэтому гороскоп тоже видится неудовлетворительной аналогией, хотя и может пролить толику света на временные характеристики нашего символа. Пожалуй, нам пришлось бы отказаться от поиска психологических параллелей, не располагай мы подлинной сокровищницей средневековой символики. По счастливой случайности я набрел на творения малоизвестного средневекового автора начала четырнадцатого столетия Гийома де Дегилевиля, приора монастыря в Шали (Нормандия) и поэта, сочинившего три «пелеринажа» в промежутке с 1330 по 1355 год[116]. Они называются Le Pelerinage de la Vie Humaine, de l’Ame и de Jesus Christ («Странствия жизни человеческой», «Странствия души» и «Странствия Христа»). В последнем из странствий — Chant du Pelerinage de l’Ame — приводится описание рая.

116 Рай Гийома состоит из сорока девяти вращающихся сфер, так называемых «siecles», или столетий, которые выступают прототипами — или архетипами — земных веков. Как объясняет Гийому ангел, который служит ему вожатым, церковное выражение in saecula saeculorum (во веки вечные) обозначает вечность, а не обычное время. Золотые небеса простираются вокруг всех сфер. Когда Гийом смотрит вверх, на золотое небо, он неожиданно замечает малый круг, всего около трех футов (Fuß) в поперечнике и цвета сапфира. Об этом круге сказано: «Le sortait du ciel d, or en un point et y rentrait d’autre part et il en faisait le tour» («Он сошел с золотого неба в одной точке и вернулся к ней с другой стороны, свершив полный круг»). Очевидно, что синий круг вращался, подобно диску, по большому кругу, который рассекал золотую небесную сферу.

117 Здесь перед нами две различные системы, золотая и синяя, и одна проходит сквозь другую. Что представляет собой синий круг? Ангел вновь поясняет дивящемуся Гийому:

Се cercle que tu vois est le calendrier, Qui en faisant son tour entier, Montre les Saints les journees, Quand elles doivent etre fetees. Chacun en fait le cercle en tour Chacune etoile y est pour joir, Chacun soleil pour l’espace De jours trente ou Zodiaque[117].

118 Синий круг — это церковный календарь. Так у нас возникает еще одна параллель — временное начало. Следует здесь напомнить, что в нашем видении время характеризуется (измеряется) тремя биениями. Календарный круг Гийома приблизительно трех футов в поперечнике. Более того, когда Гийом смотрит на синий круг, неожиданно появляются три духа, облаченные в пурпур. Ангел объясняет, что настала пора праздника в честь этих трех святых, и далее рассказывает обо всем зодиаке. Когда речь заходит о знаке Рыб, он упоминает о празднике двенадцати рыбаков, который предшествует празднованию Троицы. Тут Гийом говорит ангелу, что никогда не понимал значения символа Троицы. Он просит ангела смилостивиться и объяснить это таинство. На что ангел отвечает: «Что ж, есть три главных цвета: зеленый, красный и золотой». Их можно увидеть вместе в хвосте павлина. И добавляет: «Всемогущий царь, соединяющий воедино три цвета, разве не может сделать так, чтобы одна субстанция была тремя?» Золотой цвет, разъясняет он, принадлежит Отцу, красный — Сыну, а зеленый — Духу Святому[118]. Затем ангел предостерегает поэта от дальнейших расспросов и исчезает.

119 К счастью, мы успели узнать от ангела, что число три соотносится с Троицей. Теперь нам становится понятным, что наше предыдущее обращение к области мистической спекуляции не было неуместным. Одновременно мы сталкиваемся с мотивом цветов, но, к сожалению, у нашего пациента четыре цвета, тогда как у Гийома (вернее, у ангела) говорится лишь о трех — золотом, красном и зеленом. Сразу вспоминаются начальные слова Сократа в платоновском «Тимее»: «Один, два, три — а где же четвертый?»[119] Или процитировать те же слова из «Фауста» Гете — из знаменитой сцены во второй части, где кабиры доставляют из-за моря таинственный «лик кумиров строгий» (streng Geblide).

120 Четыре человечка из нашего видения — это гномы (zwerge) или кабиры. Они олицетворяют четыре стороны света и четыре времени года, а также четыре цвета и четыре первоэлемента. В «Тимее», в «Фаусте» и в «Странствии» Гийома четверка куда-то запропала. Отсутствующим цветом очевидно является синий, который явно принадлежит к последовательности зеленого, красного и зеленого. Почему синий отсутствует? Что не в порядке с календарем, со временем или с этим цветом?[120]

121 Старый бедолага Гийом наверняка столкнулся с тем же затруднением: трое вот они, но где же четвертый? Он был рад узнать кое-что о Троице, значения которой, по его словам, прежде до конца не понимал. Но довольно подозрительно, что ангел поспешил улететь, пока Гийом не задал новых неудобных вопросов.

122 Лично я считаю, что Гийом находился в бессознательном состоянии, когда отправился на небеса, иначе он наверняка сделал бы некоторые выводы из увиденного. Что же он видел на самом деле? Во-первых, сферы, или «siecles», населенные теми, кто обрел вечное блаженство. Далее он узрел золотое небо, ciel d’or, где пребывает на золотом троне Царь Небесный, а рядом с ним Царица Небесная на круглом троне из коричневого кристалла. Последняя подробность отсылает к тому предполагаемому факту, что Мария вознеслась в горние выси телесно, как единственное смертное существо, которому было позволено воссоединиться с телом до общего воскресения из мертвых. В облике царя обыкновенно представал торжествующий Христос заодно со Своей невестой — церковью. Но здесь чрезвычайно важно то, что царь, будучи Христом, есть одновременно и Троица, а появление четвертого участника, царицы, превращает троичность в четвертичность. Царская пара воплощает собой идеальную форму союза двоих под началом Одного — binaries sub monarchia unarii, как выразился бы Дорн. Также через коричневый кристалл «царство четвертичности и первоэлементов», куда был извергнут «четырехрогий бинарий», возвысилось до трона верховной заступницы — Марии. В итоге четвертичность первоэлементов проявляется не только через тесную связь с corpus mysticum невесты-церкви или Царицы Небесной (их нередко довольно трудно различить), но и через непосредственное взаимодействие с Троицей[121].

123 Синий — цвет небесного одеяния Марии; она есть земля, покрытая синим покрывалом небес[122]. Но почему же ни словом не упоминается Богоматерь? Согласно догмату, она — beata, блаженная, но не божественная. Более того, она олицетворяет землю, которая также есть тело и тьма этого тела. Именно по этой причине она, всемилостивая, выступает ходатаем за всех грешников, а еще, несмотря на свое привилегированное положение (ангелам ведь невозможно согрешить), состоит в неких отношениях с Троицей, каковая непостижима для рационального ума, будучи одновременно слитной и далеко разделенной. Как матрица, сосуд и земля, она может быть истолкована аллегорически, в образе rotundum, который характеризуется наличием четырех ключевых точек, или, следовательно, в образе шара, поделенного на четыре части, подножия Господнего престола или «четырехчастного» Небесного града, а то и «цветка небес», в каковом скрывается Христос[123], — если коротко, то как мандала. Согласно тантрическим представлениям о лотосе, этот цветок считается женским — по вполне понятным причинам: лотос — извечное место рождения богов. Он соответствует западной розе, в которой восседает Царь Сущего; зачастую цветок поддерживают четверо евангелистов — воплощения четырех частей света.

124 Благодаря этим драгоценным осколкам средневековой психологии мы получаем некоторое представление о смысле мандалы нашего пациента. Она соединяет четверых, которые гармонично трудятся вместе. Мой пациент был воспитан как католик, а потому непроизвольно столкнулся с тем же затруднением, которое доставляло столько хлопот старому Гийому. Это поистине величайшая трудность Средних веков — совмещение Троицы и исключенного из нее элемента, крайне условное признание женского начала, земли, тела и материи как таковой, которые уже, в виде лона Марии, сделались священным местом пребывания Божества и необходимым инструментом божественных трудов по искуплению. Видение моего пациента — это символический ответ на многовековой вопрос. Быть может, тут кроется глубинная причина того, что образ мировых часов произвел на пациента впечатление «тончайшей гармонии». Это первое приближение к возможному разрешению опустошающего конфликта между материей и духом, между желаниями плоти и любовью к Господу. Жалкий и бесполезный компромисс в том сне, где пациенту привиделась церковь, был полностью преодолен этим видением мандалы, в котором удалось примирить все противоположности. Если вспомнить древнюю пифагорейскую мысль о том, что душа квадратична[124], то мандала будет выражать Божество посредством троичного ритма, а душу — через свою статичную четвертичность, через круг, разделенный на четыре цвета. Сокровенным же смыслом окажется, следовательно, единение души с Богом.

125 Поскольку мировые часы также воплощают квадратуру круга и perpetuum mobile, оба эти порождения средневекового ума получают надлежащее отражение в нашей мандале. Золотое кольцо (и все в нем содержащееся) олицетворяет четвертичность в форме четырех кабиров и четырех цветов; синий круг есть Троица и движение времени, если следовать Гийому. В нашем случае стрелка синего круга движется быстрее, а золотой круг вращается медленнее. Кажется, что синий круг несколько не соответствует золотым небесам Гийома, но в нашем случае круги сочетаются гармонично. Троица становится самой жизнью, «биением» всей системы с троичным ритмом, основанным, впрочем, на ритме с 32 делениями, где множитель — четверка. Это согласуется с мнением, высказанным ранее: что четвертичность есть непременное условие божественного рождения и также внутренней жизни Троицы. Круг и четвертичность, с одной стороны, и троичный ритм, с другой стороны, таким вот образом настолько проникают друг в друга, что одно содержится в другом. По Гийому, Троица очевидна, но сущность четвертичности скрыта в дуальности Царя и Царицы Небесных. Более того, синий цвет принадлежит здесь не царице, а календарю, который выражает время и характеризуется тринитарными атрибутами. Налицо, по-видимому, взаимное истолкование символов, как и в нашем случае.

126 Взаимные истолкования качеств и содержаний типичны не только для символов вообще, но и для сущностного уподобления символизируемых содержаний. Без такого уподобления никакое истолкование попросту невозможно. Мы обнаруживаем истолкование и в христианской идее Троицы, где Отец являет себя в Сыне, Сын — в Отце, а Святой Дух — в Отце и Сыне, либо они оба проникают в него как параклеты (защитники и утешители). Поступательное движение от Отца к Сыну и появление Сына среди людей в нужный момент времени призвано выражать временное начало, тогда как пространственное начало воплощается в Mater Dei. (Исходно материнское качество первоначально было свойством Святого Духа, который был известен как Sophia-Sapientia — София-Мудрость — некоторым ранним христианам[125].) Это женское качество не подлежит полному искоренению, оно доныне присутствует в символе Духа Святого — голубке (columba spiritus sancti). Но четвертичность целиком отсутствует в догмате, хотя она знакома ранней церковной символике. Я имею в виду равносторонний крест, заключенный в круг, торжествующего Христа с четырьмя евангелистами, тетраморфа и т. д. В позднейшей церковной символике rosa mystica, vas devotionis, fons signatus и hortus conclusus (мистическая роза, жертвенный сосуд, источник знамений, огражденный сад) выступают как атрибуты Mater Dei и одухотворенной земли[126].

127 При рассмотрении всех этих взаимоотношений в свете психологии вряд ли будет полезно видеть в представлениях о Троице всего-навсего творческие измышления человеческого рассудка. Я всегда считал и продолжаю считать, что они принадлежат к тем откровениям, которые Кепген недавно определил как «гнозис» (последний не следует путать с гностицизмом). Откровение есть «раскрытие» глубин человеческой души, ее истинное и полное «обнажение», то есть это в первую очередь психологическое событие, пускай оно, разумеется, не говорит нам о том, чем еще может быть. Прочее лежит вне пределов науки. Мои взгляды во многом совпадают с лаконичной формулировкой Кепгена, которая, отмечу, является своего рода церковной имприматурой[127]: «Троица — это откровение не только о Боге, но и одновременно о человеке»[128].

128 Наша мандала есть абстрактное, чуть ли не математическое представление ряда основных проблем, многократно обсуждавшихся в средневековой христианской философии. Абстрактность заходит так далеко, что без помощи видения Гийома было бы нетрудно проглядеть широкую историческую систему ее корней в истории человечества. Пациент не обладал каким-либо знанием такого исторического материала. Он знал лишь то, что известно каждому, получившему в детстве поверхностное религиозное образование. Он не видел никакой связи между мировыми часами и любой религиозной символикой. Это вполне понятно, поскольку сновидение на первый взгляд не содержит ничего религиозного. Но все-таки это сновидение посетило его вскоре после сна с «домом собраний», а вдобавок оно служило разгадкой задачи с тройками и четверками из более раннего сна, где привиделось прямоугольное пространство, на четырех сторонах которого располагались четыре кубка, наполненные водой разных цветов. В одном кубке вода была желтой, во втором — красной, в третьем зеленой, а в четвертом — бесцветной. Здесь явно отсутствовал синий, однако он появлялся вместе с тремя другими цветами в предшествующем сновидении, где медведь показывался в глубине пещеры. У зверя было четыре глаза, испускавшие красный, желтый, зеленый и синий лучи. Поистине удивительно, что в последнем сновидении синий цвет вдруг исчез. В то же время обычный квадрат превратился в прямоугольник, который ни разу не снился ранее. Причиной явного нарушения порядка было сопротивление женскому началу, представленному Анимой. Во сне с «домом собраний» голос подтверждает этот факт. Он говорит: «То, что ты делаешь, — опасно. Религия — это не налог, который ты платишь, чтобы избавиться от женского образа; этот образ необходим». Ясно, что «женский образ» и есть то, что мы называем «Анимой»[129].

129 Сопротивляться Аниме нормально для мужчины, поскольку, как было сказано выше, она олицетворяет бессознательное со всеми ему присущими склонностями и содержаниями, которые исключались ранее из сознательной жизни. Они исключались в силу различных причин, реальных и явных; некоторые подавляются, другие же вытесняются. Как правило, подавляются те склонности, которые воплощают антисоциальные элементы в психической структуре человека, — если вспомнить мое определение, внутри каждого из нас ведь прячется «статистический преступник»; подавление состоит в том, что эти элементы сознательно и намеренно уничтожаются. Что касается тех склонностей, которые просто вытесняются, они обыкновенно обладают, так сказать, сомнительным характером. Они не столько антисоциальны, сколько неприличны и нарушают социальные условности. Столь же сомнительны и причины их вытеснения. Одни люди вытесняют их по трусости, другие — из-за приверженности установленной в обществе морали, а третьи стремятся выглядеть респектабельно. Вытеснение представляет собой некий полусознательный и нерешительный отказ от чего-либо, как если бы мы выпускали из рук чересчур горячие пирожки или роняли виноградные грозди, за которыми пришлось тянуться, — либо если бы мы старательно глазели по сторонам, лишь бы не осознавать собственные желания. Фрейд обнаружил, что вытеснение принадлежит к числу главных механизмов возникновения невроза. Подавление ставит перед человеком осознаваемый этический выбор, а вот вытеснение обнажает довольно-таки аморальную «тягу» к избавлению от неприятных решений. Подавление может доставлять беспокойство, вызывать конфликты и причинять страдания, но оно никогда не вызывает невроза. Последний — всегда плод замещения оправданного страдания.

130 Если исключить «статистического преступника», остается обширная область второстепенных качеств и примитивных склонностей в психической структуре человека, который как вид куда менее идеален, зато более примитивен, чем нам бы хотелось[130]. У нас есть некие представления о том, как положено жить цивилизованному, воспитанному или моральному существу, и порой нам удается соответствовать этим возвышенным ожиданиям. Но поскольку природа неравномерно оделила своих детей дарами, одни люди более даровиты, другие же — менее. Одни могут себе позволить жить пристойно и респектабельно, то есть не выказывая никаких явных прегрешений. Либо они совершают малые грехи, если вообще грешат, либо их грехи скрыты даже от собственного сознания плотной завесой бессознательного. Вообще люди склонны проявлять снисходительность к грешникам, не осознающим собственных грехов. Но природа далеко не так снисходительна и карает неосознанных грешников столь же сурово, как если бы они творили осознанные бесчинства. Как заметил однажды благочестивый Генри Драммонд[131], мы видим, что именно люди высокоморальные, не осознавая наличия у себя другой стороны, приобретают особые «адски дурные» наклонности, которые делают этих людей невыносимыми для родственников. Слава о святости может расходиться широко, однако жизнь со святыми вполне способна вызвать у менее одаренных морально индивидуумов комплекс неполноценности или даже вспышки аморальности. Мораль кажется даром, подобно интеллекту. Ее не «закачать» в систему, где она не произрастает естественным образом.

131 К несчастью, человек как таковой, без сомнения, хорош куда менее, чем он о себе думает или чем ему хотелось бы быть. Все мы отбрасываем тени, и чем меньше тень воплощается в сознательной жизни индивидуума, тем она чернее и плотнее. Если собственные недостатки осознаются, всегда есть шанс их исправить. Более того, эти недостатки находятся в постоянной взаимосвязи с другими интересами и потому непрерывно подвергаются изменениям. Однако если они вытесняются и отчуждаются от сознания, то их уже не исправить, и потому они способны прорываться наружу в те мгновения, когда мы не отдаем себе в этом отчета. Так или иначе, они образуют своего рода бессознательную «преграду» (Hindernis) для всех наших благонамеренных устремлений.

132 Мы несем в себе наше прошлое, то есть человека примитивного, низшего, со всеми его желаниями и эмоциями, и лишь прикладывая чрезвычайные усилия, мы способны освободиться от этой ноши. Если возникает невроз, нам неизменно приходится сталкиваться со значительно разросшейся тенью. Желая излечить невроз, мы вынуждены искать способ сосуществования сознательной личности и ее тени.

133 Это крайне серьезная задача, стоящая перед теми, кто либо сам попадает в подобное затруднительное положение, либо обязан помогать другим людям вернуться к нормальной жизни. Простое вытеснение тени служит лекарством в столь же малой степени, в какой обезглавливание может считаться средством против головной боли. Разрушение морали тоже не поможет, ибо так мы уничтожаем лучшее в человеке, без которого даже тень лишена смысла. Примирение этих противоположностей — важная задача, которую пытались решить еще в античности. Так, нам известна легендарная, в общем-то, личность — философ-неоплатоник второго столетия Карпократ[132], чья школа, если верить Иринею, учила, что добро и зло суть сугубо человеческие мнения и что душа до расставания с телом должна проделать долгий путь, сполна познать мирской опыт, чтобы впоследствии не оказаться вновь в телесной тюрьме. Душа словно выкупает себя из заточения в соматическом мире демиурга посредством полного исполнения всех требований жизни. Телесное существование, которое мы все влачим, побуждает вспомнить этакого враждебного к нам старшего брата, с чьими нападками мы вынуждены считаться. Именно подобным образом Карпократ толкует слова Матфея: «Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта» (см. также: Лк. 12:58 и далее). Если вспомнить другую часть учения гностиков — что нельзя искупить грех, которого ты не совершил, — мы поймем, что столкнулись с задачей необыкновенной важности, пусть даже ее содержание изрядно затемнено в силу неприятия христианством всего гностического. Пока человек соматический, или «соперник», остается не кем иным, как «другим во мне», совершенно очевидно, что цепочка рассуждений Карпократа должна привести к толкованию, сходному со следующими словами Матфея: «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: „рака́“, подлежит синедриону; а кто скажет: „безумный“, подлежит геенне огненной. Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим (с собой. — Авт.), и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим (с собой. — Авт.) скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье» (курсив мой. — К. Г. Ю.). Отсюда всего один шаг до откровенно неканонического суждения: «Человек! Если ты знаешь, что делаешь, ты благословен, но, если не знаешь, ты проклят как преступивший закон»[133]. Затруднение встает фактически во весь рост в притче о неправедном управителе, которому приходится убирать множество «камней преткновения»: «И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил» (et laudavit Dominus vilicum iniquitatis, quia prudenter fecisset). В Вульгате слово «догадливо» передается как prudenter, а греческий вариант — это φρονίµως («мудро», «благоразумно»). Не подлежит сомнению, что практическая смекалка выступает здесь заместителем этического решения. Быть может, вопреки Иринею, мы должны признать за Карпократом и его учениками подобную проницательность и допустить, что они тоже, как неправедный управитель, ясно сознавали, насколько важно не терять лица. Естественно, что более возвышенно мыслившие отцы церкви не могли оценить всю изощренность и тонкость этого довода, необычайно практичного с современной точки зрения. Этот довод был опасным, а ныне представляет собой самую жизненную и самую щекотливую моральную проблему цивилизации, которая позабыла, почему человеческая жизнь должна быть жертвенной, то есть подчиняться некоей идее, превосходящей самого человека. Если человек видит в чем-либо смысл, он способен на поистине чудесные свершения. Вся трудность заключается именно в обретении этого смысла. Разумеется, требуется искренняя убежденность, но легко заметить, что наиболее убедительные человеческие творения суть дешевые поделки, которые не в состоянии справиться с нашими желаниями и страхами.

134 Будь вытесненные склонности, или тени, как я их называю, очевидно дурными, тогда никаких затруднений бы не возникало. Однако тень есть просто что-то низшее, примитивное, неприспособленное и неудобное; она не воплощает собой абсолютное зло. Она содержит даже детские и примитивные качества, которые могли бы отчасти расцветить и наполнить новой силой человеческое существование, но «сего не дано». Образованная публика, соль нашей нынешней цивилизации, оторвалась от своих корней и готова вообще утратить всякую связь с землей. Сегодня нет ни одной цивилизованной страны, где низшие слои не находились бы в состоянии беспокойства и недовольства. У иных европейских наций такое состояние распространяется и на высшие слои общества. Подобное положение дел отражает гигантский масштаб наших психологических проблем. Если считать коллективы простыми скоплениями индивидуумов, их проблемы предстают накоплениями индивидуальных проблем. Одна группа людей отождествляет себя с высшим человеком и не может опуститься вниз, другая же отождествляет себя с низшим и желает подняться на вершину.

135 Эти проблемы невозможно разрешить посредством законотворчества или какими-либо трюками. Они разрешаются только общей сменой установки, а начало переменам не кладут ни пропаганда, ни массовые митинги, ни насилие. Все начинается с изменений в отдельных людях, за чем следует преобразование личных предпочтений, взгляда на жизнь и ценностей. Только накопление таких индивидуальных изменений приводит к коллективному решению.

136 Образованный человек стремится вытеснить в себе все низшее, не осознавая, что тем самым он подталкивает низшее существо в себе к революции. Показательно для моего пациента сновидение, в котором ему привиделся военный отряд, намеревавшийся «целиком подавить левых». Мне наверняка скажут, что левые и без того слабы, однако появление во сне военного отряда свидетельствует о желании полностью их искоренить. Этот сон дает понять, как мой пациент обращается с собственным низшим человеком. Такой подход никак нельзя признать правильным. Сновидение о «доме собраний», напротив, показывает религиозную установку в качестве верного ответа на этот вопрос. Мандала видится амплификацией конкретной точки зрения. Как мы уже знаем, мандала исторически служила символом философского прояснения природы божества — или способом его представления в наглядной форме для поклонения (а на востоке также — янтрой в йогических практиках). Целостность («совершенство») небесного круга и квадратичность земли, сочетающая четыре принципа или элемента психических качеств[134], выражают полноту и единство. Поэтому мандала считается «обобщающим символом»[135]. Поскольку же союз Бога и человека выражается символами Христа или распятия, мы вправе ожидать от мировых часов пациента той же «примиряющей» значимости. Ошибочно полагаясь на исторические аналогии, мы могли бы предположить, что божество займет центр мандалы. Однако центр пуст, престол божества не занят, несмотря на тот факт, что при анализе мандалы через исторические модели мы пришли к выводу, гласящему: круг символизирует бога, а квадрат символизирует богиню. Вместо слова «богиня» с равным основанием можно было бы употребить слова «земля» или «душа». Но, вопреки историческим предубеждениям, нужно смиренно принять то обстоятельство, что в мандале мы не находим и следа божества (как и в «доме собраний», где место святого образа занимает четвертичность), зато обнаруживаем некий механизм. Думаю, у нас нет права подменять столь важный факт предвзятой идеей. Сон или видение — ровно то, чем они должны быть. Это вовсе не прикрытие чего-либо еще, это естественный продукт, лишенный каких бы то ни было скрытых мотивов. Я наблюдал сотни мандал, составленных пациентами, которые не испытывали стороннего влияния, и в подавляющем большинстве случаев мне было ясно, что божество в центре изображения отсутствует. Как правило, центру придается особое значение, но там обычно помещается символ совсем другого значения — звезда, солнце, цветок, равносторонний крест, драгоценный камень, наполненная водой или вином чаша, свивающаяся в кольца змея или человек, но никогда не божество[136].

137 Когда мы видим торжествующего Христа в окне-розетке средневековой церкви, то правильно будет посчитать, что перед нами главный символ христианского культа. Одновременно мы полагаем, что всякая религия, укорененная в истории какого-либо народа, служит выражением его психологии, подобно формам правления, например, этим народом выработанным. Если применить тот же метод рассуждения к современным мандалам, предстающим в снах и видениях, либо произведенным посредством «активного воображения»[137], то мы придем к выводу, что мандалы суть выражения определенной установки, которую мы привычно именуем «религиозной». Религия есть отношение к высшим и сильнейшим по воздействию ценностям, будь они позитивными или негативными. Данное отношение может быть как произвольным, так и непроизвольным, то есть человек может осознанно принимать ту ценность, которой уже одержим бессознательно. Психологический факт, наделенный наибольшей силой в личной системе, оказывается богом, поскольку всегда богом называется фактор, превосходящий все остальные психические факторы. Стоит богу утратить свое превосходство, как он редуцируется к простому обозначению: его сущность мертва, его власть исчезла. Почему античные боги лишились своей значимости и потеряли способность воздействовать на человеческие души? Потому что олимпийцы, так сказать, отслужили свое, и сложилась новая загадка: бог сделался человеком.

138 Позволяя себе судить о современных мандалах, мы должны опросить людей и выяснить, прежде всего, поклоняются ли они звездам, солнцу, цветам и змеям. Конечно, люди станут это отрицать — но в то же время будут утверждать, что шары, звезды, кресты и тому подобное суть символы их собственного центра. А на вопрос, что подразумевается под этим центром, последуют невнятные ответы с запинками и упоминаниями того или иного опыта, который, как выясняется, довольно близок к признаниям моего пациента, понявшего, что видение мировых часов одарило его восхитительным чувством совершеннейшей гармонии. Другие люди признают, что сходное видение посещало их в мгновения сильнейшей боли или полного отчаяния. Для иных же это воспоминание о прекрасном сновидении или о том миге, когда долгие и бесплодные хлопоты наконец-то завершились и воцарился мир. Если суммировать все, поведанное людьми о своем опыте, можно сказать следующее: люди возвращаются к самим себе, обретают возможность принять самих себя и примириться с собой, тем самым примиряясь также с враждебными обстоятельствами и событиями. Это очень похоже на то, как говорили раньше: мол, кто-то примирился с Господом, пожертвовал собственной волей и подчинился воле Всевышнего.

139 Современная мандала есть вынужденное признание в особом психическом состоянии. В мандале нет божества, как нет и подчинения или примирения с божеством. Место божества как будто занимает человеческая целостность[138].

140 Когда говорят о человеке, каждый имеет в виду собственное эго, собственную личность, насколько та осознаваема; говоря же о других, мы исходим из убеждения, что они располагают схожими личностями. Впрочем, поскольку современные исследования открыли нам тот факт, что индивидуальное сознание основывается на беспредельно протяженной бессознательной психике и ею окружено, мы должны пересмотреть свои довольно старомодные предрассудки по поводу того, будто человек есть его сознание. На это наивное предположение следует немедленно возразить и задать важнейший вопрос — чье сознание? Дело в том, что всегда непросто согласовать картину, которую лично я рисую с себя, и ту, которую рисуют с меня другие люди. Кто из нас прав? Кто является подлинным индивидуумом? Если пойти дальше и признать, что человек не сводится ни к собственному мнению, ни к мнению других о нем, что он есть нечто неведомое, существование которого еще нужно доказать, — тогда задача отождествления затрудняется еще сильнее. Вообще-то практически невозможно определить протяженность и окончательный характер психического существования. Когда мы сегодня говорим о человеке, то имеем в виду некое неопределимое целое, невыразимую тотальность, которую можно выразить исключительно символически. Я выбрал для обозначения этой цельности, этой общей суммы сознательных и бессознательных содержаний термин «самость» (Selbst)[139]. При выборе я руководствовался своими познаниями в восточной философии[140], которая веками занималась теми проблемами, что продолжают нас мучить, даже когда боги перестают воплощаться среди людей. Философия Упанишад соответствует психологии, которая давным-давно признала релятивность богов[141]. Причем не нужно путать сказанное с такой глупостью, как атеизм. Мир остается тем же, каким был извечно, однако в нашем сознании происходят любопытные изменения. Во-первых, в отдаленные времена основой психической жизни выступали человеческие и нечеловеческие объекты (это можно наблюдать и у ныне живущих дикарей): все, как принято говорить в наши дни, проецировалось вовне[142]. Сознание едва существует в состоянии полной проекции; в лучшем случае оно представляет собой нагромождение эмоций. Через отказ от проекций происходит медленное развитие осознанного знания. Наука, что занятно, возникла с открытием астрономических законов, то есть с отказом от наиболее, так сказать, протяженных проекций. Это был первый шаг к деспиритуализации мира. Далее последовали другие шаги: уже в Античности божества покинули горы и реки, деревья и животных. Современная наука проредила эти проекции и почти их извела, зато повседневная жизнь, как и прежде, буквально ими кишит. Вы найдете их рассыпанными в газетах, книгах, слухах и в заурядных социальных сплетнях. Все промежутки в наших фактических знаниях до сих пор заполняются проекциями. Мы по-прежнему убеждены, что знаем мысли и истинный характер других людей; мы уверены, что некоторые люди обладают всеми теми дурными качествами, которых не замечаем у себя, или что они погрязли в пороках, от которые мы сами, разумеется, счастливо избавлены. Нам все еще приходится проявлять предельную осторожность, чтобы не проецировать наши собственные тени слишком уж бесстыдно; мы все еще переполнены проецируемыми иллюзиями. Вообразите человека, достаточно смелого для того, что разом отринуть все проекции; вы получите индивидуума, сознающего наличие обширной тени. Такой человек обременяет себя новыми проблемами и конфликтами. Он станет серьезной проблемой для себя самого, поскольку теперь ему уже не сказать, что это «они» поступают так-то и так-то, что «они» неправы и что с «ними» нужно сражаться. Он живет в «доме собраний» и знает, что все дурное в мире происходит в нем самом; только научившись управлять собственной тенью, он сможет сказать, что действительно сделал что-то полезное для всего мира. Так он сумеет решить хотя бы бесконечно малую часть тех гигантских социальных проблем, которыми изобилует наше время. Эти проблемы преимущественно таковы, потому что они отравлены взаимными проекциями. Кто способен смотреть прямо, если мы не видим ни самих себя, ни ту темноту, которую бессознательно привносим во все свои дела?

141 Развитие современной психологии ведет к значительно лучшему пониманию сущности человека. Боги наслаждались когда-то сверхчеловеческим могуществом и красотой на вершинах заснеженных гор, в темноте пещер, лесов и морей. Позже они слились в единое божество, а затем это божество стало человеком. Но в наше время даже богочеловек как будто сходит со своего престола и словно растворяется в обычном человеке. Вот почему, наверное, его престол пустует. А обычный человек взамен страдает от превознесения сознания, граничащего с патологией. Такое психическое состояние индивидуума в целом соотносится с гипертрофичностью и тоталитарными притязаниями индустриальных государств. Точно так же, как государство ловит индивидуума, последний воображает, будто поймал собственное психическое и крепко сжимает его в руке. Более того, он даже придумал науку о психическом, исходя из нелепого предположения, что рассудка, то есть части и функции психического, вполне достаточно для понимания куда большего целого. На самом же деле именно психическое — матерь и творец, субъект и сама возможность сознания. Оно настолько выходит за пределы сознания, что последнее легко уподобить островку в океане. Остров этот мал и узок, тогда как океан безмерно широк и глубок, жизнь в нем бесконечно превосходит по разнообразию и плотности все, что есть на островке; так что, если речь идет о пространственном местоположении, не слишком-то важно, где находятся боги — «вовне» или «внутри». На это могут возразить, что отсутствуют доказательства в пользу того, будто сознание лишь островок в океане. Разумеется, доказательств тут не найти, ведь известные пределы сознания сталкиваются с беспредельными просторами бессознательного, о котором известно лишь, что оно существует и самим фактом своего существования в некоторой степени воздействует на сознание и его свободу. Там, где правит бессознательное, всегда есть обязанность и одержимость. Обширность океана упомянута только ради сравнения, она выражает в аллегорической форме способность бессознательного ограничивать сознание и ему угрожать. Эмпирическая психология до недавних пор охотно объясняла бессознательное как простое отсутствие сознания (на это указывает сам термин) — по аналогии с тем, что тень есть отсутствие света. Сегодня тщательные наблюдения за бессознательными процессами позволили опровергнуть былые заблуждения и установить, что бессознательное обладает творческой автономией, какой никогда не обрести обыкновенной тени. Когда Карус, фон Гартман[143] и, в какой-то мере, Шопенгауэр сопоставляли бессознательное с миросозидающим началом, они всего-навсего сводили воедино учения предшествующих столетий; эти учения, опиравшиеся на внутренний опыт, прозревали некие таинственные фигуры, что персонифицировались в образах богов. Современному гипертрофированному и высокомерному сознанию свойственно выпускать из вида эту опасную автономию бессознательного и воспринимать его негативно, как отсутствие сознания. Гипотеза о незримом присутствии в мире богов или демонов кажется, с психологической точки зрения, гораздо более приемлемой, даже пусть она является антропоморфической проекцией. Впрочем, с тех пор как развитие сознания потребовало отказа от всех доступных нам проекций, стало невозможным придерживаться любого непсихологического учения о богах. Если исторический процесс деспиритуализации, наблюдаемый сегодня, продолжится впредь, то все божественное или демоническое вовне должно будет вернуться в душу, внутрь непознанного человека, откуда некогда и вышло.

142 Материалистические заблуждения, быть может, поначалу были неизбежными. Поскольку престол Всевышнего не удавалось найти среди галактик, отсюда был сделан вывод, что Бог никогда не существовал. Второй неизбежной ошибкой стал психологизм: если Бог есть нечто, значит он должен быть иллюзией, возникающей из неких мотивов, например из воли к власти или из вытесненной сексуальности. Эти доводы никак не назовешь новыми. Сходным образом рассуждали христианские миссионеры, повергавшие языческих идолов. Но если ранние миссионеры сознавали, что служат новому Богу поражая старых божеств, то нынешние иконоборцы не сознают, во имя чего или кого разрушают старые ценности. Ницше мнил себя предельно сознательным и ответственным, когда ломал старые скрижали; но все же он ощущал особую потребность в возрожденном Заратустре, своего рода второй собственной личности, с которой он часто отождествлял себя в великой трагедии «Так говорил Заратустра». Ницше не был атеистом, но его Бог умер. Результатом такого положения дел стала внутренняя разделенность, и он посчитал себя обязанным назвать свое второе «Я» «Заратустрой» или, порой, «Дионисом». Страдая от роковой болезни, он подписывал свои письма как «Загрей», подразумевая разорванного на части бога фракийцев[144]. Трагедия «Заратустры» состояла в том, что со смертью Бога Ницше сам сделался богом, а это произошло именно потому, что он не был атеистом. Он был слишком положительной натурой, чтобы терпеть городской невроз атеизма (Grossstaeder-Neurose des Atheismus). Такому человеку, похоже, опасно утверждать, что Бог умер, ибо он немедленно становится жертвой «инфляции»[145]. Здесь вовсе нет отрицания, здесь Бог оказывается в наиболее значимой и выгодной «позиции»; ровно в том же смысле апостол Павел говорил о народах, у которых «их бог — чрево»[146]. Важнейший и потому определяющий элемент в психике любого индивидуума внушает ту же веру, тот же страх, заставляет подчиняться и поклоняться, совершать служение, которого Бог требует от человека. Все деспотичное и непреодолимое есть в этом отношении «божество», оно стремится к абсолюту, если только, принимая по собственной воле этическое решение, человек не справляется с этим естественным стремлением, возводя преграду, столь же крепкую и несокрушимую. Если такая психическая позиция доказывает свою полезность, она, безусловно, заслуживает права считаться «богом» — более того, считаться духовным божеством, ибо она проистекает из свободы этического выбора, то есть идет от рассудка. Человек волен выбирать, признавать ли Бога «духовной» или природной сущностью, вроде тяги к морфину у наркомана, и, следовательно, видеть в этом Боге, по своему усмотрению, благожелательную или разрушительную силу.

143 При всей неоспоримости и несомненной ясности этих психических событий или решений они очень часто ведут к ложным, непсихологическим выводам, которые заставляют людей творить для себя «Бога» — или отказываться от такого творения. Это не подлежит сомнению, поскольку каждый из нас обладает определенной психической предрасположенностью, которая значительно ограничивает нашу свободу и фактически делает ее иллюзорной. Свобода воли не просто непостижима с философской точки зрения — она лишена смысла в практическом выражении, потому что редко встречается тот, кто неподвластен, хотя бы в малой степени, своим желаниям, привычкам, порывам, предрассудкам, сожалениям и всем прочим комплексам, какие только можно вообразить. Все эти природные факторы ведут себя в точности как олимпийские боги, требующие поклонения, служения, благоговения и страха, причем не от единственного приверженца этого пантеона, но от всех вокруг него. Обязанность и одержимость суть синонимы. Поэтому в психическом всегда обнаруживается нечто, берущее верх и ограничивающее или подавляющее нашу моральную свободу. Желая скрыть этот несомненный, но чрезвычайно неприятный для нас факт от самих себя и одновременно хоть в чем-то польстить свободе, мы привыкли высказываться апотропически[147]: «Мне хочется того-то и того-то, мне привычно вот это, у меня вот такое чувство», вместо того чтобы сказать прямо: «Меня обуяло такое-то чувство, такая-то привычка, такое-то сожаление». Конечно, вторая формулировка окончательно лишила бы нас даже иллюзорной свободы. Но я спрашиваю себя, не будет ли лучше для всех, если вовсе отказаться от этой игры в слова. Ведь верно то, что мы отнюдь не в восторге от свободы в отсутствие верховной власти; нам постоянно угрожают психические факторы, которые, принимая облик «природных явлений», могут завладеть нами когда угодно. Отказ от метафизических проекций оставил нас почти беззащитными перед происходящим в мире, ибо мы незамедлительно отыскиваем в себе всякий порыв, хотя стоило бы признать его «чуждым» и тем самым, по крайней мере, удержать от себя на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не шел на приступ цитадели нашего «Я». «Силы и власти» всегда с нами; их не требуется создавать, даже будь у нас такая возможность. Мы попросту обязаны выбирать господина, которому хотим служить, дабы это служение стало для нас спасением от вынужденного подчинения «другому». Мы не создаем Бога, иными словами, — мы его выбираем.

144 Пусть наш выбор характеризует и определяет Бога, это всегда человеческий выбор, а потому определения, даваемые нами, неизбежно конечны и несовершенны. (Даже понятие совершенства, увы, не отражает истинного совершенства.) Определение есть образ, но этот образ не вводит непознанный факт, который он обозначает, в пространство постижимости, — иначе мы с полным правом могли бы заявлять, что сотворили Бога. «Господин», которого мы выбираем, не тождественен нашему образу, проецируемому в пространстве и времени. Этот господин продолжает вершить свои дела так, как вершил их прежде, словно некое неведомое начало в глубинах психики. Мы не знаем даже природу простейших мыслей, что уж говорить о понимании исходных принципов устройства психического. Кроме того, мы не управляем его внутренней жизнью. Но поскольку эта внутренняя жизнь протекает свободно и не подчиняется ни нашей воле, ни нашим намерениям, легко может случиться и так, что живое существо, выбранное и определенное нами, как бы выпадет из своего окружения, из сотворенного человеком образа — даже против нашего желания. Тогда мы, пожалуй, захотим повторить за Ницше: «Бог умер». Но правильнее будет сказать так: «Он сбросил наш образ, и как же нам обрести его снова?» Это «междуцарствие» изобилует опасностями, поскольку природные факторы сразу выдвигают свои требования в форме разнообразных «-измов», каковые ведут лишь к анархии и разрушению, ведь инфляция и человеческая гордыня возносят эго, во всей его нелепой ничтожности, на трон властителя мироздания. Такова история Ницше, непонятного провозвестника наступившей эпохи.

145 Индивидуальное эго слишком незначительно, его мозг слишком слаб для того, чтобы вместить все проекции, отчужденные от мира. Это эго и мозг попросту разрываются на части в попытке познать сущее; психиатр называет такое состояние шизофренией. Когда Ницше заявил, что Бог умер, он лишь озвучил истину, справедливую для большей части Европы. Люди прислушались не потому, что так сказал Ницше, а потому, что он подтвердил широко распространенный психологический факт. Последствия не заставили себя долго ждать: после тумана «-измов» пришла катастрофа. Никто и не подумал сделать хотя бы малейшие выводы из пророчества Ницше. Кое для кого, правда, его слова прозвучали жутким повтором того древнего крика, что разнесся когда-то над морем и ознаменовал кончину богов природы: «Великий Пан умер!»[148].

146 Жизнь Христа понимается церковью, с одной стороны, как историческое событие, но с другой стороны — как вечносущая тайна. Это особенно очевидно в жертвоприношении в ходе мессы. С психологической точки зрения этот взгляд можно истолковать следующим образом: Христос прожил конкретную, личную и уникальную жизнь, которая во всех основных своих проявлениях также носила архетипический характер. Этот характер возможно установить по многочисленным совпадениям биографических подробностей с известными во всем мире мифологическими мотивами. Эти неоспоримые совпадения выступают основной причиной того, почему исследователям жизни Иисуса так трудно выстроить на основе евангельских сведений отдельную человеческую жизнь, лишенную мифологичности. В самих Евангелиях факты, легенды и мифы сплетены в единое целое. Именно это составляет смысл Евангелий, и они немедленно лишились бы своей целостности, вздумай кто-то отделить индивидуума от архетипа посредством критического скальпеля. Жизнь Христа отнюдь не исключительна: немало великих исторических деятелей осознавали, более или менее ясно, архетип жизни героя и характерные прихоти судьбы на жизненном пути. Однако и обычный человек бессознательно живет архетипическими формами, а если те больше и не ценятся, то лишь вследствие господства психологического невежества. Действительно, даже мимолетные события сновидений нередко обнаруживают отчетливо архетипические закономерности. По сути, все психические события настолько глубоко укоренены в архетипе и настолько тесно с ним связаны, что в каждом случае необходимы немалые критические усилия, чтобы сколько-нибудь уверенно отделять уникальное от типического. В конечном счете каждая отдельная жизнь есть в то же время вечная жизнь живого вида. Человек постоянно «историчен», поскольку его строго ограничивает время; при этом отношение типического ко времени не имеет значения. Жизнь Христа в изрядной степени архетипична, и потому она представляет — именно в такой степени — жизнь архетипа. Но с учетом того, что архетип является бессознательной предпосылкой всякой индивидуальной человеческой жизни, его жизнь, когда она раскрывается, обнажает заодно и скрытую, бессознательную «истинную» жизнь каждого индивидуума. Иными словами, все события жизни Христа происходят всегда и везде. В христианском архетипе все жизни такого рода как бы задаются прообразом и выражаются снова и снова, раз и навсегда. Вдобавок здесь в совершенной форме предвосхищается занимающий нас вопрос о смерти Бога. Сам Христос — типичное умирающее и преобразующее себя божество[149].

147 Психологическая ситуация, с которой мы начали наше рассуждение, сводится, таким образом, к словам Луки: «Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь»[150]. Но где нам найти воскресшего Христа?

148 Я нисколько не жду, что искренне верующий христианин подхватит линию моих размышлений, поскольку эти мысли, полагаю, кажутся ему абсурдными. Впрочем, обращаюсь я не к счастливым обладателям веры, а к тем многочисленным людям, для которых свет погас, тайна сгинула, а Бог умер. Для большинства из них нет пути назад, и никто не знает, всегда ли возвращение оказывается наилучшим избавлением. Нам сегодня для понимания религиозных вопросов, скорее всего, остается лишь рассчитывать на психологический подход. Вот почему я беру мыслеформы, закрепленные в истории, пытаюсь снова их, так сказать, расплавить — и отлить в «болванки» непосредственного опыта. Разумеется, нелегко выявить взаимосвязи между догматом и непосредственным опытом психологических архетипов, но изучение естественных символов бессознательного снабдит нас необходимым исходным материалом.

149 Смерть Бога или его исчезновение — не только христианский символ. Поиски божества после его смерти воспроизводятся по сей день — например, после кончины далай-ламы, а в древности сразу приходят на ум ежегодные поиски Коры[151]. Столь широкое распространение этого мотива свидетельствует в пользу повсеместного возникновения этого типического психического процесса, когда утрачивается некая высшая ценность, дарящая жизнь и смысл. Это типичный опыт, воспроизводимый неоднократно, и его выражение поэтому занимает важное место в христианских мистериях. Смерть или утрата должны исправно повторяться: Христос всегда умирает и всегда рождается, ибо психическая жизнь архетипа находится вне времени по сравнению с нашей индивидуальной подверженностью ходу времен. По каким законам то одна, то другая сторона архетипа проявляется активно, я сказать не могу. Зато я знаю — и за этими моими словами стоит знание бесчисленного множества других людей, — что мы живем в эпоху смерти и исчезновения Бога. Миф гласит, что невозможно отыскать, куда спрятали тело божества. Под «телом» подразумевается внешняя, зримая форма, плотская, но эфемерная оболочка высшей ценности. Далее в мифе говорится, что эта ценность появляется вновь, чудесным образом, и предстает уже изменившейся. Со стороны преображение кажется чудом, потому что исчезновение ценности неизменно переживается как безвозвратная утрата. Поэтому возвращение представляется довольно неожиданным. Трехдневное сошествие в ад во время смерти — это погружение исчезнувшей ценности в бессознательное, где она, побеждая силы тьмы, устанавливает новый порядок, а затем вновь возносится на небеса, то есть достигает высшей ясности в сознании. Тот факт, что лишь немногие способны узреть Воскресшего, показывает, что путь поиска и признания трансформированной ценности сопряжен с преодолением неких затруднений.

150 Ранее, на примере сновидений, я объяснил, каким образом бессознательное порождает естественные символы, выражаясь технически, мандалы, которые наделяются функциональной значимостью союза противоположностей или опосредованных отношений. Эти умозрительные идеи, симптомы активного архетипа, можно проследить вплоть до периода Реформации, если не далее, и мы находим соответствующие рассуждения в алхимических трактатах, где появляются символические геометрические фигуры, посредством которых жаждали выразить сущность Deus terrenus, «земного божества», или философского камня. Так, в комментарии к Tractatus aureus говорится: «Hoc unum, in quod redigenda sunt elementa, est circulus ille exiguus, centri locum in quadrata hac figura obtinens. Est enim is mediator, pacem faciens inter inimicos sive elementa, ut convenienti complexu se invicem diligant: Imo hie solus efficit quadraturam circuli, a multis hactenus quaesitam, a paucis vero inventam» («То единственное, к чему элементы должны быть сведены, есть крохотный кружок, занимающий место в самом центре этой квадратной фигуры. Это посредник, заключающий мир между врагами, то бишь элементами, дабы они возлюбили друг друга и сомкнули объятия. Лишь он овеществляет квадратуру круга, к коей многие прежде стремились, но кою мало кто отыскал»)[152]. Об этом «посреднике», или чудесном камне, Ортелий[153] говорит следующее: «Nam quemadmodum… supernaturale et aeternum bonum. Mediator et Salvator noster Christus Jesus, qui nos ab aeterna morte Diabolo et omni malo liberat, duarum naturarum divinae scilicet et humanae particeps est: Ita quoque terrenus iste salvator ex duabus partibus constat, scilicet coelesti et terrestri, quibus nobis sanitatem restituit, et a morbis coelestibus et terrenis, spiritualibus et corporalibus visibili-bus et invisibilibus nos liberat» («Для нас… сверхъестественный и вечно благой Христос Иисус, наш посредник и Спаситель, избавляющий от вековечной смерти, от дьявола и от всякого зла, обладает двойной сутью, божественной и человеческой; сходно и земной Спаситель объемлет обе части, небесную и земную. Сим он восстанавливает наше здоровье и исцеляет от хворей, небесных и земных, духовных и телесных, зримых и незримых»)[154]. Здесь «спаситель» не нисходит с небес, а поднимается из земных глубин, то есть из того, что лежит ниже сознания. Древние философы подозревали, что именно там, в сосуде материи, заключен «дух», «белый голубь», сравнимый с Нусом в кратире[155] Гермеса; о последнем было сказано так: «Окунись в сей кратир, если сможешь, признав, ради чего ты был сотворен[156], и веруя, что ты воссоединишься с Тем, Кто ниспослал сей кратир на землю»[157].

151 Этот Нус, или дух, был известен как «Меркурий»[158], и именно к этой загадочной фигуре обращена алхимическая поговорка: «Est in Mercurio quicquid quaerunt sapientes» («Все, что ищут мудрые, таится в ртути»). Очень древняя формула, приписываемая Зосимой легендарному Останесу[159], гласит: «Иди к водам нильским, и там обрящешь камень с духом [пневмой] в оном». Комментатор поясняет, что сказанное относится к ртути (гидраргирон, ртуть)[160]. Этот дух, исходящий от Всевышнего, есть также причина «зелености», benedicta viriditas, столь восхваляемой алхимиками. Милиус писал: «Inspiravit Deus rebus creatis… quandam germinationem, hoc est viriditatem» («Господь вдохнул в сотворенное Им… своего рода прорастание, каковое зеленью проявляется»). В «Гимне Святому Духу» Хильдегарда Бингенская[161] начинает с воззвания к «ignis Spiritus paraclite» («огненному духу-покровителю») и продолжает: «De te nubes fluunt, aether volat, lapides humorem habent, aquae rivulos educunt et terra viriditatem sudat» («От тебя тучи проливаются дождем, небеса движутся, камни источают влагу, вода растекается потоками, и земля произрастает зеленью»)[162]. Эта вода Святого Духа играла важную роль в алхимии с древнейших времен, подобно aqua permanens (вечной воде), олицетворению духа, поглощенного материей и, согласно Гераклиту, обратившегося в воду. Христианской параллелью тут выступает, естественно, кровь Христова, и по этой причине «философская вода» была названа spiritis sanguis (кровавой жидкостью)[163].

152 Загадочное вещество также было известно просто как rotundum, под чем понималась anima media natura, тождественная anima mundi. Последняя считалась virtus De (добродетелью Господней), органом или сферой, окружающей Божество. Об этом Милиус писал так: «‹Deum habere› circa seipsum amorem. Quem alij spiritum intellectualem asseruere et igneum, non habentem formam, sed transformantem se in quaecunque voluerit, et coaequantem se universis. Qui ratione multiplici quodammodo suis creaturis annectitur» («[Бог] окружен любовью со всех сторон. Прочие объявляли его разумным и пылким духом[164], лишенным формы, но преобразующим себя во все, что пожелает, и уподобляющим себя всему на свете; оный посредством разнообразных отношений в установленной мере связан со своими созданиями»)[165]. Этот образ Бога, заключенного в аниму, совпадает с аллегорией Григория Великого о Христе и церкви: «Femina circumdabit virum» («Женщина окружает мужчину»; ср. Иер. 31:22)[166]. Перед нами однозначная параллель с тантрическим представлением о Шиве в объятиях его Шакти[167]. Из этого основополагающего образа противоположностей мужского и женского пола, объединенных в центре, возникает иное обозначение ляписа как «гермафродита»; это также основа для мандалы. Бог как anima media natura проникает в каждое отдельное живое существо, и это означает, что существует божественная искра, сцинтилла[168], которая присутствует даже в мертвой материи и в полной темноте. Средневековые натурфилософы пытались заставить эту искру снова воспламениться, проявиться как божественный образ из «круглого сосуда». Подобные идеи, как представляется, должны опираться только на существование бессознательных психических процессов, иначе мы просто не сумеем понять, почему схожие воззрения возникают где угодно. Наш пример со сновидением показывает, что эти образы нельзя считать плодами рассудка; скорее, это своего рода естественные откровения. Не исключено, что они и впредь будут проявляться снова и снова. Алхимики считали, кстати, что тайное знание иногда открывалось во сне[169].

153 Древние натурфилософы не только довольно ясно ощущали, но и рассуждали во всеуслышание, что чудесная субстанция, сущность которой символизировалась кругом, разделенным на четыре части, есть сам человек. Так, в Aenigmata philosophorum[170] говорится об albus homo (белом человеке), который появляется на свет в герметично запечатанном сосуде. Этот «белый человек» тождественен фигуре священника в видениях Зосимы. В «Книге Кратеса»[171], дошедшей до нас при посредстве арабов, мы находим не менее важное указание — в диалоге между духовным человеком и мирским (они соответствуют pneumatikos и sarkikos гностиков). Духовный человек говорит мирскому: «Es-tu capable de connaitre ton äme d’une mattiere complete? Si tu la connaissais comme il convient, et si tu savais ce qui peut la rendre meilleure, tu serais apte a reconnaitre que les noms que les philosophies lui ont donnes autrefois ne sont point ses noms veritables… О noms douteux qui ressemblez aux noms veritables, que d’erreurs et d’angoisses vous avez provoquees parmi les hommes!» («Способен ли ты целиком познать свою душу? Знай ты, что ей дано, ведай ты, как сделать ее лучше, ты мог бы осознать, что имена, которые ранее давали ей философы, не являются истинными именами… О эти сомнительные имена, похожие на настоящие, какие заблуждения и мучения вы внушаете людям!») Сами имена, в свою очередь, отсылают к философскому камню. Трактат, приписываемый Зосиме, — скорее всего, на самом деле это наследие арабско-латинской литературы, — явно подразумевает камень: «… et ita est ex homine, et tu es eius minera… et de te extrahitur… et in te inseparabiliter manet» («Так вот он исходит от человека, а ты есть его минерал (сырье); в тебе он отыскивается, из тебя извлекается… и остается с тобою нерасторжимо»)[172]. Соломон Трисмозин[173] выражает суть предельно ясно:

Изучай, кто ты есть. Изучай, чего ты часть. Познай сие искусство. Вот каков ты есть. Все, что вовне, Также и в тебе[174].

154 Герхард Дорн восклицает: «Превратитесь же в живые философские камни!»[175]. Вряд ли можно сомневаться в том, что многие из искателей истины обладали зачатками понимания относительно того, что тайная природа камня — на самом деле собственная личность человека. Это «Я», похоже, не воспринималось как нечто, полностью тождественное эго, а потому описывалось как «скрытая природа», обитающая в неживой материи, как дух или демон[176], или как огненная искра. Посредством философской работы, каковая представлялась преимущественно умственным трудом[177], это нечто извлекалось из заточения, освобождалось от тьмы и затем проходило через воскрешение, нередко рисовавшееся как апофеоз и уподоблявшееся воскресению Христа[178]. Ясно, что эти идеи едва ли как-то связаны с эмпирическим эго, зато они охватывают «божественную природу», совершенно отличную от эмпирики; следовательно, с психологической точки зрения они связаны с содержанием, которое простирается за пределы сознания, исходит из области бессознательного.

155 Имея в виду все изложенное, вернемся к нашему современному опыту. Очевидно, что по своей природе он схож с основными средневековыми и классическими представлениями, а потому может быть выражен теми же — или, во всяком случае, похожими — символами. Средневековые изображения круга опирались на идею микрокосма, которая также распространялась на камень[179]. Камень считался «малым миром», как и сам человек, этаким внутренним образом космоса, простирающимся вовсе не на неизмеримые расстояния, а в столь же неизмеримые глубины, то есть в сторону от мельчайшего к невообразимо мельчайшему. Посему Милиус называл этот центр punctum cordis, «средоточием сердца»[180].

156 Опыт, запечатленный в современной мандале, типичен для людей, которые больше не в состоянии проецировать божественный образ. Из-за этого и в силу внутренней направленности образа им грозят инфляция и диссоциация личности. Круглые или квадратные ограждения, возведенные вокруг центра, поэтому служат своего рода крепостными стенами, или vas hermeticum, они призваны предотвратить взрывы и разрушения. То есть мандала обозначает исключительную сосредоточенность на центре, на себе самом, и способствует этой сосредоточенности. Она никоим образом не эгоцентрична. Напротив, она — важный инструмент самодисциплины, средство справиться с инфляцией и диссоциацией.

157 Ограда, как мы уже видели, также может означать теменос — так греки называли территорию храма или любого отдельного священного места. Круг в этом случае защищает или изолирует внутреннее содержание или процесс, который не должен смешиваться с чем-либо снаружи. Получается, что мандала символически воспроизводит архаические способы и средства, которые когда-то были сугубой реальностью. Я упоминал ранее, что обитателем теменоса было божество. Но пленник — или хорошо защищенный обитатель — мандалы не выглядит богом, поскольку используемые символы — звезды, кресты, шары и т. д. — означают не бога, а некую важную часть человеческой личности. Сам собой напрашивается вывод, что человек (или его сокровенная душа) является пленником или защищаемым обитателем мандалы. Поскольку современные мандалы удивительно схожи с древними магическими кругами, в центре которых обычно помещалось божество, то очевидно, что в современной мандале человек — точнее, некая глубинная часть его личности — не заменил бога, но сделался его символом.

158 Примечательно, что такой символ возникает естественным и спонтанным образом, что всегда он бессознателен, как явствует, к примеру, из рассматриваемого нами сновидения. Если мы хотим узнать, что произойдет в том случае, когда идея Бога перестает проецироваться вовне как автономная сущность, вот ответ, который дает бессознательное психическое. Оно порождает новую идею — представление о человеке, обожествленном или божественном, плененном, сокрытом, защищаемом, обычно лишенным персонификации и предстающем в виде абстрактного символа. Как правило, символы содержат в себе отсылки к средневековому понятию микрокосма, как было, например, с видением мировых часов в сне моего пациента. Многие процессы, ведущие к проявлению мандалы, и сама мандала кажутся прямыми подтверждениями средневековых спекуляций. Создается впечатление, что пациенты будто бы читали древние трактаты о философском камне, «божественной воде», круглости и квадратуре круга, символике четырех цветов и т. д., однако на самом деле они и близко не подходили к алхимической философии и ее малопонятному символизму.

159 Соответствующим образом оценить эти факты совсем не просто. Их можно объяснить как своего рода регрессию к архаическим способам мышления, если принять во внимание, прежде всего, явные и убедительные параллели со средневековой символикой. Но всякий раз, когда мы подозреваем регрессию, результатом оказывается лишь низовое приспосабливание вкупе с соответствующей ему невысокой полезностью. Впрочем, в нашем случае такой результат никак не назовешь типичным. Напротив, у пациентов с невротическими состояниями и диссоциациями наблюдаются существенные улучшения, вообще меняется к лучшему личность как таковая. По этой причине, полагаю, не следует объяснять происходящее регрессией, иначе нам пришлось бы признать в этих состояниях нечто патологическое. Скорее, я склонен трактовать очевидно ретроградные проявления символизма мандалы[181] как следы того психологического процесса, который начался в раннем Средневековье или, может быть, во времена раннего христианства и продолжается по сей день. Имеются документальные свидетельства о том, что важнейшие символы христианства существовали уже в первом столетии нашей эры. На ум приходит греческий трактат «Комариос, архипастырь, обучает Клеопатру божественному искусству»[182]. Это текст египетского происхождения, лишенный даже намека на христианское влияние. Кроме того, можно вспомнить мистические тексты Зосимы и псевдо-Демокрита[183]. У последнего автора заметны иудейские и христианские влияния, хотя в основном символика остается неоплатонической, а содержание тесно связано с философией Corpus Hermeticum[184].

160 Тот факт, что символизм, связанный с мандалами, прослеживается до языческих источников, побуждает иначе взглянуть на эти будто бы современные психологические явления. Кажется, что они продолжают гностическую традицию мышления, не опираясь на нее напрямую. Если я прав в предположении, что всякая религия есть спонтанное выражение определенных господствующих психологических условий, то христианство было выражением того состояния, которое господствовало в начале нашей эры и сохраняло власть на протяжении нескольких последующих столетий. При этом конкретное психологическое состояние, которое господствует где-либо в течение определенного времени, не исключает существования других состояний в другие времена, причем эти состояния тоже способны на религиозное выражение. Христианству однажды пришлось выдержать битву с гностицизмом, который соответствовал иному психологическому состоянию. В итоге гностицизм был полностью уничтожен, а его останки подверглись столь жестокому истреблению, что ныне требуется специальное исследование для приближения к пониманию внутреннего смысла этого вероучения. Но если исторические корни наших символов уходят за пределы Средних веков, то их наверняка возможно обнаружить в гностицизме. Мне видится вполне логичным, что психологическое состояние, ранее подавленное, должно утвердиться вновь, если главные идеи состояния-«подавителя» (Hauptideen) почему-то утрачивают свою силу. Вопреки упорному ее подавлению, гностическая ересь процветала на всем протяжении Средних веков под видом алхимии. Хорошо известно, что алхимия состоит из двух направлений, взаимно дополняющих друг друга: с одной стороны, это собственно химические исследования, а с другой стороны — theoria, или philosophia. Как следует из названия сочинения псевдо-Демокрита, писавшего в пятом столетии («Физика и мистика» — φυζικα και µυζτικα[185], эти два направления уже в начале нашей эры тесно взаимодействовали. То же самое верно можно утверждать на основании Лейденского папируса[186] и сочинений Зосимы (III в.). Религиозные и философские воззрения античной алхимии были безусловно гностическими. Более поздние взгляды при этом отталкивались от следующей основополагающей идеи: anima mundi, демиург или божественный дух, взрастивший в себе хаос первоначальных вод, сохранился в материи в потенциальном состоянии, а вместе с ним сохранилось и изначальное хаотическое состояние[187].

Очень рано среди греческих алхимиков возникает представление о «камне, содержащем в себе дух»[188]. Этот «камень» есть prima materia, hyle, хаос или massa confusa (смешение всего). Эта алхимическая терминология опирается на платоновский диалог «Тимей». Так, алхимик Христофор Стеевий говорит: «Ни земля, ни воздух, ни вода, ни огонь, ни то, что из них состоит, ни то, из чего они состоят, не должны называться первичной материей, каковая должна быть вместилищем и матерью всего, что сотворено и что может восприниматься, а должен так именоваться особый вид, который не может восприниматься, будучи бесформенным, но все в себе содержит»[189]. Тот же автор называет prima materia «перворожденной хаотической землей, гюле, хаосом, бездной, матерью всего»[190]. Он объясняет, как божественный дух проник в материю и во что преобразился: «Божественный дух оплодотворил вышние воды особым порождающим теплом и сделал их словно молочными… Произвел сей дух божественный тепло в вышних водах, что над небесами разлиты (см. Быт. 1:7), и сила его всюду проникала и все питала, а вместе со светом породила глубоко в царстве минералов меркурианского змея (это также может относиться и к жезлу Асклепия, поскольку змея есть исток medicina catholica, всеобщего исцеления. — Авт.), в растительном царстве породила благословенную зелень (хлорофилл. — Авт.), в животном царстве породила творческий порыв, и так горний дух вод, коий брачевался со светом, воистину может быть назван душой мира[191]. Нижние воды темны и поглощают все истечения света в своих обширных пучинах»[192]. Это описание опирается именно на гностическую легенду о Нусе, что нисходит из горних сфер и оказывается в плену у Физиса (материи). Меркурий для алхимиков — крылатый, «летучий». Арабский алхимик Абуль-Касим Мухаммад[193] говорит о «Гермесе, или летучем», а во многих других текстах этот бог зовется spiritus, то есть духом. Более того, Гермес понимался как психопомп, божественный проводник, указующий путь к раю[194]. Налицо близкое сходство с ролью искупителя, которая приписывалась Нусу в трактате «Ερµοῦ πρòς Τάτ»[195]. Для пифагорейцев душа полностью подчинялась материи, оставалась свободной только мыслящая ее часть[196]. В древнем сочинении Commentariolum in Tabulam Smaragdinam (XI) Ортулан[197] рассуждает о massa confusa или о chaos confusum (преобильном хаосе), из которого был сотворен мир и из которого также порождается мистический ляпис. Последний отождествлялся с Христом уже с четырнадцатого столетия[198]. Ортелий говорит: «Спаситель наш Иисус Христос… сочетает… две сущности. Также и спаситель смертный из двух частей состоит: из небесной и земной…»[199]. Сходным образом заключенный в материю Меркурий отождествлялся со Святым Духом; Иоанн Грассхофф писал: «Дар Святого Духа есть свинец философский, каковой именуется свинцом воздушным, и в нем обитает белая голубка, зовомая солью металлов, в коей заключено руководство к деланию»[200]. По поводу экстракции и трансформации хаоса Христофор Парижский[201] писал: «В сем хаосе указанная драгоценная субстанция и природа вправду существует в потенции как единая смешанная масса элементов. Посему разум человеческий должно к оной приложить, дабы наше небо побудить к проявлению»[202]. Coelum nostrum (наше небо) обозначает здесь микрокосм и зовется также quinta essentia (пятой сущностью). Оно incorruptibile (нерушимо) и immaculatum (непорочно чисто). Иоанн из Руперциссы[203] называет пятую сущность le ciel humain (человеческим небом)[204]. Ясно, что философы распространяли видение золотого и синего кругов на свое aurum philosophicum (философское золото), которое называлось также rotundum, а также на синюю квинтэссенцию. Термины «хаос» и massa confusa, по свидетельству Бернара Сильвестра[205], современника Гийома из Шампо[206] (1070–1121), употреблялись широко. Сочинение Бернара «De Mundi Uni-versitate Libri duo sive Megacosmus et Microcosmus» («Книга вторая о мегакосме и микрокосме»)[207] пользовалось достаточной известностью. Он говорил о смешении первичной материи, которая зовется «гюле»[208], о «затвердевшей массе, бесформенном хаосе и упорствующей материи, лике бытия, лишенной цвета массе, несозвучной себе самой»[209], а также о «массе смешения» (massa confusionis). Еще он упоминал о descensus spiritus (нисходящем духе): «Когда Юпитер сошел в лоно своей невесты, весь мир сдвинулся, и земля испытала позыв рождать»[210]. Другим вариантом является представление о царе, погруженном или сокрытом в море[211].

Поэтому философы, «сыновья мудрости», как они сами себя называли, принимали prima materia за часть изначального хаоса, беременного духом. Под «духом» они понимали полуматериальную пневму, своего рода «тонкое тело», которое также именовали «летучим» и которое химически отождествляли с оксидами и прочими растворимыми соединениями. Этот дух звался у них Меркурием, химически он представлялся как ртуть, а философски — как Гермес, божество откровения, под именем Гермеса Трисмегиста считавшееся высочайшим авторитетом в алхимии[212]. Целью этих философов было извлечение (экстракция) изначального божественного духа из хаоса, и этот экстракт назывался quinta essentia, aqua permanens, или tinctura. Знаменитый алхимик Иоанн из Руперциссы (ум. 1375) называл квинтэссенцию «человеческим небом». Для него это была синяя жидкость, не подверженная порче, подобно небу. Он говорил, что квинтэссенция наделена цветом небес, а «наше солнце украсило его, как солнце украшает небеса» (et notre soleil l’a orne, tout ainsi que le soleil orne le ciel). В данном случае солнце есть аллегория золота (Iceluy soleil est vray or: «Это солнце — истинное золото»). Далее читаем: «Ces deux choses conjointes ensemble, influent en nous… les conditions du Ciel des cieux, et du Soleil celeste» («Эти две силы совместно влияют на нас… таково воздействие неба и небесного солнца»). Ясно, что для Иоганна квинтэссенция — голубое небо с солнцем на нем — вызывала соответствующие образы небес и небесного солнца в нас самих. Это картина сине-золотого микрокосма[213], которую я считаю прямой параллелью небесному видению Гийома. Правда, цвета поменялись местами — у Руперциссы диск золотой, а небеса синие. Мой пациент, у которого тот же порядок цветов, как будто ближе к алхимикам.

161 Чудесная жидкость, божественная вода, именуемая небом или небесами, возможно, соотносится с «водами над твердью» (Быт. 1:6). С функциональной точки зрения она мыслилась как вода крещения, как церковная святая вода, наделенная созидательными и преобразующими свойствами[214]. Католическая церковь до сих пор совершает ритуал benedictio fontis (освящения источника) в Sabbathum sanctum (святую Субботу) перед Пасхой[215]. Этот ритуал состоит в воспроизведении descensus spiritus sancti in aquam — сошествия Духа Святого на воду. Обычная вода приобретает тем самым божественную способность преобразовывать человека и обеспечивает его духовное возрождение. Это в точности алхимическое представление божественной воды, и не составит ни малейшего труда вывести алхимическую aqua permanens из ритуала benedictio fontis, не будь первая языческой по своим истокам и не являйся она безусловно старшей из двух. Мы находим упоминания о чудесной воде уже в ранних греческих трактатах по алхимии, принадлежащих к первому столетию нашей эры[216]. Более того, сошествие духа в Физис описывается в гностической легенде, оказавшей немалое влияние на Мани. Полагаю, именно при посредстве манихейства она стала одной из основных идей латинской алхимии. Целью философов было химическое преображение несовершенной материи в золото, панацею или elixir vitae (эликсир жизни), но философски или мистически они стремились создать божественного гермафродита, второго Адама[217], благословенное и не подверженное порче тело воскресения[218], или lumen luminem (светоча светочей)[219], просветление человеческого ума, или sapientia (мудрость). Мы с Рихардом Вильгельмом[220] показали, что китайская алхимия придерживалась тех же устремлений, а ее целью и opus magnum (главным деянием) было сотворение «алмазного тела»[221].

162 Все эти параллели призваны поместить мои психологические наблюдения в историческую обстановку. Без исторических связей они повисли бы в воздухе, сделались бы просто любопытными безделками, пусть даже возможно предъявить множество других современных параллелей сновидениям, нами рассматриваемым. Например, вот сон одной молодой женщины. Начальное видение в основном связано с воспоминанием о реальном опыте, об участии в церемонии крещения в протестантской секте; эта церемония проходила в чрезвычайно гротескных, даже отталкивающих условиях. Эти ассоциации стали для сновидицы побудительным мотивом разочароваться в религии как таковой. Но следующий сон нарисовал ей картину, которую она не поняла и не смогла соотнести с предыдущим сновидением. Сновидице было бы возможно помочь, если предварить второй сон словом «напротив» или «наоборот». Вот этот сон:

Она находится в планетарии, очень красивом месте, под беспредельным небосводом. В небе сияют две звезды — белая, это Меркурий, и другая, испускающая теплый красный цвет. Название второй звезды неизвестно. Далее женщина видит, что стены под небосводом покрыты фресками. Она узнает всего одну — античное изображение превращения (Baumgeburt; букв. «прорастания». — Ред.) Адониса в растение.

163 Волны «красного света» она приняла за «теплые чувства», то есть за любовь, а потому решила, что вторая звезда должна быть Венерой. Ранее ей довелось увидеть картину превращения в растение в музее, и она посчитала, что Адонис, умирающий и воскресающий бог, должен быть и божеством возрождения.

164 Итак, в первом сне присутствовала суровая критика религии в ее церковной форме, а во втором возникло подобное мандале видение мировых часов — в облике планетария (в самом широком толковании этого слова). На небе имеется божественная пара звезд — мужская белая, женская красная, — и тем самым налицо преображение знаменитой алхимической пары, где все ровно наоборот (вот почему женская звезда зовется Бейя — от арабского al baida, «Белая», а мужская — это servus rubeus, «красный раб», или Габриций — от арабского kibrit, «сера»). Мужчина в этой паре — царственный брат женщины. Данная божественная пара побуждает вспомнить христианскую аллегорию Гийома де Дегилевиля. Намек на превращение Адониса в растение соответствует тем снам моей пациентки, которые отсылали к таинственным обрядам творения и обновления[222].

165 Следовательно, в целом эти два сновидения, по сути, воспроизводят мыслительные процессы моей пациентки, не имея, казалось бы, наяву ничего с ними общего, кроме духовного недуга нашего времени. Как я уже отмечал, связь спонтанного современного символизма с древними учениями и верованиями не определяется ни непосредственно, ни косвенно, ни даже тайно — о чем порой можно услышать, хотя убедительных доказательств такому утверждению нет[223]. Даже наитщательнейшее исследование ни разу не выявило знакомства моих пациентов с соответствующей литературой; они нисколько не осведомлены о подобных идеях. Кажется, будто их бессознательное обратилось к тому же направлению мысли, которое проявляет себя снова и снова на протяжении последних двух тысяч лет. Такая непрерывность может существовать только в том случае, если считать определенные бессознательные состояния наследуемыми априорными факторами. Под этим я, конечно, не подразумеваю наследование идей, которое трудно, если вообще возможно, доказать. Скорее, я пытаюсь сказать, что наследуемое свойство должно быть чем-то вроде формальной возможности вновь и вновь воспроизводить те же или сходные с ними идеи. Эту возможность я и называю «архетипом». Соответственно, архетип есть структурное качество или особое состояние психики, каким-то образом связанное с деятельностью мозга.

166 В свете приведенных исторических параллелей мандала символизирует либо божественную сущность, ранее сокрытую и спящую в теле, а теперь извлекаемую и оживающую; либо сосуд или пространство, в котором происходит преображение человека в божественную сущность. Соглашусь, что такие формулировки неизбежно наводят на мысль о дичайших метафизических спекуляциях. Жаль, если мои слова кажутся безумными, однако именно так действует и всегда действовала человеческая психика. Любой психолог, полагающий, что он может обойтись без таких фактов, должен их исключать из рассмотрения преднамеренно. Я бы назвал этот подход философским предрассудком, несовместимым с эмпирической точкой зрения. Пожалуй, нужно особо подчеркнуть, что такими формулировками мы не устанавливаем метафизических истин. Мы лишь показываем, как функционирует человеческая психика. Не подлежит сомнению, что мой пациент почувствовал себя значительно лучше после сновидения с мандалой. Если понятно, от какой проблемы этот сон его избавил, то будет понятно и то, почему он испытал ощущение «тончайшей гармонии».

167 Без малейших колебаний я готов отвергать всякие спекуляции о возможных последствиях опыта, столь малопонятного и далекого от нас опыта, как постижение мандалы, будь это осуществимо. Для меня, к сожалению, этот тип опыта не является ни малопонятным, ни далеким. Напротив, это мое повседневное профессиональное занятие. Немало знакомых мне людей вынуждены всерьез считаться с таким опытом, если вообще хотят жить дальше. Им приходится выбирать между дьяволом и морской пучиной. Дьявол тут мандала или нечто ей подобное, а пучина — это невроз. Благонамеренный рационалист заметит, что дьявола я изгоняю с помощью Вельзевула и подменяю честный невроз болтовней о религиозных верованиях. На первое замечание мне нечего возразить, ведь я не являюсь специалистом по метафизике; но на второе я должен ответить, что речь идет не о верованиях, а об опыте. Религиозный опыт абсолютен, его невозможно оспаривать. Человек вправе заявить, что никогда такого не переживал, на что собеседник скажет: «Извините, а я переживал». На этом ваша дискуссия завершится. Не имеет значения отношение окружающих к религиозному опыту; для человека, владеющего этим опытом, он является величайшим сокровищем, источником жизни, смысла и красоты, придает новый блеск миру и человечеству. У него есть pistis и покой. Каков тот критерий, по которому возможно ставить такую жизнь вне закона, отвергать такой опыт как ничтожный и считать веру простой иллюзией? Есть ли на самом деле какая-либо лучшая истина о предельных основаниях, нежели та, что помогает жить? Вот почему я столь тщательно исследую символы, порожденные бессознательным. Они единственные способны переубедить критический ум современного человека. Вдобавок они убедительны по древней, как сам мир, причине: эти символы нас попросту превозмогают (вспомним исконное значение латинского слова convincere[224]). Способ исцеления от невроза должен быть таким же убедительным, как сам невроз, а поскольку последний слишком уж реален, то исцеляющий опыт должен быть не менее реальным, — должен быть крайне правдоподобной иллюзией, если высказываться пессимистически. Но в чем состоит различие между правдоподобной иллюзией и исцеляющим религиозным опытом? Думаю, различие тут чисто словесное. Можно сказать, например, что жизнь — это болезнь с очень скверным прогнозом; она длится годами и заканчивается смертью. Либо же можно заявить, что нормальность представляет собой распространенный дефект человеческой конституции; или что человек есть животное с фатально разросшимся мозгом. Подобное мышление остается прибежищем ворчунов с дурным пищеварением. Никто не может знать, каковы предельные основания нашей жизни. Поэтому мы должны принимать их такими, какими воспринимаем в опыте. А если этот опыт помогает делать жизнь более здоровой, прекрасной, полной, удовлетворяющей нас и тех, кого мы любим, совершенно спокойно можно сказать: «Это милость Господня».

168 Никакую трансцедентную истину нельзя продемонстрировать, и потому нам надлежит со всем смирением признать, что религиозный опыт лежит за пределами церкви (extra ecclesiam), что он субъективен и изобилует бесконечными ошибками. Однако, если духовная авантюра нашего времени заключается в раскрытии человеческому сознанию неопределимого и непостижимого, имеются, смею полагать, все основания считать и Беспредельное подвластным психическим законам. Эти законы отнюдь не придуманы человеком, мы лишь обладаем «гнозисом» символики христианского догмата. Только откровенные глупцы захотят изменить такое положение дел, а тот, кто восхищается душой (Liebhaber der Seele), никогда на это не пойдет.

II Попытка психологического истолкования догмата о Троице<a l:href="#n_225" type="note">[225]</a> Noli foras ire, in reipsum redi; In interiore homine habitat veritas[226].

Августин,

«Книга о благочестивой жизни», XXIX[227].

Предварительные замечания

169 Настоящее исследование выросло из лекции, прочитанной мною на заседании общества «Эранос»[228], под названием «О психологии идеи Троицы». Эта лекция, позднее опубликованная, представляла собой не более чем набросок, и мне с самого начала было ясно, что она нуждается в доработке. Вот почему я, так сказать, посчитал своей моральной обязанностью вернуться к этому предмету и рассмотреть его под углом, соответствующим достоинству и значительности темы.

170 По откликам на лекцию стало понятным, что некоторые мои читатели находят психологическое объяснение христианских символов предосудительным, пусть даже если при этом тщательно избегается какое-либо умаление религиозной значимости этой символики. Полагаю, что критики вряд ли стали бы так же резко возражать против сходной психологической трактовки буддийских, например, символов, святость которых столь же неоспорима. Однако я считаю, что допустимое для одних должно быть допустимо и для других. Кроме того, я со всей серьезностью задаюсь вопросом, не оказались ли бы христианские символы в гораздо большей опасности, помести мы их в неприкосновенную область непостижимого, где они оказались бы не подвержены интеллектуальному изучению. Ведь они настолько легко могут от нас отдалиться, что их иррациональность обратится в откровенную бессмыслицу. Вера есть харизма, достающаяся не каждому; зато человек обладает даром мышления, обращенного на самые возвышенные материи. Апостол Павел и целый ряд почтенных отцов церкви[229] вовсе не разделяли то робкое заступничество, какое свойственно кое-кому из наших современников. Эти робость и беспокойство за сохранность христианской символики являются недобрым знаком. Выражай указанные символы некую высшую истину — в чем мои критики как будто не сомневаются, — тогда наука выставила бы себя на посмешище в бесцеремонных попытках нащупать их понимание. Вдобавок у меня никогда не было намерения преуменьшать значение этих символов: я занимаюсь ими ровно потому, что убежден в их психологической значимости. Люди, которые целиком полагаются на веру и пренебрегают мышлением, всегда забывают о том, что они сами подставляют себя постоянно под удар своего наихудшего врага — сомнения. Где вера господствует безраздельно, там сомнение таится в тени. А вот люди мыслящие, напротив, рады сомнениям, поскольку те служат им важной ступенью на пути к более полному знанию. Людям, способным верить, следует проявлять чуть больше терпимости в отношении тех, кто в состоянии лишь мыслить. Вера уже достигла той вершины, которую мышление стремится покорить в ходе утомительного подъема. Верующий не должен проецировать образ своего привычного врага, сомнения, на человека мыслящего и подозревать последнего в каких-то разрушительных устремлениях. Если бы древние не размышляли, у нас вообще не было бы никакого догмата о Троице. Тот факт, что этот догмат, с одной стороны, составляет предмет веры, а с другой стороны, предстает объектом размышления, доказывает его жизненность. Поэтому пусть верующий радуется тому, что прочие тоже желают покорить вершину, на которой он восседает.

171 Моя попытка сделать объектом психологического исследования Троицу, наиболее священный из всех догматических символов, представляет собой шаг, рискованность которого я хорошо осознаю. Не располагая сколько-нибудь серьезными теологическими познаниями, я вынужден здесь опираться на общие представления, распространенные среди непосвященных. Но, поскольку у меня отсутствует желание углубляться в метафизику Троицы, ничто не мешает мне принять церковную формулировку догмата, не вдаваясь в многочисленные метафизические спекуляции, нагроможденные историей. Для нашего психологического обсуждения вполне достаточно той пространной версии догмата, которая содержится в Athanasianum[230], ибо из него отчетливо ясно, что именно понимается под Троицей в церковном учении. Впрочем, для психологического понимания все-таки необходим определенный запас исторических пояснений. При этом моя главная цель заключается в том, чтобы подробно изложить те психологические точки зрения, которые, на мой взгляд, требуются для понимания догмата как символа в психологическом смысле. Было бы в корне неверно воспринимать мой замысел как попытку «психологизировать» догмат. Символы, которые опираются на архетипическое основание, вообще невозможно свести к чему-либо другому, и это должно быть хорошо известно всякому, кто хотя бы бегло обращался к моим психологическим сочинениям. Многим может показаться странным, что врач с естественно-научной ориентацией заинтересовался догматом Троицы. Но любой человек, которому известно, сколь тесно и значимо эти representations collectives (коллективные представления) связаны с радостями и горестями человеческой души, без труда поймет, что центральный символ христианства должен в первую очередь обладать неким психологическим значением, ведь без такового он никогда не приобрел бы своего всеобщего значения — и давным-давно пылился бы в огромной кунсткамере духовных уродцев, разделив участь многоруких и многоголовых богов Индии и Греции. Поскольку же догмат поддерживает живейшую взаимосвязь с психическим, откуда первоначально и возник, он сам выражает очень многое из того, что я упорно повторяю снова и снова — испытывая при этом досаду, ибо мое представление, по собственным ощущениям, все еще нуждается в значительном уточнении и улучшении.

1 Дохристианские параллели к идее Троицы

А. Вавилония

172 Предпринимая попытку рассмотреть Троицу, этот центральный символ христианства, с психологической точки зрения, я сознаю, что вторгаюсь на территорию, которая, по всей видимости, крайне далека от психологии. Однако все связанное с религией, и все, о чем религия говорит, настолько тесно соприкасается с человеческой психикой, что психологии, на мой взгляд, попросту возбраняется упускать все это из вида. Представления, подобные представлению о Троице, столь глубоко укоренены в области теологии, что среди сегодняшних профанных наук ими занимается разве что история. Действительно, большинство людей и думать перестало о догматах, особенно о таком трудновообразимом понятии, как Троица. Даже среди искренне верующих христиан осталось совсем немного тех, кто всерьез размышляет о Троице как предмете догматическом и кто считает это понятие возможным объектом рефлексии, а среди широкой образованной публики — и того меньше. Поэтому отрадно, что недавно была опубликована очень важная книга Георга Кепгена «Die Gnosis des Christentums», которая, к сожалению, несмотря на епископское placet[231], очень быстро угодила в список запрещенных книг. Для всех, кто упорно стремится постичь суть догматических представлений, сочинение Кепгена послужит прекрасным образцом мышления, подпавшего под чары символики троичности.

173 Божественные триады появляются очень рано, еще на примитивной ступени развития. Архаические триады в древних и экзотических[232] религиях слишком многочисленны, чтобы сейчас перечислять их все. Расстановка по триадам архетипична для истории религии и составила, судя по всему, первоначальную основу христианской Троицы. Зачастую эти триады не просто состоят из трех различных, независимых друг от друга божеств; напротив, налицо ярко выраженное стремление к установлению внутри триад определенных родственных связей. В качестве примера я приведу вавилонские триады, важнейшая из которых объединяет Ану, Бела и Эа. Олицетворение знания, бог Эа — отец Бела («Господина»), который воплощает в себе практическую деятельность[233]. Во вторичную, более позднюю триаду входят Син (луна), Шамаш (солнце) и Адад (буря). Тут Адад выступает как сын верховного бога Ану[234]. При Навуходоносоре[235] Адад почитался как «владыка неба и земли». Это указание на отцовско-сыновние отношения становится более отчетливым уже в ранние времена Хаммурапи[236]: Мардук, сын Эа, наделяется властью Бела и теснит того в пантеоне[237]. Эа воображается как «любящий и гордящийся отпрыском отец, добровольно передающий сыну свои власть и права»[238]. Изначально Мардук был солнечным божеством и звался «господином» (Белом)[239]; он мыслился посредником между своим отцом Эа и человечеством. Эа вещал, что не знает ничего такого, чего бы не знал его сын Мардук[240]. Как показывает его борьба с Тиамат, Мардук — спаситель; он «владыка великий, бог милосердный! Упавших поддержка, уз разрыватель, мертвых живитель»[241], «с большими ушами»[242], внемлющий людским мольбам, помощник и исцелитель — словом, подлинный спаситель. Это учение о спасителе процветало на вавилонской почве на протяжении всей христианской эпохи и продолжает жить в религии мандеев[243] (которые до сих пор встречаются в Месопотамии), особенно в облике почитаемого Манда д‘Хайе, или Хибеля-Зивы, мандейского спасителя[244]. Он же встречается у манихеев как податель света и творец мироздания[245]. У вавилонян Мардук создавал мир из тела побежденной Тиамат, а в манихействе первочеловек Мани творил небо и землю из кожи, костей и экскрементов «детей тьмы»[246]. «Всеобъемлющее воздействие, оказанное на религиозные представления израильтян мифом о Мардуке, поистине поразительно»[247].

174 Может показаться, что Хаммурапи почитал только диаду богов, Ану и Бела, но, сам будучи божественным правителя, он именовал себя «вестником Ану и Бела»[248], причем это происходило во времена, когда почитание Мардука приближалось к своей наивысшей точке. Хаммурапи ощущал себя богом нового эона[249], иначе эры Овна, которая как раз начиналась, и будет обоснованно заподозрить, пожалуй, что тогда молчаливо подразумевалась триада Ану — Бел — Хаммурапи.

175 Факт наличия вторичной триады, Син — Шамаш — Иштар, может указывать на иные родственные связи внутри триады: Иштар занимает здесь место Адада, бога бури[250], именуется матерью богов и одновременно — дочерью Ану или Сина[251].

176 Обращение к древним триадам довольно скоро принимает сугубо формальный характер. Триада оказывается, по сути, «теологической формулой, а не живой силой»[252]. Перед нами фактически зачатки теологии. Ану — владыка небес, Бел — господин дольнего мира, то есть земли, а Эа — тоже божество нижней области, под которой подразумевается прежде всего водная пучина[253]. Знание, олицетворяемое Эа, исходит, как утверждается, из «пучины вод». Согласно одному вавилонскому преданию, Эа сотворил Уддушунамира[254], существо света, посланца богов, сопровождавшего Иштар, когда та отправилась в преисподнюю. Это имя означает: «Его свет ‹или восход› сияет»[255]. Йеремиас связывает это существо с Гильгамешем, героем, который был не просто обычным полубогом[256]. Вообще вестником богов считался Гирру (шумерский Гибил), бог огня, у которого его «огненность» приобретала отчасти этическое выражение, поскольку своим очищающим огнем он истреблял зло. Гирру также мыслился сыном Эа, хотя, с другой стороны, его называли и сыном Ану. В этой связи стоит упомянуть, что и Мардук обладал двойственной природой: в одном из гимнов он назван mar mummi, сыном хаоса. В том же гимне имеется обращение к его жене Царпаниту, заодно с обращением к супруге Эа и матери Мардука. Царпаниту зовется «блистающая серебром», и здесь, возможно, имеется в виду Венера, или femina alba (белая женщина). В алхимии albedo (альбедо) превращается в луну, которая, к слову, в Вавилоне почиталась в мужском облике[257]. Спутниками Мардука выступают четыре пса[258]. Здесь число четыре может выражать целостность, как и в случае с четырьмя сыновьями Гора, четырьмя серафимами из видения Иезекииля и четырьмя символами евангелистов (трое животных и один ангел).

Б. Египет

177 Идеи, которые в вавилонской традиции присутствовали только в виде намеков, полностью развиваются и проясняются в Египте. Здесь я остановлюсь на них лишь вкратце, поскольку египетские прообразы Троицы подробно рассматриваются мною в другом, еще не завершенном исследовании символических оснований алхимии[259]. Подчеркну лишь, что египетская теология решительно утверждает и выделяет сущностное единство (омоусию) бога-отца и бога-сына, которые оба воплощаются в фигуре фараона[260]. Третьего члена триады представляет божество Хамутеф[261] («Бык его матери»): это ка (kha)[262], порождающая сила бога. В ней и через нее отец и сын соединяются не в триаду, но в триединство. Поскольку Хамутеф есть особая форма проявления божественного ка, мы вправе «говорить о триединстве бог — фараон — ка, где бог является „отцом“, царь — „сыном“, а ка — связующим звеном между тем и другим»[263]. В заключительной главе своей книги Якобсон проводит параллель между этим египетским представлением и христианским вероучением «Qui conceptus est de spiritu sancto, natus ex Maria virgine» («Кто зачат был Святым Духом, рожден Девой Марией»); по поводу этого места из исповедания веры он приводит слова Карла Барта: «Налицо и вправду некое единство Бога и человека; сам Бог его творит… Нет иного единства, кроме его собственного единства — в качестве Отца и Сына. Это единство есть Святой Дух»[264]. Как породитель Святой Дух соответствует Хамутефу, который связывает отца с сыном и обеспечивает это единство. В данной связи Якобсон приводит комментарий Барта на Евангелие от Луки 1:35 («Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим»): «Когда в Библии говорится о Святом Духе, то речь идет о Боге как сочетании Отца и Сына, о vinculum caritatis»[265]. Божественное зачатие фараона происходит при посредстве Хамутефа в человеческой матери. Однако последняя, как и Мария, остается вне Троицы. Прайзигке[266] указывает, что египтяне раннехристианской эпохи попросту перенесли традиционные представления о ка на Святого Духа[267]. Этим объясняется и тот любопытный факт, что в коптской версии «Пистис София», датируемой третьим столетием, Святой Дух выведен двойником Иисуса, подобно подлинному ка[268]. Египетская мифологема (Mythologem) сущностного тождества отца с сыном и зачатия последнего в теле царственной матери древнее Пятой династии (середина 3-го тысячелетия до н. э.). По случаю рождения божественного отпрыска, в котором являет себя Гор, бог-отец говорит: «Царством благодати будет правление его в сей земле, ибо в нем душа моя», а к ребенку он взывает: «Ты сын мой по плоти, мною порожденный»[269]. «Заново восходит в нем солнце, которое несет он в себе от семени отца своего». Глаза его — солнце и луна, то есть очи Гора[270]. Из Евангелия от Луки (1:78 сл.) мы знаем, что слова «…по благоутробному милосердию Бога нашего, которым посетил нас Восток свыше, просветить сидящих во тьме и тени смертной» — относятся к отрывку из книги пророка Малахии (4:2): «А для вас, благоговеющие перед именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах[271] его». Как тут не вспомнить сразу о крылатом солнечном диске египтян?

178 Эти идеи[272] проникли в эллинистический синкретизм, а затем, через Филона и Плутарха, были восприняты христианством[273]. Потому неверно утверждать, как это делают иногда современные теологи, будто Египет оказал крайне незначительное влияние (если вообще оказал) на формирование христианских воззрений. Совсем наоборот, совершенно немыслимо, чтобы в Палестину проникали исключительно вавилонские идеи, учитывая, что эта маленькая промежуточная территория (Zwsichenland) долгое время пребывала в подчинении Египта и, сверх того, поддерживала теснейшие культурные связи со своим могущественным соседом, особенно со времени основания в Александрии процветающей иудейской колонии за несколько столетий до Рождества Христова. Трудно понять, что побуждает протестантских теологов, когда только возможно, представлять дело так, будто мир христианских идей как бы упал с небес. Католическая церковь достаточно либерально смотрит на миф об Осирисе, Горе и Исиде (по крайней мере, на подобающие его части) и трактует его как «предвестие» христианского мифа о спасении. Нуминозная сила мифологемы и ее значимость значительно подкрепляются, если удастся доказать ее архетипический характер. Архетип есть то, «quod semper, quod ubique, quod ab omnibus creditur»[274]; если не распознается сознательно, он появляется нежданно in his wrathful form[275], как темный «сын хаоса», как отъявленный злодей или как антихрист вместо Спасителя. Этот факт нам наглядно демонстрирует история современности.

В. Греция

179 Перечисляя дохристианские «источники» представления о Троице, мы не должны забывать о математико-философских спекуляциях греческого духа. Насколько нам известно, греческий дух различим уже в Евангелии от Иоанна, в тексте которого явно ощущается влияние гностицизма; позднее, в греческой патристике, он начинает приумножать (amplifizieren) и гностически интерпретировать архетипическое содержание Откровения. Пожалуй, наибольший вклад в формирование греческой мысли внес Пифагор со своей школой. Поскольку одно из проявлений Троицы основывается на числовой символике, не помешает подробнее изучить пифагорейскую числовую систему и выяснить, что говорили пифагорейцы о трех основных числах, которые нас интересуют. Целлер пишет: «Единица — это Первое, из которого возникли все другие числа и в котором должны соединяться противоположные качества чисел, четное и нечетное; двойка — первое четное число, тройка — первое нечетное и совершенное, потому что в нем мы впервые находим начало, середину и конец»[276]. Пифагорейские воззрения оказали влияние на Платона, как явственно следует из «Тимея»; а поскольку это сочинение, в свою очередь, существенно повлияло на философские спекуляции последующих поколений, нам придется несколько углубиться в психологию числовой спекуляции.

180 Число один притязает на исключительность, с которой мы снова сталкиваемся в средневековой натурфилософии, где единица — вовсе не число, где первым числом выступала двойка[277]. Двойка есть первое число потому, что с нее начинаются разделение и умножение, благодаря которым только и возможен счет. С появлением числа два рядом с единым возникает иное; это событие настолько поразительное, что во многих языках «другое» и «второе» обозначаются одним словом. Также двойке соответствует идея правого и левого[278], а еще, что примечательно, благоприятного и неблагоприятного — даже добра и зла. «Иное» может наделяться значением «зловещего» (sinistrum), ощущаться, по крайней мере, как нечто противоположное и чуждое. Поэтому, как утверждает некий средневековый алхимик, Господь не восславил второй день Творения, ибо в тот день (понедельник, dies lunae — «лунный день») возник binarius, иначе дьявол, двоичный и двуличный. Двойка предполагает единицу, отличную и отделяемую от неисчислимого единого. С появлением двойки, иными словами, из исходного единого выделяется единица, которая есть то же самое единое, но поделенное надвое. Единое и иное состоят в оппозиции друг другу, но единица и двойка никоим образом не противоположны, так как они суть просто числа, отличимые лишь своим арифметическим значением. Впрочем, единое стремится удержать свое «единичное» бытие, тогда как иное постоянно тщится стать другим, противостоящим единому. Но единое не желает отпускать иное, поскольку в противном случае оно утратит свое единство; иное же отталкивается от единого, чтобы обрести собственное существование. Так между единым и иным возникает напряжение противоположностей. А всякое напряжение между противоположностями завершается тем, что в итоге рождается нечто третье. В этом третьем напряжение снимается, а утраченное единство восстанавливается. Единство, абсолютное единое, неисчислимо, неопределимо и непознаваемо; оно становится познаваемым, лишь когда воплощается в единице, ибо иное, которое требуется для этого акта познания, в состоянии единения. Тройка есть развертывание единого в познаваемость. Следовательно, единство становится познаваемым; не распадись оно на полярные противоположности единого и иного, оно пребывало бы в состоянии, лишенном всякой определимости. Вот почему тройка оказывается подходящим синонимом для процесса развития во времени и поэтому составляет параллель самораскрытию Бога как абсолютного единства, развернутого в троичность. Взаимосвязь единства с троичностью может выражаться равносторонним треугольником[279], где А = В = С, то есть тождеством трех элементов, причем тройственность во всей полноте содержится в каждом из трех по-разному обозначенных углов. Интеллектуальная идея равностороннего треугольника является мыслительной предпосылкой логического образа Троицы.

181 В дополнение к пифагорейскому истолкованию чисел нужно рассмотреть более непосредственный источник представлений о троичности, исполненный загадок диалог «Тимей», важный для греческого духа. Прежде всего процитирую классическое рассуждение из параграфов 31В-32А:

«По этой причине бог, приступая к составлению тела Вселенной, сотворил его из огня и земли. Однако два члена сами по себе не могут быть хорошо сопряжены без третьего, ибо необходимо, чтобы между одним и другим родилась некая объединяющая их связь. Прекраснейшая же из связей такая, которая в наибольшей степени единит себя и связуемое, и задачу эту наилучшим образом выполняет пропорция, ибо, когда из трех чисел — как кубических, так и квадратных — при любом среднем числе первое так относится к среднему, как среднее к последнему, и соответственно последнее к среднему, как среднее к первому, тогда при перемещении средних чисел на первое и последнее место, а последнего и первого, напротив, на средние места выяснится, что отношение необходимо остается прежним, а коль скоро это так, значит, все эти числа образуют между собой единство»[280].

В геометрическому ряду, или прогрессии, частное (q) от деления следующих друг за другом членов остается одним и тем же, например: 2: 1 = 4: 2 = 8: 4 = 2; алгебраически это выражается как a, aq, aq². Значит, выстраивается следующая пропорция: 2 относится к 4 как 4 к 8, или а относится к aq как aq к aq².

182 За этим доводом в диалоге идет рассуждение с важными психологическими следствиями: если простая пара противоположностей, скажем огонь и земля, связывается чем-то средним (µέσον) и если эта связь является (геометрической) пропорцией, то один средний член может соединять лишь двухмерные фигуры, а для соединения трехмерных, телесных фигур требуется наличие двух средних членов. В «Тимее» говорится: «При этом, если бы телу Вселенной надлежало стать простой плоскостью без глубины, было бы достаточно одного среднего члена для сопряжения его самого с крайними. Однако оно должно было стать трехмерным, а трехмерные предметы никогда не сопрягаются через один средний член, но всегда через два». Соответственно, двухмерное сопряжение — еще не телесная реальность, ведь плоскость без протяженности в третье измерение есть лишь нечто умопостигаемое. Физической реальности необходимы три измерения и, как следствие, два средних члена. Сэр Томас Хит[281] излагает эту задачу в следующих алгебраических формулах:

1. Сопряжение земли (р²) и огня (q²) в двух измерениях:

р2: рq = рq: q².

Как видим, здесь µέσον представлен как рq.

2. Физическое сопряжение земли и огня, выраженных кубическими числами р³ и q³:

р3: p²q = p²q: pq² = pq²: q³.

Двумя средними членами выступают р²q и рq², которые соотносятся с физическими элементами воды и воздуха.

«Поэтому бог поместил между огнем и землей воду и воздух, после чего установил между ними возможно более точные соотношения, дабы воздух относился к воде, как огонь к воздуху, и вода относилась к земле, как воздух к воде. Так он сопряг их, построяя из них небо, видимое и осязаемое. На таких основаниях и из таких составных частей числом четыре родилось тело космоса, упорядоченное благодаря пропорции, и благодаря этому в нем возникла дружба, так что разрушить его самотождественность не может никто, кроме лишь того, кто сам его сплотил».

183 Соединение одной пары противоположностей дает единственный результат — двухмерную триаду: p² + pq + q². Эта плоская фигура не реальна, а умопостигаема. Для выражения физической реальности необходимы две пары противоположностей, образующих quaternio (четвертичность):

p² + p²q + pq² + q². Здесь мы встречаем — во всяком случае, в завуалированной форме — то же противопоставление тройки и четверки, намек на которое содержится в начальных словах «Тимея». Гете интуитивно ухватил значимость этого намека, когда в «Фаусте» говорит о четвертом кабире, что тот «один — бесспорный, / Чьим мыслям все они покорны»[282], а о восьмом, «какого прежде не было в помине», — что о нем следует справиться «на Олимпе»[283].

184 Любопытно отметить, что Платон начинает с представления единства противоположностей интеллектуальной задачей (в двух измерениях), но затем приходит к осознанию того факта, что решение этой задачи никак не приближает к реальности. В первом случае мы сталкиваемся с самоподдерживаемой триадой, а во втором — с четвертичностью. Эта же задача занимала умы алхимиков более тысячи лет, а как «аксиома Марии Пророчицы» (Еврейки или Коптки[284]) она проникла в сны современных людей[285], тогда как в психологии присутствует как противопоставление функций сознания, три из которых относительно дифференцированы, зато четвертая, недифференцированная функция, оказывается «низшей», «неприрученной», неприспособленной, неконтролируемой и примитивной; вследствие ее «загрязнения» коллективным бессознательным, она также обретает архаические и мистические качества, выступая полной противоположностью наиболее дифференцированной функции. Например, если наиболее дифференцированной функцией считать мышление, тогда неполноценной[286] четвертой функцией окажется чувство[287]. Вот почему начальные слова диалога в «Тимее»: «Один, два, три — а где же четвертый из тех, что вчера были нашими гостями, любезный Тимей» — звучат знакомо для психолога и алхимика, для которого, как и для Гете, не подлежало сомнению, что под этими словами Платон подразумевал нечто загадочное и важное. Теперь мы видим, что за ними таилась дилемма следующего свойства: то, о чем мы думаем, — это лишь простая мысль или же реальность — или, по крайней мере, нечто, способное воплотиться в реальность? Для всякого философа, который не желает становиться обыкновенным болтуном, это задача первостепенной важности, ничуть не уступающая в значимости моральным проблемам, теснейшим образом с нею связанным. Платон на собственном жизненном опыте мог убедиться, насколько трудно сделать шаг от двумерного мышления к его воплощению в трехмерной реальности[288]. Уже со своим другом Дионисием Старшим, тираном Сицилии, у него возникло столько разногласий, что этот политик-философ замыслил продать Платона в рабство, и только счастливый случай, выкуп друзьями, избавил Платона от этой горькой участи. Попытки осуществить на практике свои философско-политические теории при Дионисии Младшем тоже провалились, и с тех пор Платон навсегда зарекся заниматься политической деятельностью. Метафизика, как ему казалось, открывала больше возможностей, чем неподвластный разуму посюсторонний мир. Если коротко, то лично для него важнее был двухмерный мир мысли, и это особенно наглядно проявляется в «Тимее», который был написан уже после того, как Платон разочаровался в политике. Обычно этот диалог относят к позднейшим сочинениям философа.

185 В этих обстоятельствах начальные слова диалога, которые нельзя считать ни шутливой прихотью автора, ни обыкновенной случайностью, приобретают довольно-таки меланхолическое значение: один из четверых отсутствует, потому что «с ним приключилась какая-то хворь». Если трактовать эту вступительную сцену символически, она будет означать, что отсутствует один из четырех элементов, составляющих физическую реальность, — либо воздух, либо вода. Если нет воздуха, то отсутствует связь с духом (огнем), а если нет воды, то отсутствует связь с повседневной реальностью (землей). Платон едва ли мог пожаловаться на отсутствие связи с духом, и недостающим, желанным элементом было для него, скорее, конкретное воплощение идей. Ему же приходилось довольствоваться гармонией невесомых, воздушных мыслительных построений и плоской бумажной поверхностью, лишенной глубины. Шаг от тройки к четверке обнажил перед ним нечто чуждое и неожиданное, нечто тяжелое, косное и ограниченное, каковое невозможно ни приуменьшить, ни изгнать никакими заклятиями вроде µὴ ὄν или privatio boni (лишения блага). Даже прекраснейшее из творений Божества затронуто этой порчей, а праздность, глупость, злоба, неудовлетворенность, болезненность, старость, смерть наполняют собой великолепное тело «благословенного бога» (seligen Gottes), пораженной хворью мировой души; это поистине прискорбное зрелище, но внутренний взор Платона воспринимал все иначе:

«Весь этот замысел вечносущего бога относительно бога, которому только предстояло быть, требовал, чтобы тело [космоса] было сотворено гладким, повсюду равномерным, одинаково распространенным во все стороны от центра, целостным, совершенным и составленным из совершенных тел. В его центре построявший дал место душе [47], откуда распространил ее по всему протяжению и в придачу облек ею тело извне. Так он создал небо, кругообразное и вращающееся, одно единственное, но благодаря своему совершенству способное пребывать в общении с самим собою, не нуждающееся ни в ком другом и довольствующееся познанием самого себя и содружеством с самим собой. Предоставив космосу все эти преимущества, [демиург] дал ему жизнь блаженного бога».

186 Этот мир, сотворенный богом, сам выступает как божество, как сын самопроявляющегося отца. Сущий бог, этот мир наделяется демиургом душой, которая древнее тела («Тимей», 34В). Мировая душа творится демиургом так: он составляет смесь неделимого и делимого, тем самым создавая третью форму существования. Природа третьей сущности независима от «тождественного» и от «иного». На первый взгляд кажется, что «тождественное» совпадает с неделимым, а «иное» — с делимым[289]. Текст Платона звучит так: «Из той сущности, которая неделима и вечно тождественна (sameness в переводе Корнфорда. — Авт.), и той, которая претерпевает разделение в телах, он создал путем смешения третий, средний вид сущности, причастный природе тождественного и природе иного, и подобным же образом поставил его между тем, что неделимо, и тем, что претерпевает разделение в телах» («Тимей», 35A). Далее демиург заново смешал эти три начала, «силой принудив не поддающуюся смешению природу иного к сопряжению с тождественным». В итоге, слитые с бытием три сущности сделались одним[290].

187 Мировая душа, выражая управляющий принцип всего физического мира, обладает поэтому триединой природой; а поскольку мир для Платона является δεύτερος θεός, или вторым богом, то мировая душа предстает как откровение или как развернутый божественный образ[291].

188 Платоновское описание фактической процедуры творения выглядит достаточно странно и нуждается в пояснении. В первую очередь бросается в глаза дважды употребленное слово συνεκεράσατο («он смешал»). Почему смешение должно повторяться, ведь, во-первых, смесь уже состоит из трех элементов и в конце также содержит не более трех, а во-вторых, тождественное и иное как будто соответствуют неделимому и делимому? Впрочем, эта видимость обманчива. В ходе первого смешивания ничто не показывает, что делимое упорно противилось и его пришлось насильно сочетать с неделимым, как в случае другой пары противоположностей. Скорее, в обоих примерах налицо объединение двух особых пар противоположностей[292], каковые, будучи призванными образовывать единство, могут быть расположены в следующей quaternio (четвертичности):

Неделимое и делимое составляют со своим µέσον (средним членом) простую триаду, чья «особая сущность» сопричастна тождественному и иному. Эта триада соотносится с представлением о мысли, которая пока не стала реальностью. Для этого необходимо второе смешение, в которое иное привносится насильно. Поэтому иное есть четвертый элемент, по своей природе выступающий «противником», который сопротивляется гармонии. Правда, как говорится в диалоге, именно с четвертым элементом неразрывно связано желание быть[293]. Вполне естественно здесь предположить, с каким нетерпением должен философ воспринимать упрямство действительности, что отказывалась соответствовать его идеям. Быть может, ему приходило на ум, что при определенных обстоятельствах «разумность» должна навязываться силой.

189 Приведенный отрывок в целом далеко не прост. Существует множество его переводов и еще больше истолкований. Ключом к пониманию текста служат слова: συνέστησεν ἐν µέσω τοῦ τε ἀµεροῦς, букв.: «Он составил (некий вид природы тождественного и иного) посередине между неделимым (и делимым)». Следовательно, средний член второй пары противоположностей будет совпадать со средним членом первой пары. Результатом окажется фигура quincunx[294], поскольку две пары противоположностей обладают общим µέσον (средним членом) или τρίτον εἶδος (третьим видом):

190 Я расположил пары противоположностей рядом друг с другом, а не против друг друга, как на предыдущей схеме, чтобы яснее показать их соединение в одном-единственном среднем члене. На данной схеме следует различать три элемента: две пары противоположностей и один общий для обоих пар средний член. На мой взгляд, именно эти три элемента подразумеваются в словах «καὶ τρία λαβὼν αὐτὰ ὄντα» («взяв эти три сущности»). Поскольку среднее названо в тексте τρίτον εἶδος (третьим видом), можно предположить, что пары противоположностей принимаются как представляющие первый и второй виды: неделимое = первому виду, делимое = второму виду, среднее = третьему и т. д. Объединение в quincunx обозначает сочетание четырех элементов в мировом теле. Томас Тейлор в своем комментарии к «Тимею» (1804), отмеченном сильным влиянием Прокла[295], говорит следующее: «For those which are connected with her ‹anima mundi› essence in a following order, proceed from her according to the power of the forth term (4), which possesses generative powers; but return to her according to the fifth (9) which reduces them to one»[296]. Еще одним подтверждением четвертичности мировой души и мирового тела может служить тот отрывок, в котором демиург разделяет прежде цельный состав на две части, а затем складывает обе части крест-накрест наподобие буквы X («Тимей 36B»). Согласно Порфирию[297], знак X внутри круга у египтян выражал мировую душу[298]. Вообще-то это иероглиф, обозначающий понятие «город»[299]. Возможно, Платон пытался наметить очертания той мандальной структуры, которая позднее появится в диалоге «Критий» как описание столицы Атлантиды.

191 Двойное смешение можно трактовать как параллель к двум µέσον физическим элементам (ср. выше). Корнфорд, напротив, считает, что здесь Платон отсылает к трем intermedia (промежуточным звеньям), которые обозначаются как Intermediate Existence, Intermediate Sameness и Intermediate Difference (промежуточное бытие, промежуточное тождество и промежуточное различие)[300]. Прежде всего он подчеркивает троякий характер процедуры, а не четверку задействованных субстанций. В Средние века тоже встречается представление о quatuor elementa (четырех элементах: А, В, С, D) и tria regimena (трех процедурах), которые соединяют эти элементы следующим образом: АВ, ВС и CD. С этой точки зрения комментатор, как кажется, упускает тонкую отсылку Платона к «строптивости» четвертого элемента.

192 Мы вовсе не склонны считать, что идеи, выведенные нами из текста «Тимея», суть сознательные соображения самого Платона. При всей его несомненной гениальности отсюда никоим образом не следует, что мысли Платона все до единой были сознательными. Например, задача четвертого элемента, безусловно, важнейшего составного звена целостности, едва ли в полной мере им осознавалась, иначе насильственность объединения элементов в гармоничную систему показалась бы Платону, наверное, чересчур отталкивающей. Кроме того, Платон не настаивал бы столь непоследовательно на тройственности мировой души. Опять-таки, я не возьмусь утверждать, что Платон сознательно соотносил начальные слова «Тимея» с разбираемой далее в диалоге задачей сопротивления четвертого элемента. Все указывает на то, что выбор этих слов был подсказан тем же бессознательным spiritus rector (духовным проводником), который дважды побуждал Платона написать тетралогию, причем оба раза четвертое сочинение оставалось незавершенным[301]. Тот же фактор оставил Платона на всю жизнь холостяком, как бы подтверждая маскулинность его образа триадического божества.

193 Чем ближе история подходит к началу современного летосчисления, тем более абстрактными и духовными становятся боги. Даже Яхве пришлось подчиниться этому преображению. В александрийской философии последних столетий до Рождества Христова налицо не только изменение божественной сущности, но и сближение с двумя другими божественными фигурами — Логосом и Софией. В совокупности они образуют триаду[302], и это наглядное предвоображение последующей христианской Троицы.

2. Отец, Сын и Дух

194 Я задержался на воззрениях вавилонян и египтян, а также на платоновской философии, чтобы дать читателю представление о тех триадах и единичностях, каковые существовали за много столетий до появления христианства. Передавались ли эти идеи потомкам посредством миграций или традиции или же в каждом случае они спонтанно возникали заново, — этот вопрос не слишком-то важен. Куда важнее то, что они возникали и, явившись некогда из бессознательного духа человечества (причем не только в Передней Азии), могли затем утверждаться заново — где и когда угодно. К примеру, более чем сомнительно, что отцам церкви, составившим формулу омоусии, была хотя бы отдаленно известна древнеегипетская теология божественности фараона. Тем не менее они не покладая рук трудились и не ведали покоя, пока не воспроизвели наконец древнеегипетский архетип. Нечто очень похожее произошло в 431 году на Ефесском соборе, в городе, чьи улицы когда-то оглашали гимны в честь великой Дианы, когда Деву Марию объявили θεοτόκος (Богородицей)[303]. От Епифания Кипрского мы узнаем[304] о секте так называемых коллиридиан, которые поклонялись Марии как какой-нибудь античной богине. Этот культ получил распространение главным образом в Аравии, Фракии и Верхней Скифии, а самыми ревностными почитательницами были женщины, что дало Епифанию повод укорить: «Quod genus lubricum et in errorem proclive, ac pusilli admodum et angusti animi esse solet» («…сей ‹женский› пол скользок и к заблуждению склонен, обладая обыкновенно крайне мелочным и ограниченным складом ума»). Из этой порицающей проповеди явствует, что имелись жрицы (священницы — Priesterinnen), которые в определенные праздничные дни украшали повозку или четырехугольный престол, клали покрывало, а сверху ставили испеченный хлеб в качестве подношения «во имя Марии» (ἀναφέρουσιν εἰς ὄνοµα τῆς Μαρίας), после чего принимали участие в жертвенной трапезе. Здесь явно видится предвестие артофагической («хлебопоедательной») евхаристии in nomen Mariae — «во имя Марии». Ортодоксальную точку зрения того времени метко передают слова Епифания: «Ἐν τιµῆ ἔστω Μαρία, ὀ δὲ Πατὴρ καὶ Υἰὸς ἄγιον Πνεῦµα προσκυνείσδω, τὴν Μαρίαν µηδεὶς προσκύνεῖτώ» («Честь и почет Марии, Отцу же, Сыну и Святому Духу поклонение [προσκύνησης — простирание ниц. — Авт.]: да не поклоняется никто Марии»).

195 Получается, что архетип вновь себя утвердил, ибо, как я пытался показать, архетипические идеи относятся к нерушимым основаниям человеческого духа. Сколь бы долго они ни пребывали в забвении или под спудом, эти идеи всегда возвращаются, порой в диковинных обличьях и с какими-то личностными особенностями или интеллектуальными искажениями, как в случае с арианской христологией (омиусия[305]); они неизменно воспроизводят себя в новых формах, выражая вечные истины, внутренне присущие человеческой природе[306].

196 Даже при том, что влияние Платона на мыслителей последующих нескольких столетий едва ли можно переоценить, его философскую формулу троичности все же нельзя считать прямым источником зарождения христианского догмата о Троице. В данном случае речь идет не о философских, не о сознательных, но о бессознательных и архетипических предпосылках. Платоновская формула троичности противоречит христианской Троице в одном существенном отношении — платоновская триада строится на противопоставлении, тогда как в Троице нет и следа противопоставленности (напротив, в себе самой она всецело гармонична). Три лика Троицы характеризуются так, что их невозможно вывести из платоновских предпосылок, а имена Отца, Сына и Святого Духа вовсе не вытекают из представления о числе три. В лучшем случае платоновская формула могла послужить некоей интеллектуальной опорой для содержаний из совершенно иных источников. Троицу, конечно, можно трактовать платонически применительно к ее форме, но содержательно мы вынуждены опираться только на психические факторы, на иррациональные сведения, не подлежащие логическому предвосхищению. Другими словами, мы должны различать логическую идею Троицы и ее психологическую реальность. Последняя ведет нас к египетским воззрениям, которые на много веков старше идеи Троицы, а затем и к архетипу, который дает подлинное, даже извечное, если угодно, обоснование идеи троичности как таковой.

197 Психологическая данность охватывает Отца, Сына и Святого Духа. Если в качестве посылки избрать «Отца», то логика предполагает наличие «Сына», а вот Святой Дух при этом логически никак не связан ни с Отцом, ни с Сыном. Значит, мы здесь имеем дело с какой-то особой данностью, обусловленной иной предпосылкой. Согласно древнему вероучению, Святой Дух есть vera pertona, quae a filio et patre missa est («истинная ипостась, посланная от Сына и Отца»). Его processio a patre filioque («исхождение от Отца и Сына») есть «веяние», а не «порождение», как в случае с Сыном и Отцом. Это довольно-таки диковинное представление соотносится с разделением на corpus (тело) и spiramen (дух), существовавшим в Средние века, причем под духом понималось нечто большее, нежели просто «дыхание». Этим словом фактически обозначалась anima, дыхание или дуновение, на что указывает само название (anemos = ветер). Будучи телесной деятельностью, дыхание все же мыслилось как самостоятельная субстанция (или ипостась), которая существует наряду с телом. Так выражалась идея «жизни» тела, а эта «жизнь» понималась как нечто привносимое и автономное, как не прикрепленная к телу душа. Прилагая эту идею к формуле Троицы, мы могли бы сказать: Отец, Сын и Жизнь — исходящая от обоих или обоими переживаемая. Представление о Святом Духе как «жизни» логически невозможно вывести из тождества Отца и Сына; скорее, это психологическая идея, некая данность, обусловленная иррациональным, примордиальным (Uranschauung) образом. Этим примордиальным образом является архетип, наиболее ясное выражение которого обнаруживается в египетской теологии обожествления фараона. Как мы уже видели, архетип включает бога-отца, Хамутефа (родителя) и сына. Ка — это жизненный дух, одушевляющее начало людей и богов, поэтому его с полным правом можно толковать как душу или как духовного двойника. Это «жизнь» покойника, оно соотносится, с одной стороны, с душой живого, а с другой — с его «духом», или «гением». Мы видели, что Хамутеф есть гипостазирование порождающей силы[307]. Святой Дух тоже выступает как гипостазированная порождающая и животворящая сила[308]. Посему в христианской Троице мы сталкиваемся с откровенно архаическим представлением, чрезвычайная ценность которого объясняется именно тем, что это гипостазированная наивысшая форма представления умопостигаемого (двухмерной триады!). Эту форму, кстати, можно считать отчасти конкретной, ведь архетип передается соотношением между Отцом и Сыном. В отсутствие иных сторон образа архетип строился бы как диада. Но третий элемент между Отцом и Сыном, связующее звено между ними — не какая-то человеческая фигура, а дух. Тем самым мужское отношение отца и сына изымается из естественного порядка вещей, в котором существуют еще матери и дочери, и помещается в такое пространство, где женское присутствие полностью исключено: в древнем Египте, как и в христианстве, Богородица остается вне Троицы. Вспомним резкие слова Иисуса своей матери на свадьбе в Кане Галилейской: «Мне и Тебе, Жено?» (Ин. 2:4); ранее, когда она искала двенадцатилетнего отрока в храме, то услышала: «Зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк. 2:49). Возможно, мы не ошибемся, предположив, что эта особая область, куда перемещается отцовско-сыновнее отношение, есть пространство первобытных мистерий и мужских инициаций. Среди ряда племен женщинам под страхом смерти запрещено наблюдать за этими мистериями. На протяжении инициации молодые люди полноценно отчуждаются от своих матерей и как бы возрождаются духовно. Эта архетипическая идея продолжает жить в форме обязательного для священников целибата[309].

198 Интеллектуальная операция, скрытая в возвышенном отцовско-сыновнем отношении, заключается в выдвижении некоей незримой фигуры, «духа», то есть самой сущности мужской жизни. Жизнь тела, человеческая жизнь мыслится как нечто отличное от самого человека. Отсюда возникает идея ка или бессмертной души, способной отделяться от тела и не требующей телесности для своего существования. Первобытные люди в этом отношении обладали хорошо развитой совокупностью представлений о множестве душ: одни души считались бессмертными, другие были почти не связаны с телом и потому могли из него выходить, теряться в ночи, сбиваться с пути и попадать в плен сновидений. Некоторые души даже кому-то принадлежат, но всегда обретаются вне тела, например «лесная» душа (buchsseele), которая обитает в лесу и вселяется в тела животных. Сопоставление человека и его «жизни» психологически опирается на то обстоятельство, что разум, не умеющий хорошо дифференцировать, не в состоянии мыслить абстрактно и неспособен категоризировать явления. Он может лишь улавливать воспринимаемые свойства и располагать их рядом — человека и его жизнь, его болезнь (воображаемую в обличии какого-нибудь демона), его здоровье или власть (мана[310] и т. п.). Ясно, что именно так обстояло дело с египетским ка. Отец — сын — жизнь (или животворящая сила) при полном исключении Богородицы составляли патриархальную формулу, «витавшую в воздухе» задолго до наступления христианской эры.

199 Отец по определению есть prima causa (первопричина), creator (творец), auctor rerum (создатель вещей), который на таком уровне развития культуры, когда рефлексия еще неведома, может быть только Единым. Иное проистекает из Единого в результате отделения. Обычно это отделение случается, когда к auctor rerum начинают относиться сколько-нибудь критически, то есть когда в культуре возникает рефлексия по поводу Единого и когда раздается критика трудов творца, в которой тот себя раскрывает. Человеческое чувство единства, далекое от всяких критических суждений и моральных конфликтов, ни в чем не посягает на patris auctoritas (власть отца).

200 У меня была возможность наблюдать это состояние изначального единства отцовского мира у негритянского племени на горе Элгон[311]. Эти люди исповедовали веру в Творца, создавшего все на свете добрым и прекрасным. Когда я спросил: «А что насчет злых зверей, убивающих ваш скот?» — мне ответили: «Лев добр и прекрасен». — «А ваши ужасные болезни?» — «Лежишь на солнце, и это здорово». Их оптимизм произвел на меня изрядное впечатление, но около шести часов вечера, как я вскоре обнаружил, заряд этой философии внезапно иссякал. После заката солнца ты попадал совсем в другой, темный и опасный мир ayik — всего злого, грозного и страшного. Оптимистическая философия уступала место философии страха перед призраками и магических обрядов, призванных уберечь от происков злых сил. А с восходом солнца оптимизм возвращался, и никакого внутреннего противоречия в этом не было.

201 У этих дикарей человек, мир и божество составляют единое целое, не замутненное никакой критикой. Это мир Отца — и также мир человека в его детском состоянии. Хотя двенадцать часов из каждых двадцати четырех проводятся в мире тьмы и исполнены пугающей веры в эту тьму, сомнений в том, что Бог может быть кем-то Иным, ни на миг не закрадывается. В патриархальную пору знаменитого вопроса о происхождении зла попросту не существует. Как принципиальная проблема морального сознания, этот вопрос встает лишь с приходом христианства. Мир Отца знаменует собой эпоху исконного единства со всей природой, и не имеет значения, прекрасно или уродливо это единство — или внушает страх. Но когда впервые задается вопрос: «Откуда берется зло, почему этот мир столь плох и несовершенен, откуда приходят болезни и прочие мерзости, почему человек должен страдать?» — тогда-то и наступает время рефлексии, которая судит об Отце по его свершениям, а человек начинает сомневаться; сомнение же есть симптом распада изначального единства. Постепенно делается вывод, что творение несовершенно — более того, что Творец не сумел должным образом выполнить свою работу, что доброта и всемогущество Отца, очевидно, не могут служить единственным принципом мироустройства. Следовательно, Единое должно быть дополнено Иным, и в результате мир Отца принципиально меняется: ему на смену приходит мир Сына.

202 Так случилось, когда греки впервые начали смотреть на мир критически; это было время гнозиса в самом широком смысле слова, из которого в конечном счете и выросло христианство. Архетип бога-искупителя и первочеловека стар, как сам наш мир, невозможно точно установить возраст этой идеи. Сын, проявленный бог, который в человеческом обличье добровольно или вынужденно жертвует собой, дабы избавить мир от зла, встречается уже в образе Пуруши индийской философии, а также в образе персидского первочеловека Гайомарта. Этот Гайомарт, сын бога света, должен пасть во тьму, а затем освободиться из плена тьмы ради спасения мира. Таков прообраз всех гностических искупителей — и всех вероучений о Христе как Спасителе человечества.

203 Нетрудно заметить, что мировоззрение, ставящее вопрос о происхождении зла и страдания, на самом деле устремлено в другой мир — в тот, где царит тоска по искуплению и по тому совершенному состоянию, когда человек был един со своим Отцом. Человек печально и с ожиданием оглядывается на царство Отца, но оно утрачено окончательно, поскольку имело место необратимое расширение человеческого сознания, обеспечившее разуму самостоятельность. Это изменение оторвало человека от мира Отца и ввело в мир Сына, где разыгрывается божественная драма искупления с ритуалистическим пересказом деяний Богочеловека в его дольних странствиях[312]. Жизнь Богочеловека обнажает многое из того, что нельзя познать в эпоху, когда Отец правил единовластно. Ведь Отец, будучи изначальным единством, не был чем-то определенным или определимым; собственно, он не мог называться отцом или быть таковым. Он стал отцом благодаря своей инкарнации в Сыне и тем самым сделался определенным и определимым. Становясь Отцом и человеком, он открыл человечеству тайну своей божественности.

204 Одно из этих открытий (откровений) — Святой Дух, который как сущность, пребывавшая в мире до творения, предвечен, но он появляется в этом мире эмпирически, лишь когда Христос покидает земные пределы. Он станет для апостолов тем, чем прежде был для них Христос. Он наделит их силой совершать такие дела, которые, возможно, превзойдут своим величием дела Сына (Ин. 14:12). Фигура Святого Духа эквивалентно замещает Христа и соотносится с тем даром, который Сын получил от Отца. Сын исходит от Отца, а общей для них является жизнедеятельность Святого Духа, который, согласно христианскому вероучению, выдыхается (gehaucht) обоими. Поскольку же Святой Дух есть третье, общее Отцу и Сыну и стоящее между ними, он устраняет двойственность и «сомнение» в Сыне. Собственно, он и есть тот третий элемент, который завершает триаду и восстанавливает единство. Фактически развертывание Единого увенчивается Святым Духом, после того как оно проявило себя в противопоставлении Отца Сыну. Самого нисхождения в человеческое тело достаточно, чтобы появилось Иное, чтобы Единое составило оппозицию себе. С этого мгновения Единое распадается надвое, в нем теперь есть одно и другое, что порождает известное напряжение[313]. Это напряжение сказывается в страданиях и мучительной участи Сына[314], а затем в словах о том, что Бог его оставил (Мф. 27:46).

205 Пускай Святой Дух является родителем Сына (Мф. 1:18), он также есть Параклет, наследие, оставленное Сыном по себе. Он продолжает труды по спасению человечества, нисходя на тех, кто удостаивается чести быть избранным божеством. Кроме того, фигура Параклета — по крайней мере, в общих чертах — выступает венцом в искупительных трудах, с одной стороны, и в самопроявлении Бога, с другой стороны. Поэтому мы вправе сказать, что Святой Дух представляет собой завершение божества и божественной драмы. Ведь Троица, несомненно, есть более высокая форма представления о Боге, чем простое единство, поскольку она соответствует уровню рефлексии, на котором человек делается более сознательным.

206 Очерченная мною здесь общая тройственная картина жизненного процесса внутри божества, как мы увидели, в значительной мере уже существовала в дохристианские времена и в своих важнейших чертах являлась продолжением и дифференцированием первобытных обрядов обновления и связанных с ними ритуалистических (kultischer) легенд. Боги этих мистерий постепенно исчезли, да и сами мистерии забылись, но лишь для того, чтобы проявиться вновь, уже в каком-то новом облике. На рубеже нашего летосчисления полным ходом шло такое исчезновение старых богов, и только рождение нового бога, который принес бы с собой новые мистерии и новые эмоции, могло исцелить раны в людских душах. Полагаю, не стоит уточнять, что любое сознательное заимствование из имевшихся мистериальных традиций воспрепятствовало бы обновлению и новому рождению бога. Откровение должно было быть совершенно самостоятельным, ни с чем не соотнесенным, по возможности отбрасывать какую бы то ни было предвзятость; лишь так оно могло принести в мир новое δρώµενον (культовое действо) и новую культовую легенду. Уже в сравнительно более позднее время были подмечены поразительные параллели с легендой о Дионисе, но объяснили их дьявольскими происками. Подобное отношение раннего христианства вполне понятно, поскольку христианство и вправду развивалось именно бессознательно; вдобавок мнимое отсутствие предшественников вероучения служило conditio sine qua non (необходимым условием) его существования в качестве действенной силы. Никто не вправе усомниться в многостороннем превосходстве христианского откровения над его языческими предтечами, и потому сегодня совершенно излишне настаивать на самостоятельности и внеисторичности Евангелий — ведь в них обильно рассыпаны следы исторических и психологических предпосылок.

3. Символы веры

207 Тринитарная драма искупления, столь отличная от интеллектуального представления о ней, разворачивается на мировых подмостках на заре новой эры, причем никто как будто не осознавал, что налицо возрождение чего-то такого, что уже случалось в прошлом. Оставим в стороне так называемое ветхозаветное предвоображение Троицы; в Новом завете не найти ни одного стиха, в котором о Троице говорилось бы внятным для интеллектуального понимания образом[315]. Если рассматривать источник в целом, в нем, скорее, употреблялась тройственная формула благословения — как, например, в конце Второго послания к Коринфянам: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святого Духа со всеми вами»[316], или в начале Первого послания Петра: «…по предведению Бога Отца, при освящении от Духа, к послушанию и окроплению Кровию Иисуса Христа»[317], как и в послании Иуды (20–21[318]). Еще в доказательство присутствия понятия Троицы в Новом Завете приводят послание к Коринфянам (1 Кор. 12:4–6[319]), но здесь, как и в послании к Ефесянам (Еф. 4:4–6[320]) налицо просто эмфатическое заверение в том, что Дух един, а потому данный отрывок следует, пожалуй, трактовать как своего рода заклинание против политеизма или полидемонизма; ни к чему расценивать его как подчеркивание важности Триединства. Триадические формулы широко употреблялись и в послеапостольское время; так, например, в первом послании папы Климента Римского (46:6)[321] говорится: «Разве не един Господь, не един Христос и не един Дух?». Епифаний даже отмечал, будто Христос внушал своим ученикам, что «сам Он есть Отец, есть Сын, есть Святый Дух»[322] («ὡς αὑτοῦ δηλοῦντος τοῦς µαθηταῖς τὸν αὑτὸν εἶναι Πατέρα, τὸν αὑτὸν εἶναι Υἱὸν, τὸν αὐτὸν εἶναι ἅγιον Πνεῦµα»).

208 Эту фразу Епифаний взял из апокрифического Евангелия египтян[323], которое, к сожалению, сохранилось лишь в отдельных отрывках. Данная формула важна постольку, поскольку в ней можно распознать зачаток общего (модалистского) понятия Троицы.

209 Дело не в том, что в Новом Завете не содержится тринитарная формула, а в том, что в нем встречаются здесь три фигуры, находящиеся в очевидном взаимодействии друг с другом: это Отец, Сын, порождаемый через Святого Духа, и сам Святой Дух. Испокон веков формулы благословения, торжественные соглашения, важные поводы и атрибуты наделялись магическим тройственным характером (например, «трисвятое»)[324]. Это никак не соотносится с упоминанием Троицы в Новом Завете, но подобные отсылки присутствовали в повседневной жизни и, подобно трем божественным ликам, выступали явными указаниями на деятельность архетипа, который проявлял себя подспудно и как бы подталкивал к формированию триадических образований. Иными словами, тройственный архетип все-таки незримо ощущался в Новом Завете, поскольку последующее во многом всегда обусловлено предшествующим; это замечание особенно справедливо, когда, как и в случае с Троицей, мы говорим о воздействии какого-либо бессознательного содержания или архетипа. Из обсуждения далее исповеданий веры будет ясно, что на соборах (Synoden) отцов церкви новозаветные намеки на божественную Троицу были абсолютно последовательно снова доведены до омоусии, причем это было проделано бессознательно, поскольку отцы церкви ничего не знали о древнеегипетской модели, некогда уже пришедшей к постижению ὁµοούσιος. Последствия для потомков неизбежно обусловливались тринитарианскими предвосхищениями, распространенными во времена раннего христианства, эти последствия были всего-навсего «приращением» уже сложившегося (konstellierten[325]) архетипа. Указанное «приращение», в меру своей наивности и непредвзятости, является прямым доказательством того, что в Новом Завете и вправду подразумевается Триединство, как полагает и церковь.

210 Поскольку люди в самом деле не знали, что именно открылось им столь внезапно в «Сыне человеческом», поскольку они лишь верили текущим толкованиям этого события, то многовековое его воздействие отражало, собственно, постепенное развертывание архетипа в сознании человека, то есть проникновение архетипа в совокупность воззрений, усвоенных от Античности[326]. В этом историческом эхе возможно распознать то, что предстало изначально во внезапной вспышке озарения и всецело завладело сознанием, пусть само событие настолько превосходило общий уровень понимания людей, что не поддавалось сколько-нибудь ясному описанию. Прежде чем «явленные» содержания будут надлежащим образом распределены и сформулированы, должно пройти время, событие должно отдалиться на некое расстояние. Результаты этой интеллектуальной деятельности выразились в ряде положений, так называемых догматов, совокупность которых далее подытожили в symbolum — исповедании веры. С точки зрения психологии, такой Breviarium Fidei (краткое изложение веры) по праву носит имя «символа», поскольку он обеспечивает символическое выражение и создает антропоморфный образ некоего трансцендентного факта, а последний невозможно ни предъявить, ни обосновать рационально; слово «трансцендентный» я употребляю здесь в сугубо психологическом смысле[327].

А. Апостольский символ

211 Первые попытки свести воедино такие представления восходят, если опираться на традицию, к довольно ранним временам. Так, святой Амвросий сообщал, что исповедание веры при обряде крещения в Медиоланской церкви составлено двенадцатью апостолами[328]. Это исповедание древней церкви ныне зовется Апостольским символом, который был в употреблении с четвертого столетия, и он гласит:

«Верую в Бога Отца Всемогущего, и в Иисуса Христа, Господа нашего, что родился от Духа Святого и Девы Марии, распят был при Понтии Пилате, погребен и в третий день воскрес из мертвых, вознесся на небеса и сидит одесную Отца, откуда сойдет судить живых и мертвых; такожде в Духа Святого, в святую церковь, в отпущение грехов и в воскресение плоти».

212 Это исповедание по-прежнему находится на уровне Евангелий и апостольских посланий: перечисляются три божественные фигуры, которые нисколько не противоречат единому Божеству. Троица присутствует не эксплицитно, а латентно, и сразу вспоминается второе послание Климента о предсуществовании церкви: «Она была тут духовно». Уже на заре христианства считалось очевидным, что Христос как Логос есть само Божество (Ин. 1:1). Для Павла Христос предсуществовал в божественном облике, как явствует из знаменитого отрывка из послания к Филиппийцам о «кенозисе»[329] (Флп. 2:6): «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу» (τὸ εἶναι ἴσα θεῷ = esse se aequalem Deo). В апостольских посланиях немало таких мест, где Христа объединяют со Святым Духом или где три ипостаси принимаются за одну; ср. второе послание к Коринфянам (3:7): «Господь есть Дух…» (ὁ δὲ κύριος τὸ πνεῦµά ἐστιν = Dominus autem Spiritus est). В следующем стихе упоминается «слава Господняя» (δόξα κυρίου = gloria Domini), и кажется, что под «Господом» тут понимается Христос. Но если отталкиваться от фрагмента в целом (стихи 7–18), станет понятным, что слава равным образом принадлежит и Отцу, из чего следует, что три ипостаси, будучи беспорядочно смешанными, образуют латентную Троицу.

Б. Символ Григория Чудотворца

213 Пускай Апостольский символ не определял Троицу expressis verbis (наглядно, явно), сам образ все-таки присутствовал «духовно» уже в первые годы христианства, и нелепо настаивать, будто Троица была «изобретена лишь много лет спустя», как часто можно услышать от педантов. В этой связи я должен упомянуть о видении Григория Чудотворца (210–270), в котором явились Beata Virgo Maria (Пресвятая Дева Мария) и святой Иоанн, сообщившие символ веры, который Григорий сразу же записал[330]. Этот символ веры звучит так:

«Един Бог, Отец Слова живого, Премудрости ипостасной и Силы и Образа вечного, совершенный Родитель Совершенного, Отец Сына Единородного. Един Господь, единый от единого, Бог от Бога, Начертание и Образ Божества, Слово действенное, Премудрость, объемлющая состав всего, и зиждительная Сила всего сотворенного, истинный Сын истинного Отца, Невидимый Невидимого, и Нетленный Нетленного и Бессмертный Бессмертного и Вечный Вечного. И един Дух Святой, от Бога имеющий бытие и через Сына явившийся (то есть людям), Образ Сына, Совершенный Совершенного, Жизнь, Виновник живущих, (Источник святый), Святость, Податель освящения, в Нем же является Бог Отец, сущий над всем и во всем, и Бог Сын, Который через все. Троица совершенная, славою и вечностью и царством неразделяемая и неотчуждаемая»[331].

214 Это тринитарное исповедание утвердилось задолго до фактического появления Апостольского символа, который гораздо менее содержателен. Приблизительно до 238 года Григорий был учеником Оригена (182–251), который в своих сочинениях использовал понятие Троицы[332] и много размышлял о нем, особенно над его внутренней экономией (οἰκονοµία = oeconomia или dispositio), над домостроительным управлением — точнее, правлением Троицы:

«Думаю, что действие Отца и Сына простирается как на святых, так и на грешников, как на разумных людей, так и на бессловесных животных, и даже на неодушевленные предметы и вообще на все существующее. Действие же Св. Духа ни в каком случае не простирается на предметы неодушевленные, или на одушевленные, но бессловесные существа, не простирается оно и на существа разумные, которые пребывают во зле и не обратились к лучшему. Действие Святого Духа, по моему мнению, простирается только на тех, которые уже обращаются к лучшему и ходят путями Иисуса Христа, т. е. живут в добрых делах и пребывают в Боге»[333].

Природа Святого Духа Оригену не вполне ясна. Так, он говорит:

«Вот почему — по мере моего понимания — я и высказываю то мнение, что дух, носившийся над водою, — как это написано по отношению к началу творения, — есть именно Святой Дух»; а чуть выше он пишет:

«Однако доселе мы не нашли в Священном Писании ни одного изречения, где Дух Святой назывался бы тварью (factura)…»[334]

В. Никейский символ (<emphasis>Nicaenum</emphasis>)

215 Тринитарные спекуляции давно миновали вершину своего развития, когда в 325 году на Никейском соборе[335] был создан новый символ веры (так называемый Никейский[336]). Он гласит:

«Веруем во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого [а именно Сына] все произошло как на небе, так и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сошедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Святого Духа. А говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел из не сущего, или утверждающих, что Сын Божий из иной ипостаси или сущности, или создан, или изменяем — таковых анафематствует кафолическая [и апостольская] церковь»[337].

216 По всей видимости, именно испанский епископ Осия (Hosius) Кордовский предложил императору ключевую формулировку ὁµοούσιος τῶ πατρί. Само слово οµοούσιος уже употреблялось к тому времени, его латинский вариант unitas substantiae встречается у Тертуллиана. Понятие омоусии было известно и гностикам, к примеру, валентинианам, о которых рассказывал Ириней (140 — ок. 200): у них эоны были единосущными своему творцу Вифосу[338]. Для Никейского символа важны отношения Отца и Сына, Святой Дух в этом исповедании едва упоминается.

Г. Никео-Цареградский, Афанасьевский и Латеранский символы

217 Следующая формулировка, так называемый Никео-Цареградский символ 381 года, принесла заметные уточнения. Она звучит так:

«Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единородного, рождённого от Отца прежде всех веков, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа со Отцом, через Которого все сотворено; для нас людей и для нашего спасения сошедшего с небес, принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы и сделавшегося человеком, распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, воскресшего в третий день согласно с Писаниями (пророческими), восшедшего на небеса и сидящего одесную Отца, и снова грядущего со славою судить живых и мертвых, Царству Его не будет конца. И в Святого Духа, Господа, дающего жизнь, исходящего от Отца[339], поклоняемого и прославляемого равночестно с Отцом и Сыном, говорившего чрез пророков. И во единую, Святую, Вселенскую и Апостольскую Церковь. Исповедую единое крещение во оставление грехов. Ожидаю воскресения мертвых и жизнь будущую единое крещение во оставление грехов. Ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века»[340].

218 В этом исповедании Святому Духу уделяется должное внимание: он зовется «Господом» и почитается «равночестно с Отцом и Сыном». Однако Дух исходит лишь от Отца. Это указание вызвало ожесточенные споры по поводу так называемого fllioque — исходит ли Святой Дух только от Отца или же и от Сына. Чтобы обеспечить Троице совершенное единение, fllioque было столь же необходимо, как и омоусия. Афанасьевский символ веры (ошибочное название)[341] твердо установил равенство трех ипостасей. Из-за своих особенностей это исповедание вызвало немало нареканий среди богословов рационалистического и либерального толка. Процитирую для примера отрывок из начальной его части:

«Кафолическая же вера заключается в том, что мы поклоняемся единому Богу в Триединстве и Триединству в Едином Божестве, не смешивая Лица и не разделяя Сущность Божества. Ибо одно Лицо Божества — Отец, другое — Сын, третье же — Дух Святой. Но Божество — Отец, Сын и Святой Дух — едино, слава одинакова, величие вечно. Каков Отец, таков же и Сын и таков же Дух Святой. Отец несотворен, Сын несотворен и Дух несотворен. Отец непостижим, Сын непостижим и Святой Дух непостижим. Отец вечен, Сын вечен, и Святой Дух вечен. И все же они являются не тремя вечными, но единым Вечным. Равно как не существует трех Несотворенных и трех Непостижимых, но один Несотворенный и один Непостижимый. Таким же образом, Отец всемогущ, Сын всемогущ и Святой Дух всемогущ. Но все же не трое Всемогущих, но один Всемогущий. Так же Отец есть Бог, Сын есть Бог и Святой Дух есть Бог. Хотя они являются не тремя Богами, но одним Богом. Точно так же Отец есть Господь, Сын есть Господь и Святой Дух есть Господь. И все же существуют не три Господа, но один Господь. Ибо подобно тому, как христианская истина побуждает нас признать каждое Лицо Богом и Господом, так и кафолическая вера запрещает нам говорить, что существует три Бога, или три Господа. Отец является несозданным, несотворенным и нерожденным. Сын происходит только от Отца, Он не создан и не сотворен, но порожден. Святой Дух происходит от Отца и от Сына, Он не создан, не сотворен, не рожден, но исходит. Итак, существует один Отец, а не три Отца, один Сын, а не три Сына, один Святой Дух, а не три Святых Духа. И в этом Триединстве никто не является ни первым, ни последующим, равно как никто не больше и не меньше других, но все три Лица одинаково вечны и равны между собою. И так во всем, как было сказано выше, надлежит поклоняться Единству в Триединстве и Триединству в Единстве. И всякий, кто желает обрести спасение, должен так рассуждать о Троице»[342].

219 Троица предстает в этом символе веры уже как полностью развитая схема, в которой все уравновешено, а омоусия связывает все три ипостаси равными отношениями. Дальнейшую дифференциацию привнес символ Латеранского собора 1215 года. Приведу лишь его начало:

«Твердо веруем и чистосердечно исповедуем, что есть лишь один истинный Бог, вечный и неизмеримый, всемогущий, неизменный, непостижимый и невыразимый, Отец, Сын и Святой Дух; три лика и одна сущность, субстанция или природа, всецело простая. Отец — ни от кого, Сын — от одного Отца, Святой Дух — от обоих одинаково, вовеки, без начала и конца: Отец порождает, Сын рождается, Святой Дух исходит; равносущий, равностоящий, всемогущий и равновечный».

220 В этом символе filioque недвусмысленно выражено в исповедании веры, и Святой Дух наделяется особой областью деятельности и особым значением. Насколько могу судить, более поздний Тридентский символ[343] не прибавил к исповеданию веры ничего такого, о чем следовало бы здесь упомянуть.

221 Прежде чем завершить этот раздел, хотелось бы привлечь внимание к книге, хорошо известной в высоком Средневековье: имеется в виду Liber de Spiritu et Anima («Книга о духе и душе»)[344], где была предпринята попытка психологического толкования Троицы. Рассуждение в этой книге начинается с допущения, что человек посредством самопознания может познать Бога[345]. Mens rationalis, мыслящий разум, ближе всего к Богу, ибо он excellenter et proprie ad similitudinem illius facta («превосходно сотворен и подобает образу Его»). Если разум осознает собственное богоподобие, ему легче будет познать Творца. Отсюда вырастает понимание Троицы, ибо разум постигает, что мудрость (sapientia) исходит от него и сам ценит эту мудрость. А от разума и мудрости проистекает любовь (amor), вследствие чего все три сущности — разум, мудрость и любовь — воплощаются в одном. Мудрость от разума, от них же двоих любовь, но Бог есть причина мудрости, и потому разум (nous) соответствует Отцу, мудрость, им порождаемая, — Сыну (logos), а любовь — источаемому Отцом и Сыном Духу (pneuma)[346]. Sapientia Dei (премудрость Божия) часто отождествлялась с космогоническим Логосом и, следовательно, с Христом. Для средневекового сознания было естественным выводить структуру психического из Троицы, тогда как современная точка зрения переворачивает это отношение.

4 Три ипостаси в свете психологии

А. Гипотеза об архетипе

222 Последовательность исповеданий иллюстрирует эволюцию понятия Троицы на протяжении столетий. В ходе своего развития это понятие либо старательно избегало, либо успешно одолевало все рационалистические отклонения — например, выглядевшую столь убедительной арианскую ересь. На тринитарные намеки Священного Писания исповедания веры наложили некую идейную структуру, неизменный камень преткновения, petra scandali, для либерально настроенных рационалистов. Однако «религиозные» высказывания никогда не бывают рациональными в обычном понимании: они всегда учитывают тот иной мир, тот mundus archetypus (мировой архетип), который для обычного рассудка, обращенного ко внешнему, остается вне сознания. Так, развитие христианского представления о Троице бессознательно воспроизводило ad integrum (в целом) архетип омоусии Отца, Сына и Хамутефа, впервые возникший в отведенном фигуре фараона разделе египетской теологии. Это не означает, будто египетское представление нужно признать архетипом христианской идеи. Архетип в себе, как я уже разъяснял в другой работе[347], есть невообразимый фактор, некая предрасположенность, которая в какой-то момент развития человеческого духа начинает действовать и располагать содержание сознания в определенные узоры[348]. К примеру, воззрения на божеств организуются в триады и триединства, а многочисленные ритуальные и магические практики приобретают тройственный — или трихотомический — характер, будь то в апотропейных (оберегающих и отвращающих) заклятиях, формулах благословения, в проклятиях, восхвалениях, здравицах и т. д. Архетип, проявляясь где угодно, обладает неодолимой силой, которую он черпает в бессознательном; там, где его действие осознается, архетип приобретает отчетливую нуминозность. Не приходится говорить о сознательной выдумке или изобретении, пусть во многих спекуляциях по поводу Троицы выдвигался именно такой упрек. Все споры, софистические и буквоедские уловки, все интриги и столкновения, которые так обезображивают историю этого догмата, следует отнести на счет непреодолимой нуминозности архетипа и крайне затруднительной задачи по его встраиванию в мир человеческого разума. Императоры вполне могли преследовать политические цели, потакая духовным распрям, однако этот особый пласт истории человеческого разума нельзя сводить исключительно к политике. Точно так же нельзя видеть объяснение только в социально-экономических причинах. Единственным основанием этого догмата является христианская «благая весть», которая произвела психическую революцию в человеке Запада. По свидетельству Евангелий, а в особенности посланий Павла, эта весть состояла в объявлении действительного, истинного пришествия Богочеловека в мирскую повседневность, и пришествие сопровождалось всевозможными чудесами, достойными Сына Божьего. Каким бы темным ни представлялось историческое ядро этого явления современным людям, тяготеющим к фактической точности, можно с уверенностью утверждать, что его грандиозные психические последствия, не ослабевавшие долгие столетия, возникли не без причин, не на пустом месте. К сожалению, евангельские сообщения, эти плоды миссионерского рвения, суть предельно скудные источники для попыток исторической реконструкции. При этом, что важно, они многое рассказывают о психологических реакциях цивилизованного мира того времени. Эти реакции и мнения получили развитие в истории догмата, причем продолжая пониматься как поступки и воздействия Святого Духа. Подобное толкование, относительно метафизической ценности которого психологии сказать нечего, обладает величайшим значением, ибо оно доказывает факт существования преобладающего мнения или убеждения — по поводу того, что подлинным фактором, ответственным за формирование идей, выступает не рассудок, но некая инстанция вне и выше сознания. Данный психологический факт не следует упускать из вида по каким-либо мировоззренческим причинам. Рационалистические доводы относительно того, что «Святой Дух — бездоказательная гипотеза», совершенно несоизмеримы с психологическими утверждениями. (Даже бредовые идеи реальны, пусть их содержание с фактической точки зрения бессмысленно.) Психология рассматривает только психические явления — и ничего больше. Это могут быть и просто какие-то стороны явлений, которые сами по себе возможно наблюдать под рядом иных углов зрения. Скажем, заявление, что догматы вдохновлены Святым Духом, указывает, что догматы — не плоды раздумий и спекуляций, что они воодушевляются источниками, которые расположены вне человеческого сознания и даже вне самого человека. Высказывания такого рода обыкновенно выражают архетипический опыт, они постоянно ассоциируются с ощущением нуминозного присутствия. Архетипический сон, например, способен настолько заворожить человека, что тот вполне может усмотреть в сновидении некое озарение, предупреждение или обещание сверхъестественной помощи. В наши дни люди, как правило, страшатся подобных переживаний — и выдают тем самым наличие священного трепета перед нуминозным. Какими бы свойствами ни обладали эти нуминозные переживания, всем им свойственна общая черта: они обращаются к области, расположенной вне сознания. В психологии принято характеризовать эту область как бессознательное, причем коллективное бессознательное принято противопоставлять личному бессознательному. Кто отвергает первое из этих понятий и признает лишь последнее, тому приходится прибегать к персоналистическим объяснениям. Но коллективные, в особенности явственные архетипические идеи никогда не могут быть выведены из личных запасов. Когда, к примеру, коммунисты ссылаются на Энгельса, Маркса, Ленина и прочих как на основателей своего движения, то они попросту не осознают, что воскрешают вот так архетипическое общественное устройство, существовавшее в первобытные времена; этим, к слову, объясняется «религиозный» и «нуминозный» (фанатический) характер коммунизма. Отцы церкви тоже не догадывались, что их Троица обладает длинной предысторией, насчитывающей несколько тысячелетий.

223 Не может быть сомнений в том, что учение о триединстве первоначально соответствовало патриархальному общественному порядку. Но нет возможности достоверно установить, социальные ли условия породили это понятие или же, наоборот, оно было первичным и революционизировало социальное устройство. Феномен первоначального христианства и возвышения ислама, если ограничиться лишь этими двумя примерами, показывает, на что способны идеи. Человек непосвященный не в состоянии наблюдать за поведением автономных комплексов[349], а потому он в большинстве случаев склонен возводить происхождение психических содержаний к окружающему миру, разделяя общепринятое убеждение. Это предположение, несомненно, оправданно, если мы говорим о каких-либо идеациональных (потенциально вообразимых и сущностных) содержаниях сознания. Но наряду с ними имеются также иррациональные, аффективные реакции и побуждения, исходящие от бессознательного и подталкивающие к (архетипическому) упорядочению сознательного материала. Чем отчетливее архетип собирается (констеллируется), тем сильнее воздействие его fascinosum (очарования); соответственно, сложившиеся [религиозные] высказывания определяют архетип как нечто «демоническое» (относящееся к δαίµων) или «божественное». Подобные заявления служат указанием на одержимость неким архетипом. Лежащие в их основе представления по необходимости антропоморфны и тем отличаются от упорядочивающего архетипа, который сам по себе непредставим, поскольку бессознателен[350]. Однако они доказывают, что архетип действует[351].

224 Итак, история догмата о Троице предстает как постепенное проявление некоторого архетипа, каковой упорядочивает антропоморфные представления об Отце и Сыне, о жизни, о различных ипостасях и т. д., сводит их в архетипическую, нуминозную фигуру Пресвятой Троицы. Современники этих событий воспринимали эти события как нечто такое, что нынешняя психология назвала бы психическим присутствием вне сознания. При наличии consensus generalis (общего согласия) в отношении какой-либо идеи, как в нашем случае и как было всегда, мы вправе говорить о коллективном присутствии. Сходные «присутствия» сегодня демонстрируют фашистская и коммунистическая идеи: первая превозносит власть вождя, вторая же восхваляет общность имущества в первобытном обществе.

225 «Святость» какой-либо идеи или предмета означает, что они наделяются наивысшей ценностью, перед лицом которой люди, образно выражаясь, немеют. Святость подразумевает откровение; она обладает силой озарения, исходящей от архетипической фигуры. Человек никогда не ощущает себя субъектом подобного процесса — всегда лишь его объектом[352]. Он не воспринимает святость, это святость берет его в плен и подавляет; не он познает откровение, но святость открывается ему в откровении, причем он даже не может похвастаться, что правильно понял открывшееся. Поневоле создается впечатление, будто все происходит помимо нашей воли, и эти события суть содержания бессознательного. Ничего больше наука сказать не может, так как, в отличие от веры, не способна преступить отведенные ей пределы.

Б. Христос как архетип

226 Троица и ее внутренняя жизнь кажутся замкнутым кругом, этакой обращенной внутрь себя божественной драмой, в которой человек принимает в лучшем случае пассивное участие. Этот замкнутый круг пленяет человека и на протяжении нескольких столетий вынуждает его предаваться ревностному решению всевозможных интеллектуальных головоломок, которые нам сегодня представляются в высшей степени запутанными, а то и вовсе нелепыми. В первую очередь остается непонятным, что именно Троица может означать для нас в практическом, этическом или символическом выражении. Даже сами богословы зачастую воспринимают спекуляцию по этому поводу как более или менее праздную игру понятиями; среди них хватает и тех, кто вполне обошелся бы без божественной природы Христа и для кого роль Святого Духа, внутри и вне Троицы, и вовсе выглядит досадным недоразумением. Давид Фридрих Штраус[353] так говорит об Афанасьевском символе: «Воистину тот, кто присягнул Symbolum Quicumque, отрекся от законов человеческого мышления». Конечно, рассуждать таким образом позволено лишь тому, кто уже избавился от восхищения перед открывшейся ему святостью и целиком погрузился в собственную умственную деятельность. Применительно к явленному в откровении архетипу это всегда и неизбежно шаг назад: «либеральное очеловечивание» Христа ведет вспять, к омиусии и арианству, а образ Бога в современном антитринитаризме — скорее, ветхозаветный или исламский, нежели христианский.

227 Разумеется, тому, кто, подобно Штраусу, подходит к этой проблеме с рационалистическими и интеллектуальными мерками, патристические обсуждения и аргументации должны казаться совершенно бессмысленными. Но то обстоятельство, что любой человек, в особенности теолог, вынужден прибегать к столь явно чужеродным критериям, как разум, логичность и тому подобное, доказывает, что всех интеллектуальных усилий Вселенских соборов и схоластического богословия оказалось недостаточно для того, чтобы передать последующим поколениям такое понимание догмата, которое хотя бы немного поддерживало веру в него. Оставалось лишь верить и мириться с отказом от собственного желания понять. Как показывает опыт, вера зачастую уступает, ей приходится внимать такой критике, которая вовсе не годится для обсуждения предмета веры. Подобная критика неизменно напускает на себя просвещенческий вид — по сути, начинает заново распространять вокруг себя ту тьму, которую некогда пыталось рассеять своим светом Слово откровения: «Et lux in tenebris lucet, et tenebrae earn non comprehenderunt» («И свет во тьме светит, и тьма не объяла его», Ин. 1:5).

228 Вполне естественно, таким критикам не приходит на ум, что их way of approach (способ осмысления) несовместим с предметом критики. Они полагают, что имеют дело с рациональными фактами, и совершенно упускают из вида, что в первую очередь речь идет — и всегда шла — об иррациональных психических явлениях. Это очевидно уже из внеисторического характера Евангелий, для которых важно только представить чудесную фигуру Христа как можно нагляднее и красочнее. Другие доказательства предлагает наиболее ранний литературный свидетель тех событий, апостол Павел, который по времени стоит ближе к этим важнейшим событиям, чем ученики апостолов. Признаться, крайне разочаровывает тот факт, что в сочинениях Павла реальному Иисусу из Назарета попросту не дается слова! Уже на ранней стадии (не только в Евангелии от Иоанна) его личность целиком заслоняют или замещают метафизические понятия и представления: он повелевает всеми демоническими полчищами, выступает как космический спаситель и как посредник-Богочеловек. Вокруг него так и вьется вся дохристианская и «гностическая» теология Ближнего Востока (отдельные корни которой простираются еще дальше в прошлое), превращая Иисуса на наших глазах в ту догматическую фигуру, которая нисколько не нуждается в историчности. В итоге довольно рано подлинный Иисус исчезает, прячется за эмоциями и проекциями своего ближайшего и более дальнего окружения; немедленно и почти без остатка он поглощается окружавшими его психическими «системами готовности» (bereitschsftssysteme) — религиозными системами — и тем самым обретает их архетипически оформленное выражение. Он становится коллективной фигурой, которую чаяло бессознательное современников, и потому вопрос о том, кем он был «на самом деле», попросту не имеет смысла. Будь он только человеком, исторически настоящим, то, пожалуй, это человек принес бы людям столь же мало света, как, скажем, личности наподобие Пифагора, Сократа или Аполлония Тианского. Он раскрыл другим глаза на Откровение именно потому, что сам был предвечным Божеством (и потому стоял вне истории), следовательно, мог действовать лишь благодаря consensus generalis бессознательных упований. Если бы никто не подметил бы ничего особенного в творящем чудеса равви из Галилеи, то тьма так и не обратила бы внимания на появление света. Зажег ли он этот свет собственной силой или же стал жертвой всеобщего стремления к светочу — и сдался под их тяжестью, на этот вопрос, в отсутствие достоверных сведений, способна ответить одна только вера. В любом случае документальное свидетельство всеобщей проекции и ассимиляции фигуры Христа является недвусмысленным. Имеется множество признаков кооперации коллективного бессознательного и обилие параллелей из истории религии. В этих обстоятельствах надлежит спросить себя, что именно в человеке затронула христианская «благая весть» и какой отклик на нее последовал из глубин человеческой души.

229 Если мы намерены ответить на этот психологический вопрос, нам следует изучить, с одной стороны, все новозаветные символы Христа заодно с патристическими аллегориями и средневековой иконографией, а с другой — сопоставить этот материал с архетипами бессознательного психического, дабы выяснить, какие конкретно архетипы тогда складывались. Наиболее важные символические высказывания о Христе суть те, что наделяют его всеми атрибутами героической жизни: это и невероятное происхождение, и божественный отец, и угроза новорожденному, спасение в последний миг, раннее созревание (взросление героя), победа над матерью и над смертью, чудесные деяния, ранняя трагическая кончина, символически значимая разновидность смерти, посмертные поступки (явления, чудесные знамения и т. п.). Христос как Логос, Сын Отца, Rex gloriae, Iudex mundi, Redemptor и Salvator (Царь славы, судья мира, искупитель и спаситель) сам есть Бог, всеобъемлющая целостность, которая иконографически выражается, подобно дефиниции Божественности, фигурой круга — так называемой мандалой[354]. Здесь я упомяну лишь традиционное изображение Царя славы в мандале в сопровождении отражающей его суть четвертичности, представленной четырьмя символами евангелистов (включая сюда четыре времени года, четыре ветра, четыре реки и т. д.). Сходная символика представлена хором святых, ангелов и старцев, окружающих Христа (или Бога), стоящего в центре. Тут Христос символизирует единение царей и пророков Ветхого завета. Будучи Пастырем, он — вожак и средоточие паствы. Еще он — виноградная лоза, а примкнувшие к нему суть ветви. Тело его — хлеб, который едят, кровь — вино, которое пьют; он есть corpus mysticum, мистическое тело общины верующих. В своем человеческом проявлении он одновременно — герой и Богочеловек, рожденный вне греха, тот, кто полнее и совершеннее естественного человека, а последний перед ним как дитя перед взрослым или как животное (овца) перед человеком.

230 Эти мифологические высказывания, исходящие как изнутри области христианства, так и извне, описывают архетип, который выражает себя посредством более или менее схожей символики и встречается также в индивидуальных сновидениях или фантастических проекциях (особых формах перенесения) на живых людей (героические проекции, почитание человека, на которого направлена проекция, как героя). Содержанием подобных символических образований является та идея, что налицо всемогущая, всеобъемлющая, полная или совершенная фигура, представленная либо человеком героического склада, либо животным с магическими атрибутами, либо неким чудесным сосудом или каким-то иным «труднодостижимым» сокровищем, будь то драгоценность, кольцо, корона; или же фигура непосредственно и геометрически представляется мандалой. Это архетипическое представление отражает целостность индивидуума, его самость, которая воображается бессознательно. Сознание не в состоянии воспринять эту целостность, поскольку она вмещает в себя не только сознательное, но и бессознательное психическое, каковое непредставимо и непостижимо.

231 Указанный архетип самости в душе каждого человека и отозвался на «благую весть», благодаря чему подлинный, исторический равви Иисус в кратчайшие сроки был поглощен уже сложившимся архетипом. Так Христос реализовал идею самости[355]. Но поскольку эмпирически невозможно провести различие между символом самости и образом Божьим, то две эти идеи, несмотря на все попытки их разделить, всегда предстают слитыми вместе, и самость становится синонимом внутреннего Христа из сочинений Иоанна или Павла, а Христос как Бог («единосущный с Отцом»), подобно атману[356], воплощает индивидуальную самость и одновременно космический принцип жизни — или Дао как индивидуальное умственное состояние и в то же время правильный ход мировых событий. С точки зрения психологии владения Божества начинаются непосредственно по ту сторону сознания, ибо там человек уже становится подвластным природному порядку — на радость или на горе себе. Символам целостности, ему предстающим, он дает имена, различая их в зависимости от времени и места своего рождения.

232 Психологически самость определяется как психическая целостность индивидуума. Символом самости может стать все, что человек полагает более целостным, нежели он сам. Поэтому символ самости далеко не всегда обладает именно такой целостностью, какая предусматривается психологическим определением. Даже фигуре Христа недостает ночной стороны психического, духовной тьмы и греховности. Без приобщения злу никакой целостности нет, но зло невозможно силой принудить к смешению. Посему Христа в качестве символа можно сравнить с µέσον (средним членом) первого смешения Мировой души: тогда он станет частью триады, где Единое и Неделимое олицетворяет Отец, а Делимое — Святой Дух (способный делиться, как известно, на множество языков пламени). Но такая триада, согласно «Тимею», еще не обретает реальности — ей необходимо второе смешение.

233 Цель психологического, как и биологического, развития состоит в самореализации, или в индивидуации. Поскольку человек знает себя лишь как некое «Я», а самость, будучи целостностью, неописуема и неотличима от образа Божества, то самореализация, если рассуждать на религиозно-метафизическом языке, будет означать инкарнацию Бога. Это выражается, к примеру, в том факте, что Христос мыслится сыном Отца. Индивидуация есть задача героическая и нередко трагическая, наиболее тяжкая из всех возможных, а потому она подразумевает страдания, мучения «Я»: прежний эмпирический, обычный человек вдруг понимает, что взвалил на себя тяжелое бремя и лишился своей мнимой свободы воли. Он страдает оттого, что самость, так сказать, совершает над ним насилие[357]. Страсти Христовы, в этом отношении сходные, выражают страдание Бога из-за неправедности мира и из-за тьмы в человеке. Божественные и человеческие страдания дополняют друг друга комплементарно и с компенсирующими последствиями. Через символ Христа человек может познать истинное значение собственного страдания; он может вступить на путь к осуществлению своей целостности. В результате принятия бессознательного в сознание его «Я» как бы проникает в пределы «божественного» и там разделяет с Богом страдания Божества. В обоих случаях причиной страданий является «инкарнация», тот же самый процесс, который с человеческой стороны видится как индивидуация. Божественному герою, рожденному от человека, грозит смерть; ему негде преклонить голову, а его смерть исполнена жестокости и трагизма. Самость — не просто понятие или логический постулат, это психическая реальность, которая осознается лишь частично, а в остальном охватывает жизнь бессознательного; потому она непредставима и выразима лишь символически. Драма архетипической жизни Христа в символических образах описывает события в сознательной и бессознательной жизни человека, которого преображает его высшее предназначение.

В. Святой Дух

234 Психологическое отношение человека к тринитарному внутреннему процессу выражается, с одной стороны, в человеческой природе Христа, а с другой стороны — в схождении Святого Духа, в его обитании среди людей, как было предсказано и обещано «благой вестью». Жизнь Христа есть отчасти лишь краткий исторический промежуток для оглашения «благой вести», но отчасти это наглядная демонстрация тех (душевных) качеств, которые сопряжены с познанием Бога в себе (или с самореализацией). Наиболее существенными для человека являются не δεικνούµενον и δρώµενον (показанное и содеянное), а последствия земной жизни Христа, то есть овладение Святым Духом, его сошествие на каждого отдельного человека.

235 Впрочем, здесь мы сталкиваемся со значительным затруднением. Если следовать учению о Святом Духе и развивать его далее (чего церковь по понятным причинам не делает), то мы неизбежно придем к выводу, что раз Отец является в Сыне и дышит с ним сообща, а Сын оставляет Святого Духа в наследие человеку, значит, Святой Дух заключен в дыхании человека и, таким образом, равно присущ человеку, Сыну и Отцу. Тем самым люди возводятся в достоинство сыновей Божества, а слова Христа: «Вы боги» (Ин. 10:34) предстают в новом, значимом свете. Учение о Параклете, недвусмысленно гласящее, что Святой Дух был оставлен в наследство человеку, ставит нас перед серьезнейшей проблемой. Платоновская триадическая формула определенно оказалась бы последним словом с точки зрения логики, однако психологически она таковым не стала именно потому, что в нее продолжает вторгаться психологический фактор. Почему, спрашивается, мы не говорим об Отце, Матери и Сыне? Ведь так было бы гораздо «разумнее» или «естественнее», чем рассуждать об Отце, Сыне и Святом Духе. На это мы должны ответить так: описывается вовсе не какая-то чисто естественная ситуация, мы обсуждаем продукт человеческой рефлексии[358], который дополняет естественную последовательность Отца и Сына. Благодаря этой рефлексии «жизнь» и олицетворяющая ее «душа» изымаются из природы, наделяются обособленным существованием. Отец и Сын объединяются в одной и той же душе — или, согласно древнеегипетскому взгляду, в одной и той же порождающей силе (Хамутеф). Последняя фигура есть в точности такое же гипостазирование некоего атрибута, как и в случае с дыханием (spirare) или духом Божества[359].

236 Этот психологический фактор нарушает абстрактное совершенство триадической формулы и делает ее логически непостижимым построением, ибо привносит в нее, таинственным и неожиданным образом, важный духовный процесс, свойственный человеку. Если Святой Дух выступает одновременно как дыхание жизни, выражение любви и третья ипостась, в которой достигается кульминация тройственности, тогда он предстает как плод рефлексии, как гипостазированный ноумен[360], «вставленный» извне в естественную картину отношений отца и сына. Показательно, что раннехристианский гностицизм пытался обойти эту трудность, истолковывая Святого Духа как Мать[361]. Но это всего-навсего помещало Святого Духа в архаическую, естественную семейную картину, в рамки тритеизма, следовательно, и политеизма патриархального мира. Ведь вполне естественно для отца иметь семью, а сыну — быть воплощением отца. Такой ход мысли находится в полном согласии с «отцовским» миром (Vaterwelt). При этом «материнское» истолкование Святого Духа свело бы специфический смысл этой фигуры до какого-то примитивного прообраза (Urbild), лишив ее наиболее существенных качеств: Святой Дух — не только общая для Отца и Сына жизнь, но также Параклет, оставленный Сыном «животворить» в людях и совершать деяния, достойные Божьего потомства. Первостепенное значение тут заключается в том, что Святой Дух — не естественный образ, а признание жизненности Отца и Сына, абстрактно воспринимаемое как «третий элемент» между Единым и Иным. Из характерного для двойственной жизни напряжения всегда порождается нечто третье, которое воображается как несоизмеримое или парадоксальное. Посему, будучи tertium (третьим), Святой Дух обязан быть несоизмеримым и парадоксальным. В отличие от Отца и Сына, у него нет имени и никакого характера. Он лишь функция, однако это функция третьей ипостаси Божества.

237 Психологически он гетерогенен, поскольку его нельзя логически вывести из отношения Отца и Сына, но следует понимать как некое представление, введенное в двойственность посредством человеческой рефлексии. Это чрезвычайно «абстрактное» понятие, поскольку дыхание, общее для двух фигур, которые разительно отличаются и не являются взаимозаменяемыми, едва ли может считаться представимым. Поэтому в Святом Духе усматривается именно искусственное построение разума, пусть даже, как видно на древнеегипетском примере Хамутефа, оно как будто принадлежит к самой сути Троицы. Хотя невозможно удержаться от того, чтобы не усмотреть в постулировании этого понятия деятельность человеческого мышления, вовсе не обязательно его появление должно было быть сознательным актом: с таким же успехом оно могло быть обязано своим возникновением и какому-то «откровению», бессознательной рефлексии[362], то есть автономной работе бессознательного, точнее, работе самости, символы которой, как уже отмечалось, неотличимы от образов Божества. Поэтому религиозное толкование будет настаивать на гипостазии Святого Духа как божественном откровении, и против этого психология ничего возразить не может — однако она должна твердо придерживаться понятийной природы этой фигуры, потому что в конечном счете сама Троица есть антропоморфная фигура, складывавшаяся постепенно в результате напряженных духовных и умственных усилий, пускай она уже присутствовала в исключенном из времени (zeitlosen) архетипе.

238 Это разделение и распознавание функций наряду с их распределением — умственная деятельность, которая поначалу бессознательна, однако в дальнейшем неуклонно просачивается в сознание. Начинается все с того, что нечто просто попадает в сознание, как бы приключается, но позднее это становится неотъемлемой частью собственной деятельности сознания. Пока какой-либо умственный или вообще любой психический процесс остается бессознательным, он подчиняется закону архетипических предрасположенностей, которые упорядочиваются вокруг самости. А поскольку самость невозможно отличить от (архетипического) образа Божества, то о любой подобной расстановке архетипических предрасположенностей можно смело утверждать, что она соответствует природным законам и является актом божественного воления. (Всякое метафизическое высказывание оказывается ео ipso (именно поэтому) недоказуемым.) Вдобавок, с учетом того, что познание и суждение суть существенно необходимые свойства сознания, всякое накопление бессознательных актов такого рода[363] ведет к усилению и расширению сознания, что можно легко установить при основательном анализе бессознательного. То есть обретение человеком сознания выглядит результатом каких-то предвоображенных архетипических процессов или — выражаясь метафизически — частью божественного жизненного процесса. Иными словами, Бог открывает себя в акте человеческой рефлексии.

239 Природа этой концепции (гипостазирование свойства) отвечает потребности примитивного мышления в формировании более или менее абстрактного представления через наделение каждого выделяемого свойства конкретным обособленным существованием. Если Святой Дух есть оставленное людям наследие, то представление о нем, наоборот, оказывается порождением человека и несет на себе печать человеческого происхождения. Подобно тому как Христос принял телесную природу человека, так и в Святом Духе человек как некая духовная потенция исподволь включается в тайну Троицы и тем самым возносит саму Троицу высоко над натуралистичностью (Naturhaftigkeit) триады, а следовательно, и над платоновской тройственностью с ее единством. В итоге Троица раскрывает себя как символ, который охватывает и божественную, и человеческую сущность. По словам Кепгена, Троица — «откровение не только Бога, но и человека»[364].

240 Гностическое истолкование Святого Духа как Матери содержит зерно истины, поскольку Мария была орудием рождения Бога и таким образом, оставаясь человеческим существом, вовлеклась в тринитарную драму. Значит, возможно трактовать фигуру Богоматери как символ сущностной сопричастности человечества Троице. Психологическое обоснование такого допущения опирается на то обстоятельство, что мышление, первоначальным источником которого служили самопроявления бессознательного, воспринималось как некая инстанция вне сознания. Первобытный человек не мыслит — его «посещают» мысли, буквально «приходя на ум», и даже мы нынешние до сих пор воспринимаем некоторые особенно блестящие мысли как плоды «вдохновения» или внушения свыше. Когда бессознательная активность передает сознанию те или иные мысли, особенно суждения и прозрения, то последние нередко приписываются одной архетипической женской фигуре — аниме, матери-возлюбленной. Тогда возникает впечатление, будто вдохновение исходит от матери или от возлюбленной, от femme inspiratrice (женщины-вдохновительницы). Вот почему Святой Дух мог склоняться к обмену своего среднего рода (τὸ πνεῦµα) на женский. (Отметим, что древнееврейское обозначение духа — ruach — в подавляющем большинстве случаев выступает существительным женского рода.) Святой Дух и Логос сливаются и растворяются в гностической концепции Софии (Премудрости), а затем в Sapientia средневековой натурфилософии, утверждавшей, что «In gremio matris sedet sapientia patris» («в материнском лоне покоится отцовская мудрость»)[365]. Эти психологические взаимосвязи в какой-то мере помогают понять, почему Святой Дух представлялся Матерью, но они ничего не прибавляют к образу самого Святого Духа, поскольку совершенно неясно, как мать могла оказаться третьей, если для нее естественнее все же стоять на втором месте.

241 Раз Святой Дух гипостазируется как «жизнь» благодаря рефлексии, он, в силу своей особой природы, представляется обособленным и даже несоизмеримым третьим, именно своеобразие которого позволяет видеть в нем не компромисс и не простое дополнение триады, а, скорее, логически неожиданное разрешение напряжения между Отцом и Сыном. Тот факт, что процесс человеческой рефлексии, а не что-либо другое, иррационально создает это объединяющее третье, связан с характером драмы искупления, в которой Божество спускается в человеческую юдоль, тогда как человек возносится в горние выси божественного.

242 Мышление в заколдованном кругу Троицы, или тринитарное мышление, на самом деле служит проявлением Святого Духа, поскольку оно никогда не сводится к простому размышлению, но пытается дать выражение неким непостижимым психическим событиям. Движущие силы этого мышления не являются сознательными мотивами, они берут начало в каком-то историческом событии, которое, в свою очередь, укоренено в тех темных психических процессах, каковые едва ли можно определить удачнее или более емко, чем формулировка «движение от Отца к Сыну», от единства к дуальности, от отсутствия рефлексии к критической установке. Поскольку в тринитарном мышлении нет личных мотивов, а истоками его движущих сил являются безличные коллективные душевные состояния, то это мышление выражает некую потребность бессознательного психического, далеко превосходящую все личные духовные потребности. При поддержке человеческого мышления эта потребность и произвела тройственный символ, которому суждено было стать спасительной формулой целостности в эпоху перемен и трансформаций психического. Проявления душевной деятельности, не зависящей от человеческой воли или побуждений, издавна воспринимались как демонические, божественные или «священные», ибо они несли душевное исцеление и сулили целостность. Представления о Божестве, подобно всем образам бессознательного, способны оказывать компенсирующее или восполняющее действие на настроения в конкретный момент времени, поскольку лишь через усвоение этих образов становится возможным обретение душевной цельности. «Сугубо сознающий» человек, иначе «я-человек» (Ichmensh) — только фрагмент, он, по-видимому, существует без всякой связи с бессознательным. Но чем больше бессознательное отщепляется, тем внушительнее обличия, в которых оно предстает сознанию — если даже не в божественных формах, то в малоприятном облике состояний одержимости и болезненных аффектов[366]. Боги суть персонификации бессознательных содержаний, они являют себя через бессознательную деятельность психического[367]. Тринитарное мышление обладало именно таким свойством, его исполненные страсти глубины повергают запоздалых потомков в наивное изумление. Сейчас мы уже не знаем — или еще не выяснили, — какие недра души и насколько глубоко были затронуты этим великим переломом эпох. Вот почему ныне кажется, что Святой Дух исчезает, так и не найдя ответа на вопрос, поставленный им перед человечеством.

5 Проблема четвертого

А. Идея четвертичности

243 «Тимей», в котором впервые была намечена философская формула триединства для образа Бога, начинается со зловещего вопроса: «Один, два, три — а где же четвертый?» Как известно, этот вопрос подхватывается в «Фаусте», когда повествуется о кабирах:

Здесь три; один остался там, Не захотел примкнуть он к нам. Он мнит, что он один — бесспорный, Чьим мыслям все они покорны

244 Когда Гете говорит, что мыслям четвертого «все покорны», у нас возникает подозрение, что четвертый есть само мышление Гете[368]. Ведь кто такие кабиры? Это тайные созидательные силы, гномы, которые трудятся под землей, то есть за порогом сознания, чтобы снабжать нас удачными «идеями»; в то же время это кобольды, вытворяющие всевозможные проказы, скрывающие имена и даты, что «так и просятся с языка», заставляющие нас говорить совсем не то, что мы хотели сказать. Они присматривают за всем, что не было предвосхищено сознанием и функциями, находящимися в его распоряжении. Эти функции могут применяться сознанием только потому, что они приспособлены, из чего следует, что бессознательная — автономная — функция не используется или не может быть использована, поскольку она не является приспособленной. Дифференцированные и дифференцируемые функции по понятным причинам предпочитаются, а так называемую неполноценную или низшую функцию обычно оттесняют куда-нибудь подальше или вовсе подавляют, ибо она выглядит мучительно неприспособленной. В действительности она обладает сильнейшей склонностью оставаться инфантильной, банальной, примитивной и архаичной. Поэтому всякий, высоко себя ценящий, будет принимать меры предосторожности из боязни показаться глупцом. Более же глубокое прозрение, напротив, показывает, что за примитивными и архаичными свойствами низшей функции таятся всевозможные важные символические отношения и значения и что в кабирах нужно усматривать кладезь тайной премудрости, а не потешных мальчиков-с-пальчик, над которыми все смеются. Четвертый кабир в «Фаусте» думает за всех прочих — а о восьмом же надлежит узнавать «на Олимпе». Гете крайне проницательно не стал недооценивать собственную низшую функцию, то есть мышление, пусть она в руках кабиров, и поэтому несомненно мифологична и архаична. О четвертом кабире метко сказано: «Не захотел примкнуть». Да, он хотел остаться где-то позади — или внизу[369].

245 В распоряжении сознания имеются три из четырех функций ориентации. Это подтверждается психологическим опытом, который подсказывает, что, например, рациональный тип, чьей наиболее дифференцированной (высшей) функцией выступает мышление (в смысле «интеллекта»), располагает, сверх того, еще одной или чаще всего двумя вспомогательными функциями иррациональной природы, а именно ощущением (функцией реального — fonction du reel) и интуицией («восприятием через бессознательное»). Низшей функцией будет в таком случае чувство (оценка), находящееся в отсталом состоянии и отягощенное бессознательным. Эта функция не действует вместе с другими и часто ходит, так сказать, собственными причудливыми дорожками. Это своеобразное расщепление кажется следствием развития культуры и обозначает освобождение сознания от слишком крепких пут «духа тяжести». Если та функция, которая все еще неразрывно привязана к прошлому и уходит корнями в ночь животного царства[370], может быть оставлена позади или даже вовсе забыта, то сознание обретает новую, совсем не иллюзорную свободу, которая позволит ему окрыленно перескакивать через бездны. Воспарив к абстракции, оно сможет освободиться от привязанности к чувственным впечатлениям, эмоциям, воодушевляющим (faszinose) мыслям и предчувствиям. Уже в некоторых примитивных инициациях подчеркивается возможность превращения людей в духов и «невидимок», что доказывает относительное освобождение сознания от пут неразличения. Пускай налицо склонность (характерная не только для примитивных религий) рассуждать пространно и возвышенно о полном превращении, об абсолютном обновлении и перерождении, на самом деле речь всегда, разумеется, идет лишь о каком-то относительном изменении, причем связь с прежним в значительной мере сохраняется. Будь иначе, всякая религиозная метаморфоза приводила бы к полному расщеплению личности или к потере памяти, чего, очевидно, не происходит. Связь с более ранней установкой сохраняется в силу того, что некая часть личности застревает в предшествующей ситуации, как бы проваливается в бессознательное и формирует там тень[371]. В сознании это выпадение ощущается как отсутствие по меньшей мере одной из четырех функций ориентации, причем недостающая функция всегда противостоит высшей или главной функции. Эта утрата не обязательно принимает форму полного отсутствия, неполноценная функция может быть бессознательной или сознательной, но она все равно автономна: человек одержим ею и совершенно неспособен воздействовать на нее своей волей. Ей присущ свойственный инстинктам характер all-or-none[372]. Хотя освобождение от власти инстинктов знаменует дифференциацию сознания и его расширение, происходит оно все-таки за счет бессознательной функции, так что сознательная ориентация недосчитывается того элемента, который могла бы обеспечить ей «низшая» функция. В итоге нередко получается, что люди с поразительным размахом сознания в себе самих разбираются меньше, чем какой-нибудь бессловесный ребенок, — а все потому, что «четвертый не захотел примкнуть», остался внизу или наверху, в обители бессознательного.

246 В сравнении с тринитарным мышлением Платона остальная древнегреческая философия предпочитала мышление четвертичное. У Пифагора главная роль отводилась не тройственности, а четвертичности: например, в так называемой Пифагорейской клятве упоминался четверной тетрактис, который «содержит корни вечной природы»[373]. В пифагорейской школе господствовало представление, будто душа — не треугольник, а квадрат. Исток этих воззрений сокрыт во тьме предыстории эллинского духа. Четвертичность (Quaternitat) есть архетип почти всеобщей распространенности. Это логическая предпосылка всякого целостного суждения. Если мы хотим вынести суждение такого рода, оно должно обладать четвертичностью. Например, если мы хотим описать горизонт в целом, нужно назвать четыре стороны света. Тройка — не естественная, а искусственная схема порядка. Посему всегда и почти везде присутствуют именно четыре стихии, четыре первоначала, четыре цвета, четыре касты в Индии[374], четыре пути духовного развития в буддизме[375]. Также налицо четыре психологических аспекта психической ориентации, помимо которых не остается выразить ничего существенного. Чтобы ориентироваться, мы должны обладать функцией, утверждающей существование чего-либо; другая устанавливает, что это нечто такое; третья позволяет выяснить, подходит ли нам нечто или нет, готовы мы его принять или нет; наконец, четвертая указывает, откуда нечто взялось и куда движется. Сказать что-либо сверх этого невозможно. Шопенгауэр приводит доказательство того, что принцип достаточного основания обладает четвертичным корнем[376]. Это объясняется тем, что четвертичность есть минимальное условие полноты суждения. Идеальная полнота — нечто круглое, круг или сфера, а естественным минимальным членением служит четвертичность.

247 Приди Платону на ум представление о христианской Троице (чего, естественно, не могло быть)[377] и поставь он по этой причине свою триаду превыше всего, нам следовало бы возразить, что подобное суждение не может быть целостным. Ведь явно пропущен необходимый четвертый элемент. Возьми Платон трехстороннюю фигуру в качестве символа прекрасного и благого и припиши ей все возможные позитивные качества, ему пришлось бы отнять у нее злое и несовершенное. Где бы тогда все это очутилось? Христианский ответ на этот вопрос гласит, что зло есть privatio boni (лишение блага). Эта классическая формула лишает зло абсолютного бытия и делает его какой-то тенью, обладающей лишь относительным, зависимым от света бытием. Добро, напротив, наделяется позитивной субстанциальностью. Психологический опыт показывает, что «добро» и «зло» суть противоположные полюса так называемого морального суждения, которое как таковое исходит из человеческой души. Как известно, суждение о чем-либо возможно, только когда противоположное тоже реально и воспринимаемо. Мнимому злу можно противопоставить лишь мнимое добро; лишенное субстанциальности зло может противопоставляться исключительно столь же несубстанциональному добру. Пусть сущему противоположно несуществующее, наличествующему добру нельзя противопоставлять несуществующее зло, ведь последнее будет contradictio in adiecto, оно выставит против существующему добра нечто, с ним несоизмеримое: несуществующее (негативное) зло может быть противопоставлено лишь несуществующему (негативному) добру. Поэтому когда говорят, что зло есть простое privatio boni, противоположность добра и зла тем самым начисто отвергается. Но как вообще можно рассуждать о добре, если нет никакого зла? Или о свете без тьмы, или о верхе без низа? Невозможно не считаться с тем, что, присваивая субстанциальность добру, мы вынуждены проделывать то же самое и в отношении зла. Если у зла нет никакой субстанции, добро обречено оставаться призрачным, так как у него теперь не реальный, наделенный субстанцией противник, а всего-навсего тень, простое privatio boni. Подобный взгляд трудно примирить с наблюдаемой реальностью, и поневоле складывается впечатление, будто при формировании такого представления были приняты во внимание какие-то апотропеические устремления — со вполне понятной целью как можно более оптимистично разрешить доставляющую терзания проблему зла. Зачастую даже не приходится жалеть, что нам неведома подстерегающая нас опасность, когда мы ходим над обрывом.

248 Есть и другая христианская трактовка проблемы зла: зло олицетворяется и наделяется субстанцией в образе дьявола, или Люцифера. Согласно одной точке зрения, дьявол — это злонамеренный кобольд, своего рода жалкий главарь ничтожного племени лесных духов (Waldschratten) и полтергейстов. Согласно другой точке зрения, он занимает более достойное положение, в той мере, в какой он отождествляется со «скверной» (Übel) как таковой. Вопрос о том, до какой степени позволительно совмещать «скверну» и «зло», остается спорным. Церковь проводит различие между физической и моральной скверной. Первая, как невзгоды, может исполнять волю божественного провидения (например, для исправления и улучшения человека), тогда как вторая на это не способна, поскольку грех не может проистекать из Божьей воли даже как средство для достижения какой-то цели. Непросто применять этот взгляд церкви к конкретным случаям, потому что психические и соматические расстройства, являясь разновидностью «скверны», носят в качестве болезней как моральный, так и физический характер. Впрочем, имеется и такая точка зрения, согласно которой дьявол, будучи сотворенным, все-таки автономен и вечен. Вдобавок он выступает противником Христа: заразив наших прародителей первородным грехом, он напустил порчу и разложение, сделав необходимой инкарнацию Божества как условие спасения. При этом дьявол действовал свободно, по собственному усмотрению, как и в случае с Иовом, когда он исхитрился выпросить разрешение у Бога. Эта дееспособность дьявола плохо вяжется с приписываемым ему призрачным бытием в качестве privatio boni, которое, как уже сказано, подозрительно напоминает эвфемизм. Дьявол как автономная и вечная личность больше соответствует исполняемой им роли противника Христа, а также психологической реальности зла.

249 Но если дьявол обладает властью ставить под вопрос смысл Божьего творения или даже наводить на него порчу, а Бог никак не препятствует этой нечестивой деятельности и предоставляет все решать человеку (который заведомо глуп, бессознателен и легко поддается соблазнам), тогда злой дух, вопреки всем заверениям в обратном, должен быть фактором поистине необозримого потенциала. Здесь становится понятным дуализм гностических систем, в которых предпринималась попытка отдать должное действительному значению зла. Их первостепенной заслугой, кроме того, было основательное выяснение происхождения зла (откуда зло — πόθεν τὸ κακόν). Библейская традиция фактически оставляет нас в этом отношении в темноте, и вполне ясно, почему богословы минувших дней ни слишком-то спешили просвещать общество по этому поводу. В монотеистической религии все, идущее против Бога, может быть возведено только к самому Богу. Но такая мысль по меньшей мере предосудительна, а потому ее следует каким-то образом обойти. Вот глубинная причина того, что дьявол, в высшей степени влиятельная инстанция, не имеет в тринитарном космосе подобающего пристанища. Непросто разобраться, в каких отношениях он состоит с Троицей. Как противник Христа он должен бы занимать позицию, равнозначную позиции соперника, и тоже считаться Сыном Божьим[378]. Однако данное утверждение привело бы нас прямиком к известным гностическим представлениям, по которым дьявол, в качестве Сатанаэля[379], был первым сыном Отца, а Христос — вторым[380]. Дальнейшим логическим следствием оказалась бы отмена формулы Троицы и замена ее на четвертичность.

250 На представление о четвертичности божественных начал яростно нападали уже отцы церкви: вспомним попытку причислить к трем ипостасям сущность Бога в качестве четвертого элемента. Сопротивление четвертичности вызывает некоторое удивление, поскольку главный христианский символ, крест, несомненно являет собой образец четвертичности. Правда, крест символизирует страдания Бога в его непосредственном столкновении с миром[381]. Князем мира сего (princeps huius mundi, Ин. 12:31; 14:30) зовется, как известно, дьявол, который способен даже одолеть Богочеловека, хотя тем самым как бы предвещает свое окончательное поражение и роет себе могилу. По одному древнему воззрению, Христос — это «приманка на крючке» (кресте), при помощи которой Бог вылавливает Левиафана (дьявола)[382]. Поэтому важно, что крест, изображающий столкновение Христа с дьяволом и потому водруженный между небом и преисподней, соответствует четвертичности.

251 Средневековая иконология, вышивая по ткани древних спекуляций о Богородице-Теотокос, использовала кватернарный символ в изображениях коронования Марии[383] — и украдкой подставляла его на место Троицы. Assumptio Beatae Mariae Virginis (вознесение блаженной Девы) означает взятие на небо души Марии в телесном облике и является допускаемой церковью доктриной, которая, однако, пока еще не стала догматом[384]. Христос, конечно, тоже возносится на небеса во плоти, но за этим вознесением скрывается нечто иное, поскольку он божество, а Мария — нет. В ее случае плоть оказалась бы гораздо материальнее Христовой, больше привязанной к реальности пространства и времени[385]. С платоновского «Тимея» четверка выражала «реализацию», то есть переход в принципиально иное состояние — конкретно в состояние мирской материальности, которая, как авторитетно утверждается, подчинена князю мира сего. Материя диаметрально противоположна духу, и потому она — подлинное гнездилище дьявола, чьи адские печи полыхают глубоко в недрах земли, а светлый дух, освободившись от оков тяготения, привольно парит в эфире.

252 Assumptio Mariae прокладывает путь не только утверждению божественности Богородицы (то есть окончательному признанию за нею статуса божества)[386], но и к осознанию четвертичности. При этом в метафизическую область включается материя, а вместе с ней и разлагающий принцип мира — зло. Можно, конечно, объяснять, что материя изначально чиста или, по крайней мере, способна быть чистой, однако это вовсе не отменяет того факта, что материя представляет определенность мыслей Божества и, следовательно, то самое, что делает возможной индивидуацию со всеми ее последствиями. Посему противник Бога вполне логично трактуется как душа материи, ибо они оба воплощают собой то сопротивление, без которого относительная автономия индивидуального существования попросту немыслима. Желание отличаться и идти наперекор характеризует дьявола, а неповиновение есть признак первородного греха. Как уже было отмечено, это необходимые предпосылки Творения, которые по этой причине подлежат занесению в божественный замысел и потому принадлежат области божественного[387]. Но христианское определение Бога как summum bonum (высшего блага) исходно исключает злого духа из этой области, пусть даже в Ветхом Завете он зовется одним из сынов Божьих. Фактически дьявол как simia Dei (обезьяна Бога) помещается вне Троицы и ей противопоставляется. Средневековое изображение триединого Бога с тремя головами опиралось на представление о трицефальности (трехглавости) Сатаны — таким его рисует, например, Данте[388]. По аналогии с Антихристом возникает своего рода инфернальная Антитроица, некая подлинная umbra trinitatis (тройственная тень)[389]. Дьявол, несомненно, выступает неудобной фигурой, доставляющей ненужные затруднения, и нисколько не укладывается в христианское мироустройство. Вот почему так заметно стремление преуменьшить его значение, вот почему прибегают к эвфемистическому умалению его фигуры или целенаправленно игнорируют его существование — а то и приписывают его происки человеческой виновности, причем подобным образом поступают те самые люди, которые наверняка яростно бы возражали, вздумайся греховному человеку присвоить себе заслуги в происхождении всего благого. Достаточно одного взгляда на Священное писание, чтобы понять всю важность роли, отведенной дьяволу в божественной драме искупления[390]. Будь власть злого духа столь слаба, как хочется кое-кому вообразить, мир не нуждался бы в схождении Божества к людям — или же самому человеку доверили бы изменять мир к лучшему, чего, впрочем, не случилось вплоть до наших дней.

253 Какой бы ни была метафизическая позиция дьявола, в психологической реальности зло есть вполне действенное, даже угрожающее ограничение добра, так что не будет преувеличением предположить, что в этом мире добро и зло более или менее уравновешивают друг друга, как день и ночь, и в этом состоит причина, по которой победа добра всегда оказывается особым актом благодати.

254 Если не учитывать своеобразный дуализм персидской религии, то станет ясно, что в ранний период духовного развития человечества никакого подлинного дьявола еще не было. Он лишь намечен в ветхозаветной фигуре Сатаны. Настоящий же дьявол впервые появляется как противник Христа[391], и вместе с ним мы впервые заглядываем в блистающий мир божественности, с одной стороны, и в адскую бездну — с другой стороны. Дьявол автономен, он не может быть подчинен власти Бога, поскольку иначе не сумел бы выступать противником Христа, был бы всего-навсего машиной Бога (Maschine Gottes). Когда неопределимое Единое разделяется надвое, оно становится чем-то определимым — тут и человек Иисус, тут Сын и Логос. Это утверждение должно опосредоваться иным — тем, что не является ни Иисусом, ни Сыном, ни Логосом. Акту любви, олицетворенному в Сыне, противоположно отчуждение Люцифера.

255 Поскольку Господь сотворил дьявола ангелом, а тот впоследствии «пал с неба как молния», то дьявол тоже считается «исшедшим» от Божества и превращается затем в князя мира сего. Важно отметить, что гностики порой видели в нем то несовершенного демиурга, то сатурнического архонта Иалдабаофа[392]. Изображения этого архонта в каждой своей подробности соответствуют изображениям дьяволических демонов. Он символизировал собой власть тьмы, из которой явился к человечеству Христос. Архонты вышли некогда из чрева неизмеримой бездны, то есть из того же источника, откуда явился гностический Христос.

256 Один средневековый мыслитель заметил, что Бог, отделив во второй день творения верхние воды от нижних, не сказал ввечеру, как делал во все другие дни, что «это хорошо». Эти слова не прозвучали потому, что в тот день Он создал binarius, двойку, источник всякого зла[393]. Схожее воззрение встречается и в персидской литературе, где происхождение Ахримана приписывается сомнению в сознании Ахурамазды. Если мыслить вне тринитарной схемы, все неминуемо должно свестись к следующему отношению:

257 Поэтому неудивительно, что представление об Антихристе встречается уже в столь древние времена. Возможно, оно как-то связано с астрологической синхронистичностью занимавшейся в ту пору эры Рыб[394], с одной стороны, а с другой — со все возраставшим осознанием дуальности мироздания, выраженной в фигуре Сына, которая тоже предвоображалась символом Рыб ♓, двумя рыбами в спайке (commissura), повернутыми в противоположных направлениях[395]. Будет нелепо искать тут какие-то каузальные обоснования. Скорее, нужно говорить о предсознательных, предвоображенных взаимосвязях между самими архетипами, о связях, намеки на которые возможно отыскать в иных констелляциях, в особенности в мифотворчестве.

258 На нашей схеме Христос и дьявол оказываются тождественными противоположностями, как бы доказывая восприятие их как «противников». Эта оппозиция подразумевает конфликт до последнего, и задача человечества заключается в том, чтобы терпеть этот конфликт до того момента, до той поворотной точки, когда добро и зло начнут релятивизироваться, ставить себя под сомнение, когда прозвучит призыв к чему-либо «по ту сторону добра и зла». В христианскую эпоху, в рамках тринитарного мышления, такая мысль попросту невозможна, ибо конфликт слишком ожесточен для того, чтобы зло могло занять иное логическое отношение к Троице, кроме отношения абсолютной противоположности. В эмоциональном противостоянии, то есть в конфликтной ситуации нельзя одновременно увидеть тезис и антитезис. Следует добиваться более хладнокровной оценки относительной ценности добра и относительной ничтожности зла. Но тогда станет очевидным, что общая жизнь одушевляет не только Отца и его светлого Сына, но также Отца и его темное порождение. Невыразимый конфликт, проистекающий из двойственности, разрешается в четвертом принципе, который восстанавливает единство первого в его полном развитии. Ритм выстраивается в три такта, но итоговым символом оказывается четвертичность.

259 Двойственный аспект Отца отнюдь не был неизвестен религиозной спекуляции[396]. Это показывает, к примеру, аллегория единорога (monoceros), который символизировал мрачную гневливость Яхве. Подобно раздражительному зверю, Яхве поверг мир в хаос и повернулся к любви лишь в лоне девственницы[397]. Лютер был знаком с представлением о deus absconditus (скрытом божестве). Убийство, внезапная смерть, война, болезнь, преступление и любые мыслимые мерзости — все это входит в единство Божества. Если Бог раскрывает свою сущность и принимает конкретную человеческую форму, то противоположности в нем должны распасться: здесь добро, там зло. Латентные в Божестве противоположности и вправду распались при рождении Сына, проявили себя в противоположности Христа и дьявола, выстроенной, не исключено, по подобию персидского противопоставления Ормазда (Ахурамазды) и Ахримана. Мир Сына есть мир морального разлада, без которого человеческое сознание едва ли способно проделать путь к умственной и духовной дифференциации, каковой оно в действительности прошло. Отсутствие безоговорочного восторга с нашей стороны в этом отношении доказывается приступами сомнения, которым подвержено современное сознание.

260 Несмотря на потенциальное искупление, христианин обречен на моральные страдания, и в этих страданиях нуждается в утешителе — в Параклете. Он не способен преодолеть конфликт, опираясь на собственные силы: в конце концов, это не он придумал данный конфликт. Приходится полагаться на божественное утешение и созерцание, так сказать, на спонтанное раскрытие духа, который не повинуется человеческой воле, который приходит и уходит тогда, когда ему этого хочется. Дух есть автономное психическое событие, затишье после бури, умиротворяющий свет во мраке человеческого разума, потаенный упорядочивающий принцип в хаосе души. Святой Дух выступает утешителем подобно Отцу; это тихое, вечное и бездонное Единое, в котором Божии любовь и страх сплавлены в бессловесное единство. Именно в этом единстве воссоздается первичный смысл все еще бессмысленного Отцовского мира, в нем он проникает в пространство человеческого опыта и рефлексии. С четвертичной точки зрения, Святой Дух есть примирение противоположностей, то есть отклик на то страдание в Божестве, которое воплощено в Христе.

261 Пифагорейская четвертичность являлась природным фактом, архетипической формой созерцания, но не успела стать ни моральной проблемой, ни тем более божественной драмой. Потому она «скрылась под спудом». Она была сугубо натуралистическим, неотрефлексированным представлением, порождением духа, который еще не вырвался из плена природы. Христианство провело черту между природой и духом, позволив человеку устремляться мысленно не только по ту сторону природы, но и против природы, из-за чего стала явной, можно сказать, божественная свобода духа. Вершиной этого взлета из природных глубин было тринитарное мышление, что действует в платоническом, наднебесном пространстве. При этом, справедливо или нет, сохраняется вопрос о четвертом. Точнее, четвертый оставался «внизу», благодаря чему сложились еретическая идея четвертичности и натурфилософские герметические спекуляции.

262 В этой связи я хотел бы напомнить о франкфуртском враче и алхимике Герхарде Дорне, который выдвинул серьезные возражения против традиционной четвертичности первоначал своего ремесла и его конечного продукта, lapis philosophorum (философского камня). Дорн счел четвертичность еретической, ибо миром правит все-таки Троица. Четвертичность, следовательно, создана дьяволом[398]. Четверка, по словам Дорна, есть удвоение двойки, а двойка была создана на второй день творения, причем Бог явно не был вполне удовлетворен в тот день делом своих рук. Binarius — дьявол раздора и одновременно женский элемент. (Четные числа считаются женскими как на Востоке, так и на Западе.) Причиной разочарования в трудах второго дня творения было то, что в сей зловещий день, как и в случае с Ахурамаздой, в природе Отца проявилась трещина разлада, откуда выполз змей, quadricornutus serpens (четырехсотая змея), тотчас же совративший Еву, которая состояла с ним в родстве по своей бинарной сущности. («Vir a Deo creatur, mulier a simia Dei» — «Мужчина сотворен Богом, а женщина — обезьяной Бога».)

263 Дьявол — обезьянничающая тень Бога, ему подражающая, ἀντίµιµον πνεῦµα (подражающий дух) в гностицизме и в греческой алхимии. Также он — князь мира сего, в тени которого родился человек, пагубно обремененный первородным грехом, в каковой впал по подстрекательству дьявола. Согласно гностическому воззрению, Христос отринул от себя тень, с которой родился, и остался без греха. Его безгрешность свидетельствует о непричастности темному миру рожденного в естестве человека, который тщетно пытается стряхнуть с себя эту тьму. («Он от земли рожден, / Несть его больно…»[399]) Связь человека с физическим, материальным миром и его требованиями выступает причиной аномального двойственного положения: с одной стороны, он, очевидно, способен достичь просветления, но с другой — находится в ярме у князя мира сего. («Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?»[400]) Христос же, напротив, в силу своей безгрешности живет в платоническом царстве чистых идей, достичь которого способна лишь человеческая мысль, но не сам человек как целостность. Фактически человек — это мостик, перекинутый через бездну между сим миром, царством темного Трикефала, и небесной Троицей. Вот почему всегда, даже в дни безусловной веры в Троицу, не прекращался поиск утраченного четвертого, которому предавались греческие неопифагорейцы и который длился вплоть до гетевского «Фауста». Все эти искатели считали себя христианами, но на деле они были околохристианами (Nebenchristen), поскольку посвящали свою жизнь трудам, целью которых было искупление serpens quadricornutus, падшего Люцифера, и тем самым освобождение заточенной в материи anima mundi. Они мнили, что в материи скрывается lumen luminum, sapientia Dei, а их труды были «даром Духа Святого». Наша формула четвертичности подтверждает правоту их притязаний, ибо Святой Дух, как синтез изначально Единого, затем расколотого, истекает как из светлого, так и из темного источника. «Силы правого и левого сочетаются в созвучии мудрости», — как гласит апокрифическое сочинение «Деяния Иоанна».

264 Читателю наверняка бросится в глаза, что в нашей четвертичной схеме два элемента накрест накладываются друг на друга: эти линии символизируют, с одной стороны, контр-тождество (Gegensatzidentitat) Христа и его противника, а с другой — развертывание единства Отца во множественность Святого Духа. Итоговый крест есть символ страдающего Божества, искупляющего человечество. Страдания Бога не имели бы места, а их последствия вовсе не ощущались бы, не будь противостоящей Богу силы, то бишь дольнего мира и его князя. Схема четвертичности признает существование этой силы неоспоримым фактом, приковывая тринитарное мышление к реальности мира сего. Платоновская свобода духа не позволяет выносить целостные суждения, просто отрывает светлую половину божественной картины от ее темной половины. Свобода эта в значительной мере есть культурный феномен[401], возвышенное занятие счастливого афинянина, которому не выпал удел илота[402]. Возвыситься над природой человек может, только если кто-то другой несет за него земное бремя. Какую бы философию вывел Платон, доведись ему поменяться местами с одним из своих домашних рабов? Чему бы научил равви Иисус, если бы ему пришлось содержать жену и детей? Если бы потребовалось возделывать поле, на котором вырос преломленный им хлеб, и полоть виноградник, где созрело поданное им вино? Темная тяжесть земли должна непременно входить в картину целого. В мире сем нет добра без соответствующего зла, всякому дню сопоставлена ночь, а всякому лету — зима. Но человек цивилизованный может спастись от зимы, может защититься от холода; для него нет грязи, потому что он может помыться; нет греха, потому что он может благоразумно отгородиться от других людей и тем избежать множества возможностей согрешить. Он может мнить себя добрым и чистым, ибо нужда не учит его ничему иному. Природный человек напротив, обладает цельностью, которая могла бы восхитить, но ничего достойного восхищения в этой цельности не имеется, поскольку перед нами все та же вечная бессознательность, все те же болото и грязь.

265 Если же Бог пожелает родиться человеком и объединить с собой человечество в общности Святого Духа, он должен претерпеть ужасные муки и взвалить на свои плечи мир во всей его реальности. Это его крест — и сам он крест. Весь мир есть страдание Божье, и каждый отдельный человек, который грезит о собственной целостности, отлично знает, что таков его крестный путь.

266 Эти мысли с трогательной прелестью и простотой выражены в известном негритянском фильме «The Green Pastures»[403]: многие годы Господь управлял миром посредством проклятий, громов, молний и потопов, но мир не становился лучше. Наконец Бог осознал, что ему самому следует стать человеком, чтобы добраться до корня всех зол.

267 Этот Бог, ставший человеком и познавший страдание мира, оставил после себя утешителя, третий лик Троицы, коему надлежало поселиться в душах многих грядущих людей, причем таких, которые не смогут воспользоваться ни привилегией, ни возможностью непорочного зачатия. Потому в Параклете Бог еще ближе, чем в Сыне, к реальному человеку и к темному в нем. Светлый Бог вступает на мостик, зовущийся человеком, со стороны дня, тогда как тень Бога идет со стороны ночи. Каким будет исход этой страшной дилеммы, грозящей взорвать изнутри хрупкий человеческий сосуд неведомыми излияниями и упоениями? Это вполне может быть откровение Святого Духа изнутри самого человека. Как некогда человек открылся из Бога, так и Бог может, когда кольцо замкнется, открыться из человека. Но поскольку в этом мире рядом с добром неизменно присутствует зло, то Antimimon Pneuma[404] станет искажать пребывание Параклета в человеческой душе, побуждать к самообожествлению человека и инфляции его самомнения; предвестием этого наглядно служит история Ницше. Чем меньше мы осознаем религиозную проблему будущего, тем больше опасность, что мы злоупотребим содержащимся в человеке божественным зародышем ради смехотворного или демонического раздувания собственной персоны, что забудем о своем жребии яслей, в которых родится Господь. Даже достигнув высочайшей вершины развития, мы никогда не окажемся по ту сторону добра и зла, и чем больше мы узнаем на собственном опыте о неразрешимом их взаимопереплетении, тем неувереннее и запутаннее будут становиться наши моральные суждения. При этом мы не извлечем ни малейшей пользы, отвергнув моральный критерий и начертав новые скрижали по известным образцам, ибо, как в прошлом, так и в отдаленном будущем, зло, нами содеянное, умышленное или предусмотренное, мстительно обрушится на наши души, ничуть не заботясь о том, перевернулся ли мир в наших глазах вверх тормашками или нет. Наше знание о добре и зле уменьшается с ростом познаний и опыта — и сократится еще сильнее в будущем, а нам между тем не отделаться от требований этики. В состоянии предельной неопределенности и неуверенности мы нуждаемся в просветлении, которое исходило бы от святого исцеляющего духа, а этот дух может быть чем угодно, но только не нашим разумом.

Б. Психология четвертичности

268 Как я показал в предыдущем разделе, проблема четвертого может быть продумана до конца без необходимости отказываться от религиозного языка. Дополнение Троицы до четвертичности может быть представлено в проекции на метафизические фигуры, благодаря этому картина обретет бо́льшую пластичность. Но заявления такого рода могут — и даже должны, исходя из научных соображений — быть сведены к человеку и его психологии, ибо перед нами плоды человеческого духа, которым мы не вправе присваивать какую-либо метафизическую значимость. В первую очередь это проекции психических процессов, о которых никто, впрочем, не знает, чем они являются «в себе», на бессознательном уровне и в недоступной человеку области. Так или иначе, наука не должна трактовать эти проекции как что-то еще, поскольку в противном случае она может утратить свою самостоятельность. Мы говорим не об индивидуальных фантазиях, но о некоем коллективном явлении (по крайней мере, когда имеем дело с Троицей), а потому следует признать, что развитие представления о триединстве является секулярным коллективным процессом, отражающим дифференциацию сознания, которая растянулась на несколько тысячелетий.

269 Для психологического истолкования символа Троицы понадобится начать с отдельного индивидуума и рассматривать этот символ как индивидуальное выражение его психики, сходно, например, с образами сновидений. Это вполне возможно, поскольку даже коллективные представления когда-то были индивидуальными, а, кроме того, они воспринимаются индивидуумами. Тем проще нам рассматривать Троицу как сновидение, что жизнь этого образа, как и всякого сколько-нибудь подробного сна, представляет собой некую драму.

270 Отец, если брать в общем, олицетворяет более раннее состояние сознания, когда человек был еще ребенком, находился в зависимости от какого-то определенного образа жизни, получаемого в готовом виде, следующего обычаю и во многом предписанного. Это пассивное состояние, лишенное критики и рефлексии, простое знание о данном — без какого бы то ни было интеллектуального или морального суждения[405]. Такое состояние знакомо как отдельному человеку, так и коллективу.

271 Картина меняется, когда внимание переносится на сына. На индивидуальном уровне изменение происходит, как правило, когда сын начинает пытаться занять место отца. По архаической модели, это может быть квази-отцеубийство, насильственное отождествление себя с отцом и последующее его устранение. Но это не развитие, а лишь сохранение прежних обычаев, оно не может повлечь за собой никакой дифференциации сознания. Порвать с отцом таким путем невозможно. Легитимный разрыв состоит в сознательном проведении различия между собой и отцом, в отчуждении обычаев, которые отец воплощает. Для этого необходимо обладать некоторым знанием собственной индивидуальности, а такое знание не обрести без моральной разборчивости и не удержать без известного понимания его смысла[406]. Обычай заменяется только сознательно избранным и усвоенным образом жизни. Вот почему христианство, символом которого выступает Сын, побуждает человека к разборчивости и рефлексии, и это ясно видели те отцы церкви[407], которые уделяли особое внимание знанию (ὲπιστήµη), противопоставляя его необходимости (ἀνάγκη) и неведению (ἄγνοια). Та же склонность проявляется в новозаветном размежевании с иудейской праведностью в глазах закона, ратовавшего исключительно за соблюдение древних обычаев.

272 Наконец третья стадия минует Сына и устремляется в будущее, к продолженному воплощению «духа», то есть исходящей от Отца и Сына жизненности, которая возвышает последующие состояния сознания до того же уровня самостоятельности, на каком находятся Отец и Сын. Это продолжение filiatio (отцовства), благодаря чему люди становятся детьми Божьими, метафизическая проекция случившегося психического изменения. Ведь «Сын» — это переходная ступень, промежуточное состояние, отчасти еще ребенок, но отчасти уже взрослый; нечто преходящее — вот почему всех сыновних богов ожидает ранняя кончина. «Сын» означает переход от долговечного начального состояния, зовомого «Отцом» и auctor rerum, к собственному отцовству. А последнее подразумевает, что Сын передаст своим детям тот животворящий дух, который сам воспринял и которым сам был зачат. Сведенный на уровень индивидуума, этот символ толкуется так: состояние нерефлексирующее и лишь воспринимающее — Отец — превращается в рефлексирующее и рациональное состояние сознания, носящее имя «Сын». Это состояние не просто находится в оппозиции ко все еще существующему более раннему состоянию, но и, в силу своей рациональной и сознательной природы, содержит множество возможностей для расщепления. Возросшая дискриминирующая способность порождает конфликты, которые ранее оставались бессознательными, однако теперь должны быть встречены лицом к лицу, поскольку без их ясного распознания не могут быть вынесены никакие настоящие моральные решения. Посему состояние Сына — в высшей степени конфликтное: выбор из множества возможных действий затемняется равным обилием возможностей допустить ошибку. «Свобода от закона» приводит к обострению противоречий, в особенности моральных. Наглядным примером тут служит распятие Христа между двумя разбойниками. Образцовая жизнь Христа сама по себе есть некий transitus (переход) и потому может считаться мостом и превращением, ведущими к третьей стадии, когда некоторым образом восстанавливается начальное отцовское состояние. Будь это простое повторение первой стадии, то достижения второй, а именно разум и рефлексия, оказались бы утраченными, уступили бы место какому-то обновленному квазисознательному состоянию иррациональной и нерефлектированной природы. Чтобы этого не произошло, ценности второй стадии нужно сохранить: разум и рефлексию необходимо сберечь в целости. Приобретенное через отделение Сына сознание поддерживается на прежнем уровне и в третьей стадии, однако оно должно признать, что не само выступает источником окончательных решений и прозрений (каковые с полным правом обозначаются как gnosis), что таким источником является высшая инстанция, которую следует называть воодушевляющей и которая в проекции именуется Святым Духом. Если рассматривать это «воодушевление» психологически, мы поймем, что оно обусловлено некой бессознательной функцией. Для наивного наблюдателя agens (агентом) воодушевления будет «ум», соотносимый с сознанием или даже стоящий над ним: ведь внезапно озаряющая мысль нередко приходит к нам как спасительный deus ex machina (бог из машины).

273 Соответственно, движение к третьей стадии равнозначно фактическому признанию бессознательного, если и вовсе не подчинению ему[408]. Взрослое состояние достигается, когда сын воспроизводит собственное детство, добровольно подчиняясь отцовскому авторитету — либо в психологической форме, либо в спроецированной, скажем, признавая авторитет церковных доктрин. Такой авторитет, разумеется, может подменяться всевозможными суррогатами, но это лишь доказывает, что переход в третью стадию сопряжен с необычайными духовными опасностями, главным образом, с рационалистическими отклонениями, которые противятся инстинктам[409]. Духовная трансформация означает не то, что человек должен оставаться ребенком, но что взрослый должен найти в себе достаточно честной самокритики и смирения — и оценить, где и в отношении к чему следует вести себя как ребенку, иррационально, без рефлексии и с пассивным восприятием. Подобно тому как переход от первой стадии ко второй требует от человека принести в жертву свою детскую зависимость, при переходе к третьей стадии предстоит отказаться от исключительной самостоятельности.

274 Ясно, что эти изменения суть не повседневные события, а некие действительно судьбоносные превращения. Подобного рода переходы, как правило, носят нуминозный характер и могут принимать форму обращений, озарений, эмоциональных потрясений, ударов судьбы, религиозных или мистических переживаний или их аналогов. Современный человек обладает столь смутными представлениями о «мистическом» или питает к нему такой рационалистический страх, что, даже случись ему и вправду испытать нечто мистическое, он просто не распознает истинный характер переживания и отвергнет или вытеснит его нуминозность. Затем это переживание будет расценено как необъяснимое, иррациональное или даже патологическое явление. Такое ошибочное толкование всегда опирается на отсутствие проницательности и на ненадлежащее осознание скрытых комплексных взаимосвязей, которые обычно удается прояснить, лишь когда к содержаниям сознания добавляются содержания бессознательного. Без этих последних остается слишком много незаполненных пробелов в цепочках переживаний, сплетающих человеческую жизнь, а каждый пробел открывает возможность для напрасной рационализации. Если же имеется хотя бы слабая склонность к невротической диссоциации или же вялость на грани обычной бессознательности, тогда ложные каузальности будут неизменно предпочитаться истине.

275 Нуминозный характер указанных переживаний доказывается тем, что они одолевают человека; такое признание требует обуздать не только нашу гордость, но и глубоко укоренившийся страх перед возможной утратой сознанием своего верховенства, ведь зачастую гордость — всего-навсего реакция, прикрывающая тайный страх. Насколько тонки подобные защитные прикрытия, следует из поистине устрашающей внушаемости, что лежит в основе психических массовых движений; начиная с простых людей, называвших себя «свидетелями Иеговы», или Оксфордской группы[410] (названных так по соображениям престижности) у представителей более высоких слоев общества и заканчивая национал-социализмом целого народа — причем все шаги совершались в поисках объединяющего мистического переживания!

276 Всякий, кто не понимает, с чем сталкивается, неизменно подвергается опасности навсегда застрять в переходном состоянии Сына. Мерка взросления состоит не в том, что человек становится членом каких бы то ни было сект, групп или народов, но в том, что он открывает способность подчиниться духу собственной самостоятельности. Как Сын исходит из Отца, так и Отец исходит из стадии Сына, вот только этот Отец вовсе не является простым воспроизведением первоначального Отца и не отождествляется с ним: это человек, в котором продолжает животворить жизненность Отца. Это третье состояние, как мы видели, предполагает выражение самосознания через некую господствующую целостность, о которой человек не может сказать: «Это я», но которую лучше всего воображать в виде относительно более цельного существа, пусть даже мы вынуждены постоянно помнить о непригодности антропоморфизма для передачи таких понятий. Эта крайне трудноопределимая, но доступная психическому опыту величина на языке христианства и обозначается как Святой Дух, исцеляющее и придающее цельность дыхание, которое вдобавок наделяется личностью, что, принимая во внимание все обстоятельства, вполне уместно. Уже почти два тысячелетия истории была знакома фигура космического прачеловека (kosmischen Urmenschen), Ἄνθρωπος (Антропоса, образ которого слился с представлениями о Яхве и о Христе. Точно так же и святые со стигматами зримо и конкретно превращались в христоподобных людей, а тем самым — в носителей образа Антропоса. Они символизировали воздействие Святого Духа на людей. Антропос есть символ, говорящий в пользу личностной природы целостности, о которой идет речь, то есть самости. Но если изучить вереницу многочисленных символов самости, мы обнаружим среди них немало таких, в которых невозможно признать никаких признаков человеческой личности. Не стану здесь обосновывать свое суждение психологической казуистикой, которая для непосвященных все равно что terra incognita (неведомая земля), но сошлюсь на исторический материал, который убедительно показывает ровно то же, что и современное научное наблюдение. В алхимической символике, наряду с личными фигурами, встречаются другие, нечеловеческие, формы — скажем, геометрические (шар, круг, квадрат, октагон) или химико-физические (философский камень, рубин, алмаз, ртуть, золото, вода, огонь и spiritus — летучая субстанция). Этот набор символов более или менее совпадает с тем, какой выделяется при изучении современных продуктов бессознательного[411]. Еще следует упомянуть тот факт, что имеется множество териоморфных (животных) символов духа, и в числе наиболее важных христианских таковы агнец (Христос), голубь (Святой Дух) и змей (Сатана). У гностиков змей символизировал Нуса и Агатодаймона, он обладает пневматическим значением (дьявол — тоже дух). Так выражается нечеловеческий характер самости, иначе целостности, как это имело место уже в новозаветном рассказе о Пятидесятнице, когда Дух сошел на апостолов в облике языков пламени[412]. С этой точки зрения нам в какой-то мере становится понятным замешательство Оригена, когда тот приступает к рассмотрению природы Святого Духа. Также мы понимаем, почему третья ипостась Троицы, в противоположность Отцу и Сыну, лишена личностной составляющей[413]. Дух — не личностное наименование, но качественное определение субстанции с воздушной природой (πνεῦµα, spiritus, animus).

277 Когда бессознательное, как здесь, выражается в столь разительно противоречивых высказываниях, опыт подсказывает нам, что ситуация далека от простой. Бессознательное пытается выразить какие-то факты, для которых в сознании нет подходящих понятийных категорий. При этом речь не обязательно идет о «метафизических» содержаниях, как в случае Святого Духа: любое содержание, для которого не существует возможности апперцепции и которое трансцендентно по отношению к сознанию, способно произвести такую парадоксальную или антиномическую символику. Для наивного сознания, видящего все исключительно в черном или белом, трансцендентным в этом смысле может предстать и неизбежный двойственный аспект «человека и его тени», который, как следствие, станет порождать какие-то парадоксальные символы. Поэтому мы едва ли ошибемся, допустив, что именно поразительная противоречивость символики духа доказывает наличие в Святом Духе complexio oppositorum (соединения противоположностей). Конечно, в сознании нет никаких понятийных категорий для чего-либо подобного, ибо такое соединение воспринимается лишь как coincidentia, совпадение, когда две стороны буквально падают друг на друга и это ведет к взаимному уничтожению.

278 Однако спонтанная символика complexio oppositorum указывает как раз на прямую противоположность уничтожению, наделяя плод соединения либо продолженностью, то есть нетленностью или несокрушимой устойчивостью, либо высочайшей и неисчерпаемой действенностью[414].

279 Значит, Святой Дух как complexio oppositorum имеет ту же формулу, что и Отец, auctor rerum, которого Николай Кузанский понимал как соединение противоположностей[415]. В Отце действительно содержатся противоречивые свойства, которые раскрываются в его Сыне и в противнике Сына. Ривка Шэрф показывает в своем исследовании[416], насколько серьезные уступки ветхозаветный монотеизм оказался вынужденным сделать идее «относительности» понятия Бога. Книга Иова проходит на волосок от того дуализма, который достиг расцвета в Персии в столетия непосредственно перед и сразу после возникновения христианства и который даже породил разного рода еретические течения внутри самого христианства. Поэтому мы вправе считать, что в Святом Духе, как уже отмечалось, вновь проявляется двойственный аспект Отца, благодаря чему третья ипостась Троицы может пониматься как восстановление и возвращение Отца. Если взять аналогию из физики, мы могли бы сравнить Святой Дух с потоком фотонов, возникающим в результате аннигиляции материи, а Отец тогда предстанет первозданной энергией, которая привела к образованию протонов и электронов с их противоположными зарядами. Читатель, конечно, поймет, что это не объяснение, но лишь аналогия, которая, впрочем, возможна именно потому, что наглядные модели физиков покоятся в конечном счете на тех же архетипических основаниях, что и спекуляции теологов. Все вместе есть психология, которая тоже не имеет иных оснований.

В. Общие замечания по поводу символики

280 Видится в высшей степени неправдоподобным допущение, будто христианская Троица непосредственно восходит к описанной в «Тимее» триаде, но приходится признать, что обе троичности опираются на один и тот же архетип. Если мы намереваемся описать феноменологию этого архетипа, нас не должно пугать, что для создания цельной картины нужно учитывать все уже выделенные признаки. Например, в ходе анализа «Тимея» мы установили, что тройка передает лишь нечто умопостигаемое и что вторая комбинация элементов у Платона обнажает сопротивляющегося четвертого — который соответствует противнику христианской Троицы (diabolus). Без четвертого ни в каком случае реальность тройки не складывается, троичность даже лишается смысла, поскольку умопостигаемое обретает смысл, только соотносясь с потенциальной или фактической реальностью. В представлении о Троице этого соотнесения с реальностью нет; более того, сегодня мы склонны вообще постепенно забывать о нем, не подозревая об утрате. Правда, мы понимаем, что теряем, когда перед нами встает задача реконструкции, то есть во всех тех случаях, когда в результате диссоциации сознательная часть психического отделяется от бессознательной. Залатать этот разрыв возможно, лишь когда сознанию удается сформулировать некие воззрения, должным образом выражающие содержания бессознательного. Мне представляется, что Троица вместе с несоизмеримым четвертым как раз принадлежит к воззрениям такого рода. Будучи составной частью учения об искуплении и спасении, оно должно-таки обладать спасительным, исцеляющим и объединяющим воздействием. При усвоении сознанием бессознательных содержаний важнейшее значение отводится, к примеру, сопоставлению символов сновидений с заурядной повседневной реальностью. Но для глубинного и долгосрочного анализа эта процедура оказывается недостаточной, поскольку она не в состоянии выявить подлинное значение архетипических содержаний. Указанные содержания залегают на глубинах, скрытых от догадок так называемого common sense[417]. Как общие априорные условия психических процессов в целом, они обладают достоинством, которые издавна получает воплощение в богоподобных фигурах. Никакая иная формулировка не воздает должного бессознательному духу. Бессознательное охватывает неписаную историю человечества с незапамятных времен. Рациональные формулы могут, пожалуй, удовлетворять настоящему и ближайшему прошлому, но они не передают опыт человечества как таковой. Этот опыт требует всеобъемлющего видения мифа, выражаемого символом. Если символ отсутствует, человеческая целостность ускользает от сознания. Человек остается более или менее случайно выделенным фрагментом, осколком сознания во власти внушений и всевозможных утопических фантазий, которые спешат заполнить пустующее место символа целостности. Символ нельзя создать ради порядка, как хотелось бы верить рационалистам. Легитимным будет лишь тот символ, который выражает неизменные структурные отношения бессознательного и потому может получить всеобщее признание. Пока он спонтанно порождает веру, нет необходимости понимать его как-либо иначе. Но когда из-за отсутствия понимания вера в него начинает ослабевать, тогда, желая избежать рисков полной его утраты с совершенно непредсказуемыми последствиями, приходится браться за инструмент понимания, на благо или во вред себе. Что же тогда должно занять место символа? Знает ли кто-либо лучший способ воспроизвести то, что до сих пор остается непонятым, если смотреть из сегодняшнего дня?

281 В «Психологии и алхимии» и в других своих работах я показал, что символы троичности и четвертичности довольно часто встречаются в сновидениях, из чего, собственно, и был сделан вывод, что представление о Троице опирается на нечто, воспринимаемое в опыте и должно поэтому иметь какое-то значение. Это прозрение пришло ко мне вовсе не из изучения традиционных источников. Если я и сумел составить сколько-нибудь вразумительное представление о Троице, соотнесенное с эмпирической реальностью, то мне помогли в этом сновидения, фольклор и мифы, в которых встречаются указанные числовые мотивы. В сновидениях они появляются, как правило, спонтанно, и со стороны такие сны кажутся откровенно банальными. По большей части в них нет ничего мифического или сказочного, не говоря уж о чем-то религиозном. Скажем, могут присниться трое мужчин и одна женщина, сидящие вместе за столом или едущие в одной машине; трое мужчин и собака; охотник с тремя собаками; три курицы в клетке, из которой сбежала четвертая, и т. п. Это все настолько банально, что подобное очень легко упустить из вида. Вдобавок поначалу здесь не подразумевается нечто особенное, разве что мы понимаем, что сны имеют отношение к функциям и сторонам личности сновидца, в чем нетрудно убедиться, когда во сне предстают три или четыре знакомых лица с хорошо обозначенными признаками — или четыре основных цвета: красный, синий, зеленый и желтый. Эти цвета достаточно закономерно ассоциируются с четырьмя функциями ориентации сознания. Лишь когда сновидец начинает понимать, что четверка содержит намек на целостность его личности, он осознает, что все эти банальные мотивы сновидения суть, так сказать, теневые отражения чего-то более значительного. Особенно познавательной в этом отношении выступает обычно четвертая фигура: она не помещается ни в какие рамки, она предосудительна и внушает страх, она необычна и инородна в каком-то смысле, хорошем или плохом, словно Мальчик-с-пальчик рядом со своими тремя нормальными братьями. Разумеется, эта ситуация может быть обратной, трем аномальным фигурам может противостоять одна нормальная. Всякий, кто располагает хоть каким-то знанием сказочного материала, поймет, что через мнимо широкую пропасть, якобы разделяющую подобные тривиальные факты и Троицу, вполне возможно перебросить мостик. Но это вовсе не означает, что Троица опускается на более низкий уровень. Напротив, она является наиболее совершенным выражением данного архетипа. Эмпирический материал просто показывает, как этот архетип действует, захватывая мельчайшие и наименее значимые психические проявления. Именно по этой причине архетип настолько важен — сначала как упорядочивающая схема и критерий для оценки качества индивидуальной психической структуры, а затем и как способ того синтеза, которым увенчивается процесс индивидуации. Эта цель символизируется совмещением четырех элементов: вот почему четверка выступает символом самости, которая в индийской философии наделяется первостепенным значением и занимает место Божества. На Западе множество четвертичных представлений появилось в Средние века; для примера упомяну лишь изображение Rex gloriae (Царя славы) в окружении четырех символов евангелистов (трех териоморфных и одного антропоморфного). В гностицизме имеется божественная фигура Барбело («Четверка есть Бог»). Эти и многие другие примеры отражают неразрывную связь четверки с (проявившимся) Божеством, и потому, как я уже отмечал, невозможно провести различие между самостью и образом Бога. Во всяком случае, мне самому не удалось установить критерий для проведения такого различия. Все решает только вера или какое-то философское умозаключение, но к эмпирической науке они не имеют отношения.

282 Значит, можно объяснить богообразный признак четвертичности как отражение самости — или, наоборот, объяснить самость как проявление imago Dei (образа Божьего) в человеке. Оба объяснения будут психологически истинными, поскольку самость, которая субъективно может восприниматься лишь как что-то наиболее интимное и уникальное, нуждается во всеобщности как некотором фоне, без которого она не могла бы реализоваться в предельной обособленности. Строго говоря, самость следовало бы понимать как полную противоположность Божеству. Но все-таки следует повторить за Ангелусом Силезиусом: «Я без него (Бога. — Ред.) ничто, но что он без меня?!»[418] Пусть эмпирический символ требует двух диаметрально противоположных толкований, ни одно из них не является доказанным. Символ подразумевает оба значения и потому является парадоксом. Здесь не место обсуждать подробнее роль этих числовых символов в повседневности. Читателю, жаждущему углубиться в материал, советую обратиться к анализу сновидений в первой части «Психологии и алхимии».

283 Ввиду особого значения символики четвертичности надлежит задаться вопросом о том, как вышло, что такая в высшей степени дифференцированная форма религии, как христианство, все же вернулась к архаичной триаде, чтобы выстроить на ее основе тринитарный образ Божества[419]. Столь же оправданным кажется и другой вопрос (его тоже задавали в действительности): по какому праву Христос рассматривается как символ самости, если самость по определению есть complexio oppositorum, а в фигуре Христа совершенно отсутствует темная сторона? (Согласно догмату, он sine macula peccati[420].)

284 Оба вопроса затрагивают одну и ту же проблему. Я всегда ищу ответы на подобные вопросы в эмпирической области, а потому буду приводить далее конкретные факты. Большинство символов, если они не представляют собой человеческие фигуры, но обладают геометрической или числовой природой, обыкновенно носят четвертичный характер. Конечно, встречаются троичные и тринитарные символы, но это, насколько мне известно по опыту, происходит относительно редко. При тщательном исследовании случаев такого рода я обнаружил, что они отличаются чем-то таким, что можно назвать «средневековой психологией». Отсюда вовсе не следует, что это какая-то архаика; я вообще не выношу оценочных суждений, а просто обращаю внимание на специфическую особенность: здесь бессознательность и соответствующая ей примитивность присутствуют столь заметно, что некая спиритуализация представляется необходимой в качестве компенсации. Спасительным символом выступает троичность, которой недостает четвертого элемента, безусловно отвергаемого.

285 Опыт подсказывает мне, что правильное понимание врачом символов, устремленных к целостности, имеет большое практическое значение. Ведь это лекарство, при помощи которого могут быть устранены невротические диссоциации; они возвращают сознанию тот дух и ту установку, которые с незапамятных времен ощущались людьми как разрешающие и исцеляющие по своим последствиям. Это representations collectives, издревле обеспечивавшие необходимое единение сознания и бессознательного. Такое соединение невозможно осуществить интеллектуально или сугубо практически, потому что в первом случае ему противятся инстинкты, а во втором сопротивление оказывают разум и мораль. Всякая диссоциация, подпадающая под определение психогенного невроза, обязана своим происхождением конфликту такого рода и может быть устранена лишь посредством символа. Потому-то сновидения и продуцируют символы, которые в конечном счете совпадают с исторически засвидетельствованной символикой. Но подобные образы сновидений могут быть восприняты сознанием и поняты рассудком и чувством, лишь если сознательный разум обладает необходимыми для такого восприятия интеллектуальными категориями и моральным суждением. Здесь психотерапевту часто приходится выполнять работу, до предела испытывающую терпение. Синтез сознания и бессознательного достигается только через сознательное отчуждение бессознательного, а это возможно лишь при понимании содержаний бессознательного. В ходе отчуждения мы сталкиваемся с символами, составляющими предмет моего текущего исследования, и восстанавливаем утраченную связь с теми умозрениями и чувствами, которые делают возможным синтез личности. Утрата гнозиса, исходного знания о мире, ощущается гораздо тяжелее, чем обычно полагают. Одна только вера могла бы тут пригодиться и помочь, но вера есть харизма, подлинное, а не судорожное обладание которой наблюдается крайне редко. Будь все иначе, нам, врачам, удалось бы избавить себя от многих тяжких трудов. Теология смотрит на наши усилия в данном направлении с недоверием, но сама старательно уклоняется от этой столь необходимой работы. Она провозглашает доктрины, которые никто не понимает, и требует веры, которую никто не в состоянии в себе найти. Так обстоят дела в протестантском лагере. Ситуация в католическом стане более запутанная. Тут крайне важен ритуал с сопутствующим священнодействием, который наглядно изображает жизненное проявление архетипического смысла и тем самым напрямую воздействует на бессознательное. Кто смог бы отрицать, например, впечатление, оказываемое священнодействием мессы, пускай очевидец лишь в минимальной степени понимает происходящее? Далее, в католической церкви имеется институт исповеди и directeur de conscience[421], что чрезвычайно значимо в обстоятельствах, когда такие занятия поручают подходящим людям. Увы, это случается не всегда, что оборачивается, к сожалению, не менее крупным ущербом. В-третьих, католическая церковь располагает глубоко проработанным и нисколько не урезанным миром догматических представлений, который обеспечивает достойное вместилище для фигур бессознательного во всем их богатстве и разнообразии и тем самым дает наглядное выражение некоторым жизненно важным истинам, обязательным для восприятия сознанием. Вера католика ничуть не лучше и не сильнее веры протестанта. Но сам человек, независимо от вероисповедания и от силы веры, бессознательно охватывается католической формой. Вот почему, случись человеку выпасть из этой формы, он легко соскальзывает в фанатичный атеизм, как бывает чаще всего в латинских странах[422].

6 Заключение

286 Из-за своего умопостигаемого характера Троица выражает потребность в духовном развитии, которое требует самостоятельности мышления. Исторически мы обнаруживаем это устремление прежде всего в схоластической философии, каковая может считаться неким предварительным упражнением, которое сделало возможным научное мышление современного человека. Троица также является архетипом, господство которого не только поощряет духовное развитие, но и навязывает его при случае. Впрочем, едва эта спиритуализация рассудка начинает угрожать здоровью своей односторонностью, компенсирующее значение Троицы неизбежно отступает на задний план. Благодаря преувеличению добро становится не лучше, а хуже, а пренебрежение и вытеснение делают из малого зла большое. Тень составляет часть человеческой природы, а отсутствие теней случается лишь по ночам. Поэтому перед нами встает проблема.

287 В качестве психологического символа Троица обозначает, во-первых, омоусию, или единосущность, трехступенчатого процесса, который надлежит рассматривать как бессознательный процесс созревания индивидуума. В этом отношении три ипостаси Троицы персонифицируют три стадии закономерного и инстинктивного психического события, которое всегда выказывает стремление выражаться в форме мифологем и ритуальных практик, как-то: инициация по достижении половой зрелости и посвящение в мужчины, различные обряды, связанные с рождением, свадьбой, болезнью, войной и смертью. Как показывает уже древнеегипетская медицина, мифы и ритуалы обладают психотерапевтической ценностью, что заметно и сегодня.

288 Во-вторых, Троица означает процесс осознавания, длящийся на протяжении столетий.

289 В-третьих, Троица притязает на то, чтобы не только воплощать некую персонификацию психических процессов в трех ролях, но и быть единым Божеством в трех лицах, которые все обладают одной и той же божественной природой, так как в Боге нет поступательного движения от potentia к actus, от возможности к действительности: Бог — это сугубая действительность, actus purus. Три ипостаси Троицы различаются по своему происхождению, processio (Сын порождается Отцом, Святой Дух выдыхается Отцом и Сыном — procedit a patre filioque[423]). Омоусия, всеобщее признание которой вызвало столько споров и распрей, с психологической точки зрения совершенно необходима, ибо Троица, рассматриваемая как психологический символ, есть процесс превращения одной и той же субстанции — психического как целого. Единосущность Сына наряду с filioque подтверждает, что Христос (психологически это олицетворение самости) и Святой Дух (который, когда он дается человеку, должен пониматься как фактическая актуализация самости) обладают той же сущностью (οὐσία), что и Отец; отсюда следует, что самость является ὁµοούσιον τῷ πατρί (единосущным Отцу). Эта формулировка соответствует психологическому мнению, согласно которому эмпирически невозможно провести различие между символами самости и imago Бога. При этом сама психология способна лишь постулировать наличие этой неразличимости. Тем примечательнее, что так называемое «метафизическое» мнение дерзает возвышаться над психологическим. Неразличимость является чисто негативной констатацией, она не исключает существования какого-то различия. Быть может, это различие попросту не воспринимается. Догматическое высказывание, напротив, гласит, что Святой Дух делает нас «детьми Божьими»; эта филиация по смыслу не отличается от υἱότης или filiatio Христа. Из сказанного ясно видно, насколько было важно торжество омоусии над омиусией (подобносущностью): ведь через схождение Святого Духа самость человека вступает в отношение единосущности с Божеством. Как показывает история церкви, это заключение было крайне опасным и подрывало церковные устои, а далее послужило главной причиной того, что церковь не стала настаивать на уточнении учения о Святом Духе. Дальнейшее развитие этого учения привело бы к негативным последствиям и взрывоопасным схизмам, а в позитивном выражении — прямиком к психологии. Кроме того, дары Святого Духа не все безусловно желанны, на что указывал уже апостол Павел. Вместе с тем, как замечал Фома Аквинский, дары Духа (например, revelatio — откровение) не связаны ясным и недвусмысленным отношением с моральной одаренностью[424]. Церковь должна оставить за собой право решать, что именно причислять к воздействиям Святого Духа, и тем самым забрать у мирян это чрезвычайно важное решение, принятие которого сулит сомнительный исход. То, что Дух, подобно ветру, «веет, где хочет», беспокоило даже реформаторов церкви. Не только первая, но и третья ипостась Божества может иметь аспект Deus absconditus (потаенного Бога), а потому в своем воздействии, трактуемом с чисто человеческой точки зрения, может проявляться то благотворно, то пагубно. Впрочем, на этой вот точке зрения стоит наука, которой с немалыми трудностями удается нащупать и ухватить нечто, чуждое ей по существу.

290 Творение, понимаемое как материя, не включается во всеобъемлющую формулу Троицы — во всяком случае, явно. При таких обстоятельствах для материи существуют лишь две возможности: либо она реальна и является составной частью божественного actus purus (чистого деяния), либо нереальна и выступает сугубой иллюзией, будучи вовне божественной действительности. Последнему выводу противоречит как вочеловечение Бога и труд спасения вообще, с одной стороны, так и автономность и вечность князя мира сего, дьявола, который побеждается, но не уничтожается, который не может быть уничтожен из-за своей вечности, — с другой стороны. Но если реальность мироздания включается в actus purus, там же находится и дьявол — quod erat demonstrandum (что и следовало доказать). Все вместе ведет к появлению четвертичности, причем отличной от той, что была предана анафеме Четвертым Латеранским собором[425]. Там обсуждался вопрос, может ли сущность Бога притязать на самостоятельность и особое место рядом с тремя ипостасями. Здесь же мы говорим о самостоятельности тварного создания, наделенного автономией и вечностью, то есть о падшем ангеле. Он — четвертая, сопротивляющаяся фигура нашего символического ряда, а промежутки последнего соответствуют трем фазам тринитарного процесса; как и в «Тимее», противником оказывается вторая половина второй пары противоположностей, без которой мировая душа не могла бы обрести целостность, — сходным образом дьявол добавляется к триаде в качестве τὸ ἓν τέταρτον (единого ‹как› четвертого[426]), чтобы обеспечить целостность. Если понимать Троицу как процесс, что я и пытался делать выше, то добавлением четвертого этот процесс доводится до кульминации в полной целостности. Но через схождение Святого Духа человек вовлекается в этот божественный процесс, а вместе с ним включается и тот принцип обособленности и автономии по отношению к Богу, который в качестве богопротивной воли воплощается в Люцифере. Без этой воли не было бы никакого творения и — тем более — никакой истории спасения. Тень и противная воля суть необходимые условия всякого осуществления. Объект, не обладающий никакой собственной волей, которая при известных обстоятельствах могла бы противопоставляться воле творца, и никакими качествами, отличными от качеств этого творца, лишен независимого существования и не способен выносить этические решения. В лучшем случае он выступает простым часовым механизмом, который для функционирования должен заводиться Создателем. Вот почему Люцифер, судя по всему, лучше прочих понимал волю Божью, направленную на сотворение мира, и ревностно ее исполнял: восстав против Бога, он сделался в итоге активным принципом такого тварного создания, которое противопоставляет Богу собственную волю. Поскольку Бог хотел этого, то, как гласит книга Бытие, вложил в человека способность волить самостоятельно. Поступи Господь иначе, он сотворил бы ни что иное, как машину, и тогда не случилось бы ни инкарнации, ни спасения мира, да и не было бы откровения Троицы, поскольку все извечно оставалось бы единым.

291 Легенда о Люцифере ни в коем случае не должна считаться нелепой сказкой; подобно истории о райском змее, она выражает «терапевтический» миф. Все в нас, естественно, восстает против мысли, что в Боге может быть что-либо дурное, что он может вбирать в себя добро и зло, и мы полагаем невозможным для Бога желать подобного. Однако следует проявлять осторожность в попытках свести божественное всемогущество к обыденным человеческим мнениям, хотя именно так мы и мыслим себе это всемогущество, вопреки всему. Правда, приписывать Божеству все зло на свете вообще никто не стремится: в силу своей нравственной автономии человек вправе отнести изрядную долю зла на собственный счет. Зло относительно, порой его можно избежать, а иногда оно становится судьбой; то же самое относится к добродетели, и часто человек не знает, что хуже. Оценим, к примеру, участь женщины, вышедшей замуж за какого-нибудь признанного святого! Какие только грехи не совершат дети, чтобы ощутить, что они действительно живут собственной жизнью — при всеподавляющем влиянии со стороны такого отца! Жизнь, будучи энергетическим процессом, нуждается в противоположностях, без которых энергия, как известно, невозможна. Добро и зло — всего-навсего моральные стороны такой вот естественной полярности. Мы ощущаем их противоположность крайне остро, и это обстоятельство сильно затрудняет человеческое существование. Но нам не дано избежать этого страдания, неминуемо дополняющего собою жизнь. Напряжение противоположностей — это вселенский закон, удачно выраженный в китайской философии принципами ян и инь. Добро и зло суть оценочные чувства человеческого происхождения, и мы не в состоянии распространить их за пределы человеческой области. Происходящее за этими пределами лежит вне нашего суждения. Мы не можем уловить Божество посредством человеческих атрибутов. Кроме того, где оказался бы страх Божий, ожидай мы от Бога только добра, то есть того, что кажется добрым нам самим? В конце концов, вечное проклятие не слишком-то напоминает благо, каким мы его понимаем! Пускай добро и зло как моральные ценности незыблемы, им все же требуется некоторая психологическая ревизия. Многое из того, что мнится по своим последствиям глубочайшим, так сказать, злом, восходит вовсе не к врожденной злобности человека, но к его глупости и бессознательности. Вот почему так называемое добро может приводить к абсолютно сходным последствиям. Вспомним о разрушительных плодах «сухого закона» в Америке или о сотнях тысячах аутодафе в Испании, обусловленных похвальным рвением спасти людские души. Один из наиболее прочных корней всякого зла — бессознательность, и потому мне хотелось бы повторить слова Иисуса: «Человек! если ты знаешь, что делаешь, ты благословен, но если не знаешь, ты проклят как преступивший закон»[427]; жаль, что этих слов больше нет в Евангелиях, пусть они содержатся лишь в одном аутентичном источнике. Я бы охотно сделал эти слова девизом обновленной морали.

292 Процесс индивидуации неизменно начинается с осознания своей тени, то бишь того элемента личности, который характеризуется, как правило, отрицательным знаком. В этой негативной, «низшей» личности содержится все, что не может пригодиться и не желает приспосабливаться к законам и правилам сознательной жизни. Она слагается из «непослушания» и потому отвергается не только по моральным основаниям, но также из соображений целесообразности. Более пристальное рассмотрение показывает, что здесь имеется по меньшей мере одна функция, которая должна принимать участие в ориентации сознания. Вернее, она принимает участие, но действует не в пользу сознательных, целенаправленных замыслов, а в пользу бессознательных наклонностей, преследующих какую-то иную цель. Речь о четвертой, так называемой неполноценной функции, которая действует автономно по отношению к сознанию и не подчиняется сознательным помыслам. Она лежит в основе всякой невротической диссоциации и может быть присвоена сознанием лишь в том случае, если одновременно становятся осознанными соответствующие бессознательные содержания. Но такое присвоение возможно и способно послужить какой-либо полезной задаче, только когда человек признает наличие теневых наклонностей и делает возможным их осуществление — в известной мере и с необходимой критикой. Это порождает непослушание и недовольство, но служит залогом самостоятельности, без которой индивидуация немыслима. Способность волить иначе, к сожалению, должна быть вполне реальной, если мы хотим, чтобы этика вообще обладала каким-то смыслом. Всякий, кто исходно подчиняется закону и всеобщему ожиданию, ведет себя как тот человек из притчи, который закопал свой талант в землю. Индивидуация является неимоверно трудной задачей, она всегда предполагает конфликт обязанностей, для разрешения которого требуется умение понимать «иную» волю в качестве проявления божественной воли. Одними словами и удобным самообманом тут не обойтись, ибо налицо обилие деструктивных возможностей. Почти неминуема опасность увязнуть в этом конфликте и, как следствие, столкнуться с невротической диссоциацией. В этих-то условиях будет полезным вмешательство терапевтического мифа, который приносит облегчение, даже при отсутствии намеков на осознанное понимание. Достаточно — было достаточно с зари времен — живо ощущаемого присутствия архетипа, который перестает действовать, лишь когда возможность сознательного понимания оказывается уместной и достижимой. Оставаться бессознательным в подобных обстоятельствах просто губительно, однако именно это часто происходит сегодня в христианской цивилизации. Для большого числа людей уже непонятно многое из христианской символики, причем эти люди даже не знают, что именно потеряли. Между тем культура состоит не в прогрессе как таковом и не в бездумном разрушении старых ценностей, но в развитии и уточнении приобретенного некогда блага.

293 Религия — «явленный в откровении» путь спасения. Ее воззрения суть плоды предсознательного знания, которое выражается в символах, всегда и повсюду. Даже если разум не постигает значения этих символов, они все равно действуют, поскольку наше бессознательное признает их в качестве выражения универсальных психических фактов. Посему достаточно одной веры — там, где она есть. Всякое расширение и укрепление рационального сознания уводит нас дальше и дальше от истоков символики, а превосходство сознания мешает нам понимать эти символы. Такова сегодняшняя ситуация. Нельзя повернуть стрелки часов вспять и через силу заставить себя верить в «заведомо несуществующее». Но мы могли бы задуматься над тем, что же все-таки означают символы. Так мы не просто сохраним бесценные сокровища нашей культуры, но и откроем для себя заново доступ к старым истинам, которые из-за чужеродности своей символики ускользнули из поля зрения нашего «разума». Как может человек быть Сыном Божьим и родиться от девственницы? Это же какая-то пощечина рассудку. Но разве не разъяснял Иустин Мученик своим современникам, что то же самое говорили об их героях, и заставлял многих прислушаться к себе? Для тогдашнего сознания, конечно, подобные символы не были чем-то столь же неслыханным, каким предстают сегодня. Ныне люди глухи к таким догматам, потому что в известном нам мире ничто не откликается на эти утверждения. Но если познать подлинную сущность явлений, различить в них символизм, тогда нам останется дивиться глубочайшей мудрости символов и восхищаться институцией, которая их не только сберегла, но и развила догматически. Сегодняшнему человеку недостает как раз того понимания, которое могло бы помочь ему обрести веру.

294 Если я отважился на попытку подвергнуть психологическому рассмотрению древние догматы, ставшие для нас чуждыми, то это было проделано, конечно, не вследствие воображаемой уверенности, будто я знаю все лучше других, но в искреннем убеждении, что догмат, вокруг которого столько столетий шла отчаянная борьба, едва ли может быть пустой фантазией. Для этого, как мне казалось, он слишком уж совпадал с всеобщим согласием (consensus omnium), то есть с архетипом. Лишь осознание этого факта позволило мне установить какое бы то ни было отношение к догмату. В качестве метафизической «истины» он был для меня совершенно недоступным, и, полагаю, я далеко в этом не одинок. Осведомленность об универсальных архетипических основаниях сама по себе придала мне мужество взглянуть на quod semper, quod ubique, quod ad omnibus creditum est[428] как на психологический факт, простирающийся далеко за границы христианского исповедания, и рассмотреть его как естественно-научный объект, как некий феномен, каким бы «метафизическим» значением он ни наделялся. По опыту я знаю, что этот последний признак никогда даже в малейшей степени не способствовал преумножению моей веры или моего понимания. Он ничего мне не сообщал. Но я должен был признаться себе, что symbolum обладает исключительно высокой актуальностью, недаром почти два тысячелетия несчетные миллионы людей принимали его за имеющее силу высказывание о том, что невозможно ни увидеть глазами, ни пощупать руками. Данный факт и подлежит пониманию, ибо из «метафизики» мы узнаем только человеческие творения, — если, конечно, харизма веры, обретаемая тяжкими усилиями, не избавляет нас от всякого сомнения и тем самым от беспокойных исследований. Здесь таится немалая опасность, когда мы говорим лишь о вере, поскольку рядом с верой идет сомнение[429]; чем непосредственнее и наивнее эта вера, тем разрушительнее оказывается сомнение, стоит только ему забрезжить. Едва так происходит, человек тотчас становится куда смышленее всех затуманенных голов темного средневековья — и вот уже ребенка выплескивают из купели вместе с водой.

295 Такие соображения побудили меня проявлять предельную осмотрительность в толковании возможных метафизических значений архетипических высказываний. Ничто не препятствует тому, чтобы они простирались до самых основ мироздания. Мы, и только мы, окажемся глупцами, не замечая ничего подобного. С учетом этих обстоятельств я не могу обманывать себя, воображая, будто объект архетипических высказываний исчерпывающим образом возможно объяснить через одно только исследование его психологических аспектов. В лучшем случае речь может идти лишь о какой-то более или менее удачной — или неудачной — попытке открыть для любознательного ума доступ к задаче — к той ее стороне, к которой мы вообще можем подступиться. Ожидать большего было бы самонадеянностью. Если мне удалось хотя бы вызвать обсуждение, то цель моя более чем достигнута. Ибо мне кажется, что миру, потеряй он окончательно из вида все эти архетипические мотивы, угрожало бы несказанное духовное и душевное обеднение.

III Трансформационный символизм в мессе<a l:href="#n_430" type="note">[430]</a>

1. Введение<a l:href="#n_431" type="note">[431]</a>

296 Mecca — еще и поныне живое Таинство, ведущее свое начало от раннего христианства. Едва ли необходимо указывать отдельно, что своей жизненностью она отчасти обязана собственной неоспоримой психологической действенности, а потому, следовательно, является пригодной для психологического исследования. При этом должно быть столь же очевидно, что психология может рассматривать этот предмет лишь на феноменологическом уровне, ибо реалии веры выходят за рамки психологии.

297 Мое изложение будет состоять из четырех частей. Во введении я обозначу известные новозаветные источники мессы, а также выскажу ряд замечаний относительно ее структуры и значения. В разделе 2 я кратко изложу последовательность событий в этом ритуале. В разделе 3 будет приведена античная языческая параллель к христианской символике жертвоприношения и трансформации, а именно, видение Зосимы. Наконец в разделе 4 я попытаюсь оценить жертвоприношение и трансформацию с психологической точки зрения.

298 Наиболее древнюю форму установительного[432] текста мы находим в Первом послании к Коринфянам (1 Кор. 11:23 и далее):

[433]

299 Похожие тексты обнаруживаются в Евангелиях от Матфея, Марка и Луки. В соответствующем месте Евангелия от Иоанна упоминается «вечеря» (δείπνον, coena), но тут она связывается с омовением ног. На этой вечере (см. Ин. 13:2 и далее) Христос произносит слова, которые отражают идейное содержание мессы: «Я есмь истинная виноградная лоза… Пребудьте во Мне, и Я в вас… Я есмь лоза, а вы ветви» (Ин 15:1–4, 5). Согласованность литургических установительных текстов указывает на какой-то традиционный их источник за пределами Библии. Свидетельств фактического свершения евхаристии не встречается до 150 года н. э.

300 Месса есть празднование евхаристии при тщательно разработанной литургии. Она состоит из следующих частей.

[434]

301 Так как мое исследование фактически ограничивается изучением символизма трансформации, я должен отказаться от обсуждения и объяснения мессы как целого.

302 В жертвоприношении мессы смешиваются два совершенно разных представления — о δείπνον и θυσία. Слово θυσία происходит от глагола θύειν, «жертвовать, закалывать жертву», но также этот глагол имеет значение «вспыхивать, зажигаться». Тут подразумевается пылающий жертвенный костер, на котором сжигали подносимые богам дары. Приношения еды исходно совершались ради того, чтобы накормить богов, а дым от сжигаемой жертвы доносил пищу в их небесную обитель. Позднее этот дым стал трактоваться как спиритуалистическая форма питания: со времен раннего христианства и вплоть до Средних веков дух мыслился как трудноуловимая и подобная дыму субстанция[435].

303 Δείπνον есть принятие пищи. Прежде всего, это трапеза участников жертвоприношения, на которой, как считалось, присутствовало само божество. Также это «священная» трапеза, в ходе которой употреблялась в пищу «освященная», или «благословенная» еда; отсюда слово sacrificium — «жертвоприношение» (от sacrificare, «делать священным, освящать»).

304 Двойственность значения δείπνον и θυσία неявным образом заложена в установительных словах таинства: τὸ σῶµα µου τὸ ὑπὲρ ὑµῶν — «тело, кое в вашу пользу (дано было)»; это может означать: «дано в пищу» или же, образно, «за вас дано Богу». Представление о трапезе прямо наделяет слово «тело» значением σάρξ, «плоти» как употребимой в пищу; у Павла слова σῶµα и σάρξ, по сути, отождествляются[436].

305 Помимо самих текстов, содержащих слова установления таинства, следует принять во внимание другой потенциальный источник мессы (Евр. 13:10 и далее):

«Мы имеем жертвенник, от которого не имеют права питаться служащие скинии. Так как тела животных, которых кровь для очищения греха вносится первосвященником во святилище, сжигаются вне стана, то и Иисус, дабы освятить людей Кровию Своею, пострадал вне врат. Итак выйдем к Нему за стан, нося Его поругание; ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего. Итак будем через Него непрестанно приносить Богу жертву хвалы, то есть плод уст, прославляющих имя Его».

306 Еще к числу источников мессы нужно считать отрывок из того же послания (Евр. 7:17)[437], где говорится: «Ибо засвидетельствовано: Ты священник вовек по чину Мелхиседека». Представление о непрестанности жертвоприношения и вечном священстве является неотъемлемой составляющей мессы. Мелхиседек, который, согласно Евр. 7:3, был «без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию», считался дохристианским воплощением Логоса.

307 Идеи вечного священства и жертвы, «непрестанно» приносимой Божеству, предъявляют нам подлинное таинство, трансформацию субстанций как третью сторону мессы. Представления о δείπνον и θυσία сами по себе не предполагают и не содержат таинства, хотя, безусловно, уже при огненном жертвоприношении, когда остаются лишь дым и пепел, присутствует наивная отсылка к превращению субстанции, понимаемому спиритуалистически. Но это не находит в мессе никакого практического развития, проявляется только как вспомогательная форма в каждении, то есть в жертвоприношении дыма. С другой стороны, mysterium (таинство) отчетливо выражается в идее вечного священства «ordine Melhi-sedek» (по чину Мелхиседека) и в представлении о том, что «чрез Него непрестанно приносится Богу жертва». Такой чин служения вне времени подразумевает понимание трансформации как чуда, происходящего vere, realiter, substantialiter (истинно, действительно, по существу) в миг пресуществления, ибо приносимое в жертву ничем исходно не отличается от природных объектов и даже должно быть естественными субстанциями, природа которых известна каждому: это хлеб из пшеничной муки и вино без примесей. Кроме того, отправляющий служение священник — обычный человек, который, будучи отмеченным character indelibilis (характером неизгладимым[438]) священства и поэтому облеченным полномочиями приносить жертву, все-таки еще не в состоянии быть орудием божественного самопожертвования, происходящего на протяжении мессы[439]. А паства, стоящая за его спиной, до поры не очистилась от грехов: она пока не освятилась и не сделалась сама жертвенным даром. Ритуальное священнодействие мессы постепенно, шаг за шагом, трансформирует эту ситуацию, и наконец случается главное событие — consecratio, — когда сам Христос, как жертвователь и жертвуемый одновременно, устами священника произносит важнейшие слова. В это мгновение Христос воплощается во времени и пространстве. Однако его присутствие не означает нового явления, а потому consecratio по своему смыслу не является повторением события, единожды свершившегося в истории; скорее, это зримое появление чего-то, существующего в вечности, избавление от гнета той временной и пространственной обусловленности, что прячет от человеческого духа облик вечности. Это событие по необходимости предстает мистерией, так как человек не в силах его постичь или описать; отсюда следует, что ритуал мессы по необходимости и в каждой своей части есть символ. Однако «символ» — это не произвольно или умышленно выбранный знак для передачи того или иного известного и постижимого факта; это выражение очевидно антропоморфического, то есть ограниченного и лишь частично достоверного представления о чем-то сверхчеловеческом и, следовательно, лишь отчасти постигаемого. Быть может, это наилучшее из возможных выражений, но все же символ не достигает уровня обозначаемого им таинства. Месса символична именно в таком значении. Позволю себе процитировать отца-иезуита Й. Крампа: «По общему признанию, жертвоприношение — символическое действие, под чем я подразумеваю, что принесение материального дара Господу не является самоцелью, что служит лишь способом выражения некоторой идеи. При выборе этого способа выражения в игру вступает антропоморфизм самых разных обличий: человек обращается к Всевышнему, как к себе подобному, как если бы Господь был человеком. Мы подносим Богу дар так, как предлагали бы что-то своему доброму другу или светскому правителю»[440].

308 Что ж, если считать мессу антропоморфным символом, выражающим нечто надмирное и для нас непостижимое, символика мессы оказывается легитимным предметом сравнительной психологии и аналитического исследования. Мои объяснения, разумеется, затрагивают исключительно символическую плоскость.

2. Элементы ритуала трансформации

309 Можно считать, что ритуал трансформации[441] начинается приблизительно с оффертория — антифона, который поется при предложении святых даров. Здесь перед нами первое из ритуальных действий, имеющих отношение к трансформации[442].

A. Oblatio panis (предложение хлеба)

310 Гостия подносится к напрестольному кресту, и священник творит над нею крестное знамение дискосом. Тем самым хлеб соотносится с Христом и кончиной на кресте; он помечается как sacrificium (священный) и фактически становится священным. Это действие как бы «возносит» хлеб в царство духовного, подготавливает его спиритуализацию. У Иустина встречается любопытное замечание — мол, показ очищенных прокаженных в храме есть τύπος τοῦ ἄρτου τῆς εὐχαριστίας, образ евхаристического хлеба. Тут налицо связь с позднейшим алхимическим представлением о corpus imperfectum или leprosum (теле несовершенном, прокаженном), которое обретает совершенство благодаря деланию (opus): «Quod natura relinquit imperfectum, arte perficitur» («Что природа оставляет несовершенным, достигает совершенства в ремесле»).

Б. Подготовление чаши

311 Это действие по торжественности превосходит приготовление хлеба — должно быть, в силу «духовной» природы вина, которое по той же причине предназначается сугубо для священника[443]. К вину добавляют некоторое количество воды.

312 Смешение вина с водой изначально воспроизводило античный обычай употреблять разбавленное водой вино. Поэтому пьяницу, особенно запойного, называли acratopotes, «пьющим несмешанное вино». В новогреческом вино до сих пор называется κρασί, «смесь». Из обычая армян-монофизитов, которые не смешивают вино евхаристии с водой (дабы сохранить божественную природу Христа), можно сделать вывод, что вода наделялась гилическим, или физическим, значением и символизировала материальность человека. Соответственно, смешение вина с водой в римском обряде должно обозначать неразрывную связь человечности и божественности, которые смешаны, как вино с водой[444]. Святой Киприан (епископ Карфагенский, ум. 258) сопоставлял вино с Христом, а в воде усматривал общину верующих, которая воплощает Тело Христово. Символическое значение воды объяснялось ссылкой на Библию (Откр. 17:15), где сказано: «Aquae, quas vidisti ubi meretrix sedet populi sunt et gentes linguae» («Воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки»). (В алхимии Meretrix, или блудница, служит обозначением prima materia, corpus imperfectum, погруженного во мрак, подобно человеку, который блуждает во тьме, не осознает себя и не ведает спасения. Это представление предвосхитил гностический образ Фюсис, пылкими объятиями увлекающей Нуса с небес во тьму). Будучи corpus imperfectum или даже leprosum, вода перед смешением подлежит благословлению: ее освящают, ибо с духовным вином должно сочетаться лишь чистое тело, как с Христом — лишь освященная и очищенная община верующих. Если коротко, эта часть ритуала служит особой цели приготовления corpus perfectum, иначе corpus glorificationis, прославленного тела воскресшего Христа.

313 Во времена святого Киприана люди причащались, как правило, именно водой[445]. Чуть позже святой Амвросий (епископ Медиоланский, ум. 397) писал: «In umbra erat aqua de petra quasi sanguis ex Christo» («Вода из скалы — прообраз крови из Христа»)[446]. Предвоображение причащения водой находим у апостола Иоанна (Ин. 7:37 и далее): «То жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой. Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него: ибо еще не было на них Духа Святого, потому что Иисус еще не был прославлен»; в том же Евангелии (Ин. 4:14) сказано: «Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». Хотя упоминается Писание, где якобы говорится, что «из чрева потекут реки воды живой», таких слов в Ветхом Завете не найти. По-видимому, они восходят к какому-то источнику, который составитель Евангелия от Иоанна считал достоверным, но который нам неизвестен. Или же, возможно, это отсылка к книге пророка Исаии (Ис. 58:11): «И будет Господь вождем твоим всегда, и во время засухи будет насыщать душу твою и утучнять кости твои, и ты будешь, как напоенный водою сад и как источник, которого воды никогда не иссякают», если не к книге пророка Иезекииля (Иез. 47:1: «…и вот, из-под порога храма течет вода на восток, ибо храм стоял лицом на восток, и вода текла из-под правого бока храма, по южную сторону жертвенника». В канонах о церковном устройстве Ипполита[447] (ум. ок. 235) чаша для причащения водой сопоставлялась с крестильной купелью, в которой внутренний человек обновляется наряду с телом[448]. Это толкование настойчиво побуждает вспомнить о крестильном кратире Поймандра[449] и о герметическом сосуде с нусом, который Бог ниспослал человеку, жаждавшему ἔννοια[450]. Вода здесь обозначает пневму, пророческий дух, а также учение, которое человек воспринимает и распространяет далее[451]. Тот же образ духовной воды встречается в «Одах Соломона»[452]:

Ибо вышел поток и обратился в реку великую и широкую, И все увлек [за собой], истолок и принес к храму… Но прошел он по лицу всей земли, И все наполнил [собой]. Пили все жаждущие на земле, И ослабла жажда и утолилась. Ибо от Всевышнего дано это питье. Блаженны служители этого питья, Те, кто верен воде Его. Она успокоила пересохшие губы И воскресила ослабевшую волю. Души, которые были близки к исходу, Она удержала от смерти, Ослабевшие члены Выпрямила и подняла, Дала силу ногам их И свет глазам их, Чтобы все познали себя в Господе И жили водою живой и неиссякаемой[453].

314 Использование при отправлении евхаристии воды наряду с вином показывает, что главным для ранних христиан было символическое мистериальное действо, а не буквальное следование Писанию. (Встречались и примеры такого поведения — к примеру, «галактофагия»[454].)

315 Другим, крайне наглядным толкованием вина и воды является отрывок из Евангелия от Иоанна (Ин. 19:34): «Continuo exivit sanguis et aqua» («тотчас истекла кровь и вода»). Особого внимания заслуживает замечание святого Иоанна Златоуста (епископа Константинопольского, ум. 407): Христос, испив вина, первым испил собственную кровь (см.: раздел 3 о Зосиме, пар. 344 и далее).

316 На эту часть мессы приходится важная молитва:

В. Возношение чаши

317 Возношение (elevatio) чаши с вином в воздух подготавливает спиритуализацию, волатилизацию вина[455]. На это указывает и призывание Святого Духа, которое производится через молитву Veni sanctificator, а еще отчетливее о том же свидетельствуют слова «Veni spiritus sanctificator» («Сойди, освящающий дух») мозарабского обряда[456]. Призывание служит цели наполнить вино Святым Духом, который, собственно, порождает, исполняет и превращает (ср. Obumbratio Mariae[457], пятидесятный огонь[458]). В прежние времена после возношения чаша ставилась по правую сторону от гостии, в напоминание об истекших из правого бока Христа крови и воде.

Г. Каждение святым дарам и алтарю

318 Взяв thuribulum (кадило), священник трижды осеняет крестным знамением жертвенные дары и трижды описывает круг, дважды справа налево (против часовой стрелки, что психологически соответствует круговому движению — circumam-bulatio — вниз, к бессознательному) и один раз слева направо (по часовой стрелке, психологически — по направлению к сознанию[459]). Одновременно происходит сложная процедура окуривания алтаря[460].

319 Каждение олицетворяет фимиамную жертву, выступая, таким образом, пережитком изначальной θυσία. Также оно знаменует трансформацию жертвенных даров и алтаря, спиритуализацию (одухотворение) всех физических тел, задействуемых в ритуале. Наконец это апотропейная церемония, призванная отогнать назойливые демонические силы: она наполняет воздух благоуханием пневмы и делает его непригодным для злых духов. Воскурения еще символизируют сублимированное тело, corpus volatile sive spirituale (летучее, или духовное тело), дымкоподобное subtle body (тонкое тело). Возносясь ввысь в качестве некоей «спиритуальной» субстанции, дым предстает носителем и символом возносимой молитвы, отсюда и соответствующее oratio (изречение): «Dirigatur, Domine, oratio mea, sicut incensum, in conspectu tuo…» («Прими же, Господи, молитву сию как фимиам Тебе…»).

320 Каждение замыкает подготовительные, спиритуализирующие обряды. Теперь дары освящены и подготовлены к подлинному пресуществлению. Священник и паства должным образом очистились молитвами «Accendat in nobis Dominus ignem sui amoris» и «Lavabo inter innocentes» («Да возожжет Господь пламя любви Своей» и «Буду омывать в невинности [руки мои]») и готовы вступить в мистическое единство последующего жертвенного акта.

Д. Эпиклеза

321 Молитвы «Suscipe, sancta Trinitas» («Прииме, святая Троица»), как и «Orate, fratres» («Молитесь, братья»), «Sanctus» («Свят, свят, свят») и «Те igitur» («Тебя… усердно молим») Тайной мессы[461] выступают умилостивительными, обращениями, которые призваны обеспечить принятие приношения. Поэтому следующий за secreta префаций в мозарабском обряде именуется Illatio (по-гречески ἀναφορά), а в старой галликанской литургии[462] — Immolatio (со значением oblatio — предложение), и здесь мыслится подношение даров. Слова молитвы «Sanctus»: «Benedictus qui venit in nomine Domini» («Благословен грядущий во имя Господне») указывают на ожидаемое явление Господа, которое уже подготовлено: это ожидание опирается на стародавний принцип, гласящий, что именование обладает силой призывания: имя равносильно заклятию. После канона (Тайной мессы) следует Commemo-ratio pro vivis (поминовение живых) с молитвами «Hanc igitur» и «Quam oblationem». В мозарабской мессе далее совершается «эпиклеза» (призывание): «Adesto, adesto Jesu, bone Pontifex, in medio nostri: sicut fuisti in medio discipulorum tuorum» («Явись, явись, Иисус, добрый понтифик, среди нас, как был некогда среди учеников твоих»). Тут имя также изначально наделялось силой призыва. Это, по сути, усиление формулы «Benedictus qui venit» порой рассматривается как фактическое явление Господа, то есть как наивысшая точка всего священнодействия мессы.

Е. Consecratio (освящение)

322 В римской мессе освящение является ключевым событием, пресуществлением или трансформацией евхаристических субстанций, хлеба и вина, в Плоть и Кровь Господни. Формула освящения звучит следующим образом[463]:

ОСВЯЩЕНИЕ ХЛЕБА

Qui pridie quam pateretur, accepit panem in sanctas et venerabiles manus suas, et elevatis oculis in caelum ad te Deum, Patrem suum omnipotentem, tibi gratias agens, benedixit, fregit, deditque discipulis suis, dicens: Accipite, et manducate ex hoc omnes. Hoc est enim Corpus meum.

ОСВЯЩЕНИЕ ЧАШИ

Simili modo postquam coenatum est, accipiens et hunc praeclarum Calicem in sanctas et venerabiles manus suas, item tibi gratias agens, benedixit, deditque discipulis suis, dicens: Accipite, et bibite ex eo omnes, Hie est enim Calix Sanguinis mei, novi et aeterni testamenti: mysterium fidei: qui pro vobis et pro multis effundetur in remissionem peccatorum. Haec quotiescumque feceritis, in mei memoriam facietis[464].

323 Священник и паства, наряду с жертвенными дарами и алтарем, уже очистились, освятились, возвысились, одухотворились молитвами и обрядами, что начались со вступления и завершились каноном; они готовы в мистическом единстве к эпифании Господа. Поэтому произнесение слов освящения как бы вкладывает в говорящего речь самого Христа от первого лица и обозначает его живое присутствие в приносимом в жертву corpus mysticum (мистическом Теле), которое сочетает в себе священника, общину верующих, хлеб, вино и фимиам. В это мгновение проявляется вековечность единичного божественного жертвоприношения: она переживается в конкретном месте и в конкретное время, как будто распахивается окно или дверь, за которыми взору предстает нечто внепространственное и вневременное. Пожалуй, именно в этом смысле следует понимать слова святого Иоанна Златоуста: «Et vox haec… semel prolata, in ecclesiis ad unamquamque mensam ab illo ad hodiernum tempus et usque ad adventum eius sacrificium perfectum efficit» («Слово сие, однажды произнесенное… в церквах по сей день и до Его пришествия совершает соделанную жертву»). Ясно, что лишь через явление Господа в слове и силу этого слова corpus imperfectum жертвы становится perfectum efficit (делается совершенным), а не вследствие подготовительных действий священнослужителя. Будь эти последние causa efficiens (действенной причиной), ритуал мессы ничем не отличался бы от обыкновенной магии. Священник — лишь causa ministerialis (служебная причина) пресуществления. Истинной же действенной причиной оказывается живое присутствие Христа, которое открывается sui sponte (внезапно), как добровольное изъявление божественной благодати.

324 О том же говорит Фома Аквинский, замечая, что эти слова имеют освящающую силу вне зависимости от того, какой священник их произносит, как если бы их изрекал сам присутствующий Христос[465]. А Дунс Скот[466] (ум. 1308) говорил, что в установительных словах Христа на Тайной вечере содержится его волеизъявление на каждой мессе предавать себя в жертву при посредстве священнослужителя[467]. Отсюда вполне очевидно, что жертвенный акт совершается не священником, но самим Христом. Значит, агентом трансформации является божественная воля, действующая через Христа. Тридентский собор объявил, что в жертвоприношении мессы «idem ille Christus continetur et incruente immolatur»[468], хотя это вовсе не воспроизведение исторического самопожертвования Иисуса, а его бескровное обновление. Поскольку установительные слова таинства, будучи выражением божественной воли, обладают жертвоприносительной силой, то метафорически их можно описать как жертвенный нож или меч, которым по воле Божьей и совершается θυσία. Впервые такое сравнение провел отец-иезуит Леонард Лессиус (ум. 1623), и с тех пор оно прочно утвердилось в церковной риторике как расхожая метафора — с опорой на отрывок из послания к Евреям (Евр. 4:12): «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого», а также, быть может, еще сильнее, на Откровение (Откр. 1:16): «…из уст Его выходил острый с обеих сторон меч». Теория мактации[469] возникла не позднее XVI столетия, ее основоположником был Куэста, епископ Леонский (ум. 1560), который утверждал, что Христос погибает от руки священника. В общем, метафора меча попросту напрашивалась[470]. Николай Кавасила, архиепископ Фессалоникийский (ум. 1363) приводил живописный образчик ритуалов греческой православной церкви:

«Иерей… разрезает хлеб и на столько же частей разделяет и пророческое слово, приспособляя каждую часть слова к той или другой части (хлеба)… Потом, присовокупив, что следует в пророчестве далее, и положив хлеб на священном (блюде), он делает и говорит то, чем изображается самое жертвоприношение, — смерть Господа. Жрется, говорит он, агнец Божий, вземляй грех мира, — этими словами и действиями он выражает самый вид смерти, так как на хлебе он изображает крест и этим самым высказывает, каким образом совершено жертвоприношение, — что именно посредством креста. После того он прободает хлеб, и притом с той стороны, которая представляется правою, выражая прободением хлеба прободение ребра; по этой же причине и орудие для прободения называется копием и бывает устроено в виде копья для того, чтобы оно напоминало собой то копье. Изображая таким образом это действиями, он в то же время передает самое событие и словами: и един от воин, говорит он, копием ребра Ему прободе. Подобным образом и то, что оттуда излилась кровь и вода, он повествует и словами и изображает действиями, вливая в священную чашу вино и воду»[471].

Δῶρωον (дары) олицетворяют также и дарителя, то бишь Христос — и жертвователь, и жертвуемое.

325 Крамп пишет: «За символ смерти Христовой принимали то fractio (преломление), то elevatio, предшествующее „Отче наш“, то осенение крестным знамением по завершении Supplices[472], то consecratio, но никто не догадался усмотреть жертвоприносительную сущность мессы в „мистическом заклании“. Поэтому ничуть неудивительно, что в литургии мессы „заклание“ не упоминается ни словом»[473].

Ж. Великое возношение

326 Освященные субстанции поднимаются вверх и показываются пастве. Гостия в особенности символизирует visio beatifica (божественное видение) небес, во исполнение псалма (Пс. 26:8) (: «Tibi dixit cor meum, exquisivit te facies mea: faciem tuam Domine requiram» («Сердце мое говорит от Тебя: „ищите лица Моего“; и я буду искать лица Твоего, Господи»). В Гостии является присутствие Богочеловека.

З. Postconsecratio

327 Далее следует важная молитва «Unde et memores» («Посему и мы, вспоминая»), которую я приведу полностью, вместе с «Supra quae» («Благоволи воззреть») и «Supplices» («Смиренно молим»):

[474]

328 Первая часть молитвы показывает, что преображенные субстанции отображают представление о воскрешении и прославлении Господа, а во второй части вспоминаются ветхозаветные жертвоприношения, предвосхищавшие евхаристическое пресуществление. Авель принес в жертву агнца; от Авраама требовалось пожертвовать сыном, но в последний миг человеческое жертвоприношение было заменено животным; Мелхиседек вообще не приносил никакой жертвы, а лишь угостил Авраама хлебом и вином. По всей видимости, эта последовательность не случайна, она образует ряд ступеней. Авель по сути своей — сын, он приносит в жертву животное. Авраам по сути своей — отец (даже «праотец», родоначальник) и потому стоит выше: он готов пожертвовать не только имуществом, но и самым лучшим и дорогим, что у него имеется, — своим единственным сыном. Мелхиседек («Царь правды») зовется в послании к Евреям (Евр. 7:1) «царем Салима, священником Бога Всевышнего», Эль-Элиона. Филон Библский упоминал о ханаанском божестве по имени Eλιόυν χο ύθιστος (Элуин всевышний)[475]. Ясно, что этого бога нельзя отождествлять с Яхве, но Авраам признал священство Мелхиседека[476], «отделив» ему «десятину от всего»[477]. По священству Мелхиседек стоит выше патриарха Авраама, поэтому угощение последнего нужно воспринимать как священнодействие. Следовательно, ему надлежит приписать символическое значение, что, собственно, и подсказывает наличие хлеба и вина. В результате, символическое жертвоприношение встает даже выше жертвоприношения сына, которое остается принесением в жертву другого. Приношение же Мелхиседека есть предвоображение самопожертвования Христа.

329 В молитве «Supplices te rogamus» Бога просят о том, чтобы он per manus Angeli (руками ангела) перенес жертву in sublime altare (на горний жертвенник). Эта своеобразная просьба восходит к апокрифическим Epistolae Apostolarum («Апостольским посланиям»), где наличествует предание о том, как перед своим земным воплощением Христос попросил архангелов занять его место у алтаря Бога, пока он отсутствует[478]. Снова вспоминается представление о вечном священстве, которое связывает Христа с Мелхиседеком.

И. Завершение канона

330 Взяв гостию, священник трижды осеняет крестным знамением чашу со словами: «Per ipsum et cum ipso et in ipso» («Через Него, с Ним и в Нем»). Затем он дважды творит крестное знамение между собой и чашей. Крестное знамение устанавливает полное тождество гостии, чаши и священника, чем вновь подтверждается единство всех составных частей жертвоприношения. Сочетание гостии с чашей знаменует единение плоти и крови, одушевление тела (так как кровь = душе). Далее читается «Отче наш».

К. Embolismus (эмболия) и fractio (преломление)

331 Молитва «Libera nos, quaesumus, Domine, ab omnibus malis, praeteritis praesentibus et futuris» («Избавь нас, молим Тебя, Господи, от всех зол прошедших, настоящих и будущих») лишний раз подчеркивает просьбу, высказанную в только что прочитанной «Отче наш»: «sed libera nos a malo» («избави нас от лукавого»). Связь между этим посылом и происходящей при жертвоприношении смертью Христа заключается в сошествии последнего в преисподнюю и сокрушение адского могущества. Дальнейший ритуал, fractio, символически передает смерть Христа. Гостия преломляется надвое над чашей. От левой половины снизу отламывается частица (particula), предназначенная для ритуала consignatio (миропомазания) и commixtio (смешения). В византийском обряде хлеб делится на четыре части, помечаемые буквами следующим образом:

Это означает Ιησούς Χρήστος νικά («Иисус Христос побеждает»)

Такое своеобразное расположение знаков наглядно отражает четвертичность, которая, как известно, издревле передавала идею целостности. Эта четвертичность, что следует из букв, соотносится с Христом торжествующим, Царем Славы и Пантократором.

332 Еще сложнее мозарабское fractio. Гостия сначала преломляется пополам, затем левая половина делится на пять частей, а правая — на четыре[479].

Пять признаков из первой группы соотносятся исключительно с человеческой жизнью Господа, тогда как четыре признака второй — с его бытием за пределами мира сего. Согласно древнему представлению, пятерка — число естественного («гилического») человека, чьи вытянутые руки и ноги вместе с головой образуют пентаграмму. Четверка же символизирует вечность и целостность (как показывает, например, гностическое имя «Барбело», в переводе «Четверка есть Бог»). Отмечу, кстати, что этот символ, на мой взгляд, дает понять: протяженность в пространстве означает, с одной стороны, страдания божества (на кресте), а с другой — его господство над мирозданием.

Л. Consignatio

333 Сотворив частицей (particula) крестное знамение над чашей, священник роняет ее в вино.

М. Commixtio

334 Слово commixtio означает смешение хлеба и вина. Феодор Мопсуэстийский (ум. 428) говорит так: «…coniungit et applicat eos in enum, qua re unicuique manifestetur ea, quamquam duo sunt, tamen unum esse virtualiter» («Он смешивает и связывает их воедино, так что каждому становится ясно, что, будь они двумя, на самом деле они — одно»). Молитва, которую читают в ходе обряда, гласит: «Наес commixtio et consecratio Corporis et Sanguinis Domini nostri, etc» («Это смешение и освящение Тела и Крови Господа нашего и т. д.»). Слово consecratio указывает здесь, возможно, на первоначально существовавшее освящение per contactum (при соприкосновении), но только этим не объяснить возникающее противоречие — ведь освящение обеих субстанций уже вроде бы состоялось. Поэтому вспоминается старинный обычай сохранять mysterium от одной мессы до другой: гостию обмакивали в вино и хранили в таком размякшем (смешанном) состоянии. Смешение происходит и в завершение многих других обрядов. Упомяну лишь о водосвятии, а также о смеси из молока и меда, которую, согласно канонам Ипполита, неофитам полагалось испивать после причащения.

335 В «Sacramentarium Leonianum» (текст седьмого столетия) commixtio истолковывается как смешение небесной и земной природ Христа. По более позднему представлению, оно символизирует воскресение, поскольку кровь (или душа) Господа воссоединяется с покоящимся в гробнице телом. При commixtio тело (частица) утапливается в вине, олицетворяющем дух, что равносильно прославлению тела и выглядит многозначительным противопоставлением предшествующему акту крещения, при котором тело погружается в воду для преображения. Посему, полагаю, вполне оправданно рассматривать commixtio как символ воскресения.

Н. Заключение

336 При тщательном изучении выясняется, что последовательность ритуальных священнодействий мессы в сжатом виде отражает земную жизнь и страсти Господни — то четко и ясно, то обиняками. При этом некоторые стадии частично накладываются одна на другую или настолько сближаются, что едва ли кому-то придет в голову рассуждать о сознательном, преднамеренном сближении. Скорее, нужно говорить о том, что месса в ходе своего исторического развития постепенно сделалась этакой уплотненной картиной, рисующей основные мгновения земной жизни Христа. Прежде всего (в молитвах «Benedictus qui venit» и «Supra quae») налицо предвосхищение и предвоображение пришествия Господа. Произнесение слов освящения соответствует инкарнации Логоса, но одновременно передает страсти и жертвенную смерть Христову, о которой снова вспоминают в обряде преломления. В молитве «Libera nos» подразумевается сошествие в ад, а в обрядах consignatio и commixtio — воскресение Христа.

337 Поскольку приносимый в жертву дар есть сам жертвователь, поскольку священник и паства самих себя предлагают в жертвенный дар и поскольку Христос есть одновременно жертвователь и жертвуемое, то налицо мистическое единство всех составляющих акта жертвоприношения[480]. Сочетание дара и тех, кто его подносит, в единой фигуре Христа намечено уже содержащимися в «Дидахе»[481] указаниями: corpus mysticum, или церковь, состоит из множества верующих подобно тому, как хлеб составлен из множества пшеничных зерен, а вино — из множества виноградин. Сверх того, мистическое Тело Христово двуполо, что символизируется двоичностью вина и хлеба[482]. Получается, что эти две субстанции — мужское вино и женский хлеб — обозначают также андрогинную природу мистического Христа.

338 Выходит, что месса в своем сущностном ядре содержит mysterium и чудо трансформации Божества, происходящие в человеческом мире, от очеловечения до конечного возвращения к своему бытию-в-себе-и-для-себя (An-und-fur-sich-Sein). Сам человек вовлекается в этот загадочный процесс в качестве служебного инструмента благодаря благочестию и самопожертвованию. Самоприношение Бога — добровольный акт любви, тогда как фактическое жертвоприношение оказывается, напротив, мучительной и кровавой кончиной от рук человека как instrumentaliter и ministerialiter (действие инструментальное и служебное)[483]. (Слова Incruente immolatur — «бескровная жертва» — относятся только к ритуалу, но не к символизируемому событию.) Ужас крестной смерти выступает неизбежной предпосылкой трансформации. Превращение есть, прежде всего, оживление субстанций, которые сами по себе мертвы, а также существенное их изменение — одухотворение, в соответствии с древним воззрением на пневму как на некую тонкоматериальную субстанцию. Это воззрение получает конкретное выражение в приобщении плоти и крови Христовым при причащении.

3. Параллели к трансформационной мистерии

А. Теокуало ацтеков

339 Хотя в сравнительной истории религий месса является единственной в своем роде, ее символическое содержание оказалось бы совершенно чуждым человеку, не уходи оно корнями в глубины человеческой психики. А поскольку дело обстоит именно так, мы вправе ожидать, что сумеем отыскать сходные символические образцы как в ранней духовной истории человечества, так и в современной ему языческой мысли. Как явствует из молитвы «Supra quae», в самом тексте евхаристической литургии имеются отсылки к ветхозаветным прообразам мессы; тем самым здесь налицо, пусть косвенная, связь с древней жертвенной символикой как таковой. Тогда ясно, что жертва Христа и причащение задевают некие сокровенные струны в человеческой душе, будучи отголосками первобытных человеческих жертвоприношений и ритуальной антропофагии. К сожалению, было бы неуместно глубоко вдаваться в обсуждение богатейшего этнологического материала по данному вопросу, поэтому я вынужденно ограничусь лишь упоминанием о царском жертвоприношении — ритуальном умерщвлении царя во имя плодородия его владений и процветания подданных, а также об обновлении или «оживлении» богов при помощи соответствующих человеческих жертвоприношений и о тотемных пиршествах, зачастую призванных воссоединить участников трапезы с жизненной силой предков. Уже этих упоминаний достаточно, чтобы понять, сколь глубоко символика мессы проникает в человеческую душу, пронизывая собой всю ее историю. Эти символы явно относятся к числу древнейших и наиболее важных религиозных представлений. Разумеется, сегодня подобные представления принято воспринимать с недоверием, причем этим грешат не только непосвященные, но и научные круги, где считается, что воззрения и обычаи такого рода были в тот или иной момент времени каким-то образом «изобретены», а затем включались в предания или служили примерами для подражания иным народам (якобы их вовсе не существовало исходно в большинстве тех мест, куда они были потом занесены указанным способом). Но всегда довольно рискованно делать какие-либо выводы о состоянии первобытного духа, отталкиваясь от современной, цивилизованной ментальности. Первобытное сознание эмпирически отличается от сознания человека наших дней сразу в нескольких крайне важных отношениях. Так, «изобретение» в первобытных обществах означает совершенно иное, нежели у нас, где одно новшество следует за другим. У первобытных людей жизнь течет привычно из поколения в поколение, ничего не меняется, не считая, быть может, языка, причем это вовсе не означает, что они «изобретают» какой-то новый язык. Их язык «живет» и потому постоянно меняется; это обстоятельство оказалось малоприятным открытием для многих лексикографов, изучающих примитивные языки. Точно так же никто никогда не «изобретал» сочного сленга, на котором говорят в Америке: этот сленг попросту «истекает» из темного материнского лона разговорного языка, обладающего несказанной, неисчерпаемой плодовитостью. Полагаю, что и религиозные обряды заодно с их символическим содержанием развивались, по-видимому, сходным образом из каких-то неведомых нам истоков — не только в одном месте, но в нескольких и в различные эпохи. Они возникали спонтанно из повсеместно распространенных предпосылок, связанных с самой человеческой природой, и никогда никем не «изобретались».

340 Поэтому не должно удивлять сходство с христианскими ритуалами тех обрядов, которые обнаруживаются там, где наверняка не ощущалось никакого влияния античной культуры. Я имею в виду обряды ацтеков, конкретно — обряд «теокуало», или «богоядение», описанный фраем Бернардино де Саагуном, который начал свою миссионерскую деятельность в землях ацтеков в 1529 году, через восемь лет после завоевания Мексики. Из раздавленных и размолотых семян колючего мака (Argemone mexicana) приготавливали тесто, а далее вылепливали тело бога Уицилопочтли:

На другое утро

приносили в жертву тело Уицилопочтли.

Умерщвлял его Кецалькоатль (жрец, представавший в образе божества).

Брал копье с кремневым наконечником,

Вонзал ему в сердце

На глазах (царя) Мотекуномы (Монтесумы. — Ред.) и хранителя божества,

с которым говорил Уицилопочтли,

являвшийся ему, а оный же приносил жертву.

Еще было четверо наставников молодых воинов,

И на глазах у всех умирал Уицилопочтли.

Когда он умер,

Разрезали его тело… теста.

Сердце причиталось Монтесуме;

Другие же части тела,

Служившие ему как бы костями,

Раздали всем, кто присутствовал.

Каждый год они ели это (тело).

Когда делили его промеж себя

Тело бога, из теста слепленное,

то доставалось всем по маленькому кусочку.

Молодые воины ели

И говорили, что едят бога,

а те, кто съедали его, звались «богохранителями»[484].

341 Идея божественного тела, его жертвоприношение в присутствии верховного жреца, которому представал сам бог, что-то ему говоривший, пронзание копьем и смерть бога, последующее ритуальное расчленение и поедание (communio) божественного тела по маленьким кусочкам — такие параллели просто невозможно пропустить, и они заставили испанских священников в те времена изрядно призадуматься.

342 В митраизме — религии, возникшей незадолго до христианства, — обнаруживается особая жертвенная символика, которой, должно быть, соответствовал свой ритуал — увы, ныне известный нам лишь по отрывочным надписям и изображениям на памятниках. В ритуале происходил transitus (переход в мир иной): Митра нес на себе быка, и жертвоприношение последнего обеспечивало плодородие следующего года; распространенное изображение жертвенного акта обрамлялось фигурами двух дадофоров (спутников и соратников), один из которых держал факел прямо, а другой — пламенем вниз; еще упоминалась трапеза, во время которой на стол клали помеченные крестом хлебцы; удалось найти колокольчики, по всей видимости, служившие той же цели (или близкой к ней), что и колокольцы на мессе. По своему содержанию митраистская жертва — это самопожертвование, ибо бык, воплощающий собой мироздание, первоначально считался тождественным Митре. Не исключено, что именно, этим можно объяснить искаженное мукой выражение лица тавроктона[485], напоминающее выражение лица Распятого на картине Гвидо Рени. Митраистский transitus как мотив соответствует Крестному пути Христа, а трансформация жертвенного животного равнозначна воскрешению христианского Бога в пище и питье. Представление о жертвенном акте, то есть тавроктонии, сходно с картиной распятия Христа между двумя разбойниками, один из которых возносится на небеса, а другой отправляется в преисподнюю.

343 Пускай митраистский культ — лишь одна из множества разнообразных параллелей к христианскому таинству, которые можно почерпнуть из культовых легенд и обрядов, связанных с различными ближневосточными божествами, которые умирали во цвете лет, оплакивались и воскресали, но этих немногих замечаний должно быть вполне достаточно. Любой человек, сколько-нибудь знакомый с этими религиями, ничуть не усомнится в наличии глубокого родства между этими символическими типами и идеями[486]. На заре христианства и во времена ранней церкви язычество было насыщено подобными представлениями и философскими спекуляциями, от них отталкивавшимися; таковы были основания для развития мышления и визионерства гностической философии.

Б. Видения Зосимы

344 Характерным представителем гностической школы можно считать Зосиму Панополитанского, натурфилософа и алхимика III столетия нашей эры, сочинения которого сохранились, пусть и в поврежденном виде, в фундаментальном алхимическом своде Codex Marcianus. Они были напечатаны Марселеном Бертло в его «Collection des anciens alchimistes grecs» (1887). В различных местах своих трактатов[487] Зосима излагал содержание нескольких видений; скорее всего, перед нами варианты одного и того же сновидения[488]. Безусловно, Зосима был гностиком-язычником — точнее, как следует из знаменитого отрывка о кратире[489], — поклонником Поймандра, следовательно, герметистом. Конечно, алхимическая литература изобилует иносказаниями, но лично я поостерегся бы причислять к ним пересказ сновидений Зосимы. Всякий, кому знаком язык алхимии, без труда опознает в этих иносказаниях лишь аллегории распространенных знаний. Как правило, мы легко различаем за театральными масками аллегорических фигур и действий те субстанции и процедуры, которые умышленно и нарочито пытались затемнить. Ничего подобного в видениях Зосимы нет. Поначалу даже отчасти удивляют алхимические толкования, которые приводит сам Зосима, утверждая, что сновидение и все многокрасочное действо вокруг него попросту иллюстрируют способ изготовления «божественной воды». Далее, всякое иносказание есть замкнутое в себе целое, тогда как наше видение, подобно подлинному сну, множит, расширяет и уточняет одну и ту же тему. Насколько вообще можно судить о природе этих видений, мне кажется правдоподобным, что уже в оригинальном тексте некие плоды творческих размышлений объединились вокруг ядра некоего исходного сновидения и тесно с ним переплелись. О том, что указанные размышления действительно имели место, мы догадываемся по фрагментам, сопровождающим видения в качестве комментариев. Из опыта нам известно, что подобные размышления нередко бывают яркими и живописными, как если бы сон продолжался наяву, на более близком к сознанию уровне. Руланд в своем «Лексиконе алхимии», изданном в 1612 году во Франкфурте, определял размышления, которые, как известно, играли в алхимии значимую роль, как «colloquium internum cum aliquo alio, qui tamen non videtur» («внутреннюю беседу с кем-то другим, коего, однако же, не видно»), — то есть с Богом, с самим собой или же с proprio angelo bono, собственным добрым ангелом[490]. Последний же — не что иное, как смягченная и назойливая форма паредра (заместителя), spiritus familiaris (духа-фамильяра, подручного духа) древней алхимии — духа, часто выступавшего как демон той или иной планеты; его заклинали и призывали посредством магии. Едва ли можно сомневаться в том, что в основе подобных магических практик изначально лежали подлинные визионерские впечатления. В конечном счете видение — это сон, прорвавшийся в явь. По многочисленным свидетельствам, датируемым разными эпохами, мы знаем, что алхимиков в ходе их творческих изысканий посещали видения самого разного рода[491], а иногда даже возникала угроза впасть в безумие[492]. Посему видения Зосимы вовсе не стоят особняком среди алхимических переживаний и вполне обыденны в этом отношении; а вот в содержательном выражении это, пожалуй, одно из наиболее значительных автобиографических свидетельств, оставленных нам алхимиками.

345 Приведу ниже содержание первого видения, которое исчерпывающим образом было рассмотрено в другой работе[493].

«Сказав сие, я уснул и узрел во сне жреца, жертву приносящего, что стоял предо мною на высоком алтаре, подобном чаше. Полтора десятка ступеней вели наверх к алтарю. Там стоял жрец, и некий голос с высот рек: „Се, свершил я нисхождение по пятнадцати ступеням тьмы и свершил я восхождение по пятнадцати ступеням света. Обновляет же меня жертвоприносящий жрец, ибо плотность тела отбросил он, и был я принудительно освящен, а ныне в совершенстве предстал как дух“. Внемля гласу того, кто стоял на алтаре, я задал ему вопрос, желая узнать, кто он. Он же ответствовал мне голосом прекрасным и такими словами: „Я Ион, жрец святилищ сокровеннейших, коий подвергает себя казни невыносимой. Ибо явился некто на рассвете в спешке великой и одолел меня, мечом пронзил и на части разрубил, но так, что сохранился состав согласия моего. Содрал он кожу с головы моей своим мечом, коим владел умело, и опять сложил кости с кусками плоти, и сожигал огнем из руки своей, доколе я не научился, переменяя тело, быть духом. Вот это и есть моя казнь невыносимая“. Не успел он договорить (а я силой убеждал его держать предо мною речь), как налились вдруг его глаза кровью, и изблевал он собственную плоть, и увидел я, как превратился он в какого-то крохотного человечка[494], утратив часть самого себя, и разодрал свою плоть собственными зубами, и погрузился в самого себя».

346 В этих видениях иерей (жрец) предстает в разных обличьях. Первоначально он разделяется на иерея и иерурга (кому вверено исполнение жертвоприношения). Но далее две эти фигуры сливаются в одну, поскольку обоим уготована общая участь. Жрец добровольно подвергает себя казни, которая должна его преобразить. Но также он приносится в жертву собой-жертвователем: его пронзают или обезглавливают мечом и ритуально расчленяют[495]. Δείπνον здесь состоит в том, что он разрывает самого себя зубами и пожирает, а θυσία проявляется в сжигании жертвенной плоти на алтаре.

347 Он иерей постольку, поскольку руководит всем ритуалом жертвоприношения, а также управляет людьми, которые преображаются в ходе θυσία. Сам он называет себя повелителем духов (Waechter der Geister). Также он ведом как «медный человек» и ξυρουργός (цирюльник). Упоминание о «медном» или «свинцовом» человеке указывает на связь с духами металлов, или планетарными духами, которые тоже принимают участие в жертвенной драме. Нетрудно догадаться, что здесь подразумеваются πάρεδροι, призываемые магическими заклинаниями, о чем свидетельствует замечание самого Зосимы, который, напомню, «силой принуждал» жреца продолжать беседу. Планетарные духи — это старые олимпийские боги, окончательно «изгнанные» лишь в восемнадцатом столетии от Рождества Христова: они превратились в «духов металлов», или, скорее, приняли новое обличье: ведь именно тогда, благодаря французскому Просвещению, вновь открыто заявило о себе язычество.

348 Некоторое удивление вызывает слово «цирюльник», поскольку никто как будто не рассуждает о бритье или стрижке; правда, в видениях упоминается скальпирование, и в нашем контексте оно должно быть напрямую связано с античными ритуалами свежевания и их магическим значением[496]. Можно указать, для примера, на заживо освежеванного Марсия[497], который выступает очевидной параллелью сыну и возлюбленному Кибелы, Аттису, умирающему и воскресающему божеству. В одном древнегреческом обряде из Аттики, призванном обеспечить плодородие, предназначенного в жертву быка свежевали, а шкуру набивали соломой и ставили затем в поле. Геродот (IV, 60–62) перечисляет скифские обряды свежевания, особо отмечая скальпирование (64). Вообще, свежевание обозначает трансформацию от худшего состояния к лучшему, следовательно, служит обновлению и возрождению. Лучшие тому примеры можно найти в верованиях древней Мексики. Скажем, для обновления богини луны майя обезглавливали молодую женщину и сдирали с нее кожу, а далее закутывали в эту кожу молодого воина, который изображал восставшую заново богиню. Прообразом этого обновления выступает линька змей, ежегодно сбрасывающих свою старую кожу. В нашем случае кожа снимается только с головы: это, скорее всего, объясняется лежащим в основании видения стремлением к духовному преображению. Бритье головы с давних пор связывалось с освящением, то есть с духовным превращением или инициацией. Жрецы Исиды брились наголо, а монашеская тонзура, как известно, в ходу и сегодня. Понимание бритья как «симптома» преображения возможно объяснить древним представлением, будто преображенный человек (неофит, quasimodogenitus — как новорожденный) подобен новорожденному ребенку, чья головка лишена волос. В одном первобытном мифе герой теряет все волосы из-за инкубации — пребывания во чреве морского чудовища, внутри которого царил зной (поистине «чудовищный»)[498]. Обычай выбривать тонзуру, восходящий к этим древним представлениям, предполагает, разумеется, наличие цирюльников, помогавших в подготовке к обрядам[499]. Любопытно натолкнуться на упоминание о цирюльнике в знаменитой «мистерии» — «Химической свадьбе»[500] (1616): герой вступает в некий таинственный замок и подвергается нападению со стороны незримых брадобреев, которые выбривают ему нечто вроде тонзуры[501]. Тут, как мы видим, бритье снова сопровождает инициацию и процесс преображения[502].

349 В череде видений встречается стоящий особняком вариант: дракона умерщвляют и приносят в жертву таким же способом, как и жреца. Следовательно, дракон тождественен жрецу; это заставляет нас вспомнить многочисленные средневековые изображения Распятия, не обязательно алхимические, на которых место Христа на кресте занимает змей (ср. уподобление Христа змею Моисея[503]).

350 Заслуживает внимания то обстоятельство, что жрец именуется свинцовым гомункулом, который не кто иной, как дух свинца, или планетный дух Сатурна. Во времена Зосимы Сатурн считался иудейским богом — должно быть, из-за почитания иудеями субботы, Сатурнова дня[504], а также на основании гностической параллели между Сатурном и верховным архонтом Иалдабаофом («Дитя хаоса»[505]): последний, будучи λεοντοειδής (львиноликим), может быть сопоставлен с Ваалом, Кроносом и Сатурном. Позднейшее арабское прозвище Зосимы — ал-Ибри («еврей») — отнюдь не доказывает, что он сам был иудеем, но из его сочинений все-таки явствует знакомство с иудейскими традициями[506]. Параллель между иудейским богом и Сатурном чрезвычайно важна для алхимической идеи о превращении Бога Ветхого Завета в Бога Нового Завета. Алхимики, что вполне естественно, придавали большое значение Сатурну[507], ибо тот был наиболее отдаленной планетой, верховным архонтом (харраниты[508] именовали его «Primas») и демиургом Иалдабаофом[509], а также выступал как spiritus niger (черный дух), заточенный во тьме материи, как божество или часть божества, поглощенное собственным творением. Это темный бог, который возвращается посредством мистерии алхимического превращения к своему первоначальному светлому состоянию. В Aurora Consurgens (1-я часть) говорится: «Beatus homo qui invenerit hanc scientiam et cui affluit providentia Saturni („Блажен тот, кто науку сию обрел и к кому премудрость Сатурнова притекает“)[510].

351 Позднейшая алхимия наряду с ритуальным драконоубийством говорила об умерщвлении льва — через отсечение ему всех четырех лап. Лев, подобно дракону, пожирал сам себя[511].

352 Само видение дает понять, что главной целью процесса трансформации является одухотворение жертвоприносящего жреца, который должен сделаться пневмой. Еще сообщается, что он мог бы „превратить тела в кровь, сделать глаза зрячими и заставить мертвых воскреснуть“. Ниже прославляемый жрец предстает сверкающим белизной, точно полуденное солнце.

353 По видениям ясно, что жертвующий и жертвуемое — одно и то же. Эта идея единства prima и ultima materia, избавителя и избавляемого, пронизывает все алхимические сочинения. „Unus est lapis, una medicina, unum vas, unum regimen, unaque dispositio“ („Един камень, едино снадобье, един сосуд, едино управление, един распорядок“) — гласит заповедь на загадочном языке алхимии[512]. Вот ключевая формула. В греческой алхимии та же мысль выражалась формулой ἕν τὸ πᾶν („во всем“). Символом выступал Уроборос, змей, пожирающий самого себя. В нашем видении его место занимает жертвующий жрец, который пожирает самого себя как жертвуемого. Вспоминаются здесь слова Иоанна Златоуста о том, что при Евхаристии Христос пьет собственную кровь. Значит, можно добавить, одновременно Он и ест собственную плоть. Жуткая трапеза из сновидения Зосимы напоминает оргиастические пиршества дионисийского культа, когда жертвенных животных разрывали на части голыми руками. Эти животные символизировали самого Диониса Загрея, разорванного титанами, а из его останков восставал к жизни νέος Διόνυσος[513].

354 Мы узнаем от Зосимы, что его видение отражает или поясняет „изготовление вод“[514]. Сами видения показывают лишь превращение жреца в пневму. На языке алхимиков пневма и вода, впрочем, суть синонимы[515], как и в языке ранних христиан, для которых вода была spiritus veritatis (духом истины). В „Книге Кратета“[516] говорится: „Ты вынуждаешь тела разжижаться, дабы они смешивались и становились однородной жидкостью, каковая затем зовется божественной водой“[517]. Этот отрывок соответствует тексту Зосимы, где сказано, что жрец мог бы „превращать тела в кровь“. Для алхимиков вода и кровь были равнозначны. Это превращение подобно solutio (растворению) или liquefactio (разжижению), которое есть одновременно sublimatio (обезвоживание), поскольку вода есть также и огонь: „Item ignis… est aqua et ignis noster est ignis et non ignis“ („Ибо огонь… есть вода, и наш огонь есть огонь без огня“). Об aqua nostra сказано, что она ignea (огненная)»[518].

355 Secretus ignis nostrae philosophiae («Тайный огонь философии нашей») считался nostra aqua mystica («нашей мистической водой»)[519], а aqua permanens (вечная вода) признавалась formae ignea verae aquae (формой истинной огненной воды). Aqua permanens, греческая ὕδωρ θεῖον (божественная вода) греков обозначает также spiritualis sanguis (кровь духовную)[520] и отождествляется с кровью и водой, истекшими из раны в боку у Христа. Алхимик Генрих Кунрат говорит об этой воде так: «Се, откроется тебе поток исцеляющий, из сердца Сына мира великого истекающий». Это вода, «кою дарует нам Сын мира великого, истекающая из плоти и сердца его, дабы сделаться истинной и природной Aqua Vitae (живой водой)»[521]. Жертва Христова источает духовную воду благодати и истины, а жертвоприношение из видения Зосимы приносит некую «божественную воду». В древнем тексте под названием «Исида — Гору»[522] упоминается об этой воде: наполненный ею сосуд приносит Исиде-прорицательнице ангел Амнаил. Поскольку Зосима, по всей видимости, был приверженцем секты Поймандра, следует обратить внимание и на кратер, который Бог наполняет нусом для тех, кто жаждет ἔννοια[523]. Однако нус тождественен алхимическому Меркурию, что явствует из приводимого Зосимой изречения легендарного алхимика Останеса: «Ступай к потокам Нильским, и обретешь там камень, что наделен духом. Возьми его и раздели, вложи руку в недра его и извлеки сердце его, ибо в сердце заключена его душа». Комментируя эту цитату, Зосима говорит, что под наличием духа следует понимать exhydrargyrosis, то есть возгонку ртути[524].

356 В первые века христианской эры слова Nous и Pneuma употреблялись promiscue, неразличаемо, и одно с легкостью могло подменять другое. Кроме того, связь Меркурия с духом уже и тогда признавалась стародавним астрологическим фактом. Подобно Гермесу, Меркурий (или планетарный дух Меркурий) считался богом откровения, который раскрывает адептам тайны Искусства. В трактате Liber Platonis Quartorum, тексте харранитского происхождения (поэтому датироваться он должен не позднее десятого столетия) о Меркурии сказано: «Ipse enim aperit clausiones operum cum ingenio et intellectu suo» («Ведь гением своим и разумением отпирает он замкнутые задачи делания»)[525]. Еще он — «душа тел», anima vitalis[526]; Руланд называл его «духом, что стал землей»[527]. Это дух, проникающий в глубины телесного мира и его преображающий. Наряду с Нусом, он символизируется змеем. У Михаэля Майера он указует путь к земному раю[528]. Его отождествляли с Гермесом Трисмегистом[529]. Другие его имена — «Посредник»[530] и Первочеловек, «гермафродитический Адам»[531]. Из многочисленных текстов ясно, что Меркурий — одновременно вода и огонь, а обе субстанции характеризуют природу духа[532].

357 Умерщвление мечом — это мотив, который часто встречается в алхимических трактатах. Меч может рассекать «философское яйцо», пронзать «царя», им разрубают на части дракона или corpus, представляемое как человеческое тело с отрубленными головой и конечностями[533]. Мечом отсекают и лапы льву, о котором говорилось выше. Алхимический меч обеспечивает solutio или separatio elementorum (растворение, разделение элементов), восстанавливая изначальное состояние хаоса, вследствие чего появляется возможность создать новое, более совершенное тело посредством нового impressio formae или imaginatio (запечатления формы или воображения]. Вот почему меч occidit et vivificat (убивает и оживляет); то же самое утверждается о свойствах aqua permanens sive mercurialis (воде вечной, или меркуриевой). Меркурий — податель жизни и разрушитель старой формы. В церковной символике меч, который исходит из уст апокалиптического Сына человеческого, есть, согласно посланию к Евреям[534], Логос, Слово Божие, то бишь сам Христос. Конечно, это подобие не ускользнуло от внимания алхимиков, которые издавна подбирали способы выразить свои фантазии. И Меркурий был для них посредником и спасителем, сыном макрокосма (filius macrocosmi), в противоположность Христу как filius microcosmi[535], был их разрешителем и разделителем. Значит, он сходен с мечом, как «дух проникающий» (penetrabilior ancipiti gladio — «проникающий глубже двуострого меча»). Герхард Дорн, алхимик шестнадцатого столетия, заявлял, что в дольнем мире меч превратился в Христа, нашего Спасителя, и уточнял после этого:

«После долгого перерыва Deus Optimus Maximus опустился в сокровеннейшую глубину своих тайн и решил из любви и сострадания, а также настояниям справедливости повинуясь, изъять меч гнева из рук ангельских. Повесив сей меч на древо, дал он ангелу вместо него золотой трезубец, и так гнев Господень преобразился в любовь… Сочетались мир и справедливость, и обильнее потекла сверху вода благодати, орошая ныне собой весь свет»[536].

358 Этот отрывок, составивший бы честь таким авторам, как Рабан Мавр или Гонорий Августодунский, на самом деле помещается в контекст, который проливает свет на некоторые эзотерические доктрины алхимии, а именно, на беседы между Animus, Anima и Corpus. Мы узнаем, что София, она же Sapientia, Scientia или Philosophia алхимиков есть лоно, de cuius fonte scaturiunt aquae («из источника которой воды хлещут»). Эта Мудрость — пламенный и сокрытый в материи Нус, serpens mercurialis (змей меркурианский) или humidum radicale (исходная влага), проявляющаяся как viventis aquae fluvius de montis apice (поток воды живой с вершины горной)[537]. Это вода благодати, aqua permanens и divina, «орошающая собой весь свет». Мнимое превращение ветхозаветного Бога в новозаветного есть в действительности превращение Deus absconditus (потаенного Бога): natura abscondita (потаенная природа) становится medicina catholica (всеобщее лекарство) алхимической мудрости[538].

359 Разделяющая и рассекающая функция меча, столь важная для алхимии, уже предвоображалась в огненном клинке ангела, который преградил нашим прародителям доступ в рай, что следует из приведенного выше текста Дорна (angelo gladium irae eripere!). Мотив разделения мечом встречается также в гнозисе офитов[539]: дольний мир окружен кольцом огня, которое облегает и рай, но при этом рай и кольцо разделены «огненным мечом»[540]. Значимое разъяснение образа огненного меча можно найти у Симона Волхва[541]: имеется некая нетленная сущность, потенциально присутствующая в каждом человеке: божественная пневма, «расположенная вверху и внизу в потоке вод». Об этой пневме Симон говорит: «Я и ты, ты предо мною, я после тебя». Это сила, которая «сама себя порождает и сама себя взращивает; собственная мать, сестра, невеста, дочь, собственные сын, мать, отец; единство, корень всего сущего». Будучи основой бытия, эта сила выступает творческой страстью, что исходит из огненного источника. Огонь соотносится с кровью, которая «создана теплой и красноватой наподобие огня». В мужчине кровь превращается в семя, в женщине — в молоко. Данное превращение толкуется как «пылающий меч, что обращается во все стороны, оберегая древо жизни». Принцип, воплощенный в семени и молоке, становится отцом и матерью. Древо жизни охраняется вращающимся огненным мечом, который представляет собой самопорождаемую «седьмую силу»: «Ибо, перестань меч огненный вращаться, сие прекрасное древо было бы уничтожено и погибло бы безвозвратно; он же становится семенем и молоком, а потому тот, кто в зародыше обретается в них, сможет, когда присовокупятся Логос и место Господне, где Логос порождается, достичь полной стати, начав с мельчайшей искорки, и взрастать, обретая силу беспредельную и тлену не подверженную, равно и подобно вековечному Зону, каковой не претерпевает более никаких изменений, в неизмеримой вечности»[542]. Из этих примечательных высказываний Ипполита об учении Симона Волхва ясно видно, что меч куда больше простого орудия рассечения: это отдельная сила, которая «вращается» и преображается — из мельчайшего в величайшее, из воды, огня и крови в беспредельный Эон. Здесь подразумевается превращение жизненного духа, наличествующего у человека, в нечто божественное. Природное существо становится божественной пневмой, как и в видении Зосимы. Творческая животворящей пневмы, подлинная субстанция трансформации, в описании Симона до малейших подробностей соответствует описаниям латинянами[543] Уробороса, или serpens mercurialis. Уроборос тоже — собственный отец, мать, сын и дочь, сам себе брат и сестра, причем с «древнейших времен и до самого заката алхимии»[544]. Он сам себя порождает и приносит в жертву, выступает орудием собственного жертвоприношения, являясь символом мертвой и возрождающей воды[545].

360 Вдобавок учение Симона оказывается полезным и для прояснения вышеприведенного текста Дорна, где меч гнева превращается в Христа и обретает божественность. Не отыщись сочинения (Philosophoumena — «Обличение на все ереси») Ипполита на Афонской горе лишь в девятнадцатом столетии, мы почти наверняка заподозрили бы, что Дорн к ним обращался. Однако в алхимии найдется множество других символов, происхождение которых настолько неясно, что трудно определить, почерпнуты ли они из предания или из изучения ересиологии — а то и вовсе испытали спонтанное возрождение[546].

361 Меч как «надлежащее» орудие жертвоприношения встречается также в старинном трактате «Consilium Coniugii de Massa Solis et Lunae», где говорится: «Oportet enim utrumque occidi gladio proprio» («Обое должны быть убиты их собственным мечом», слово «обое» подразумевает Солнце и Луну)[547]. В еще более древнем (датируемом, вероятно, одиннадцатым столетием) «Tractatus Micreris»[548] приводится изречение Останеса с упоминанием «меча огненного»: «Astanus maximus ait: Accipe ovum et igneo percute gladio, eiusque animam a corpore sequestra» («Великий Астанус говорит: „Возьми яйцо, пронзи его мечом огненным и отдели душу его от тела“»)[549]. Здесь меч отделяет друг от друга тело и душу, что соответствует разделению неба и земли, огненного кольца и рая, рая и человеческих прародителей. В не менее древнем трактате «Allegoriae Sapientum supra Librum Turbae» встречается описание ритуала жертвоприношения: «Item accipe volatile, et priva capite igneo gladio deinde pennis denuda, et artus separa, et supra carbones coque, quousque unus color fiat» («Возьми тварь летучую и отсеки ей мечом огненным голову, затем выщипли перья, отдели члены и вари на углях до тех пор, пока не сделается цвет единым»). Налицо обезглавливание огненным мечом, «бритье», точнее, «ощипывание» и варка. Петух, который, по всей видимости, имеется здесь в виду, называется попросту volatile, летучей тварью, крылатым созданием, как и spiritus; однако очевидно, что дух еще пленен естеством и несовершенен, что он нуждается в улучшении. В древнем трактате под похожим названием «Allegoriae super Librum Turbae»[550] приводятся некие дополнительные сведения: «Matrem ‹materia prima› mortifica, manus eius et pedes abscindens» («Мать умертви, руки и ноги ей отруби»); «Viperam sume… priva earn capite et cauda» («Возьми гадюку, отсеки ей голову и хвост»); «Recipe Gallum… vivum plumis priva» («Возьми петуха, ощипай его заживо»); «Accipe hominem, tonde eum, et trahe super lapidem» («Возьми человека, побрей его и растяни на камне, пока тело его не умрет»); «Accipe vitrum cum sponso et sponsa, et proiice eos in fornacem, et fac assare per tres dies, et tune erunt duo in came una» («Возьми сосуд стеклянный с женихом и невестой, брось их в печь, поджаривай три дня, и тогда станут двое плотью единой»); «Accipe ilium album hominem de vase…» («Возьми белого человека из сосуда»)[551].

362 Пожалуй, мы вправе предположить, что все эти предписания суть наставления в совершении магических жертвоприношений, похожие на те, что даются в греческих магических папирусах[552]. Для примера последних приведу один рецепт из Papyrus Mimaut[553]: «Возьми кота и преврати в Осириса (ἀποθέωσις = жертвоприношение. — Авт.), (погрузив) тело его в воду. И когда начнешь удушать его, говори ему в спину». Другой пример из того же папируса: «Возьми удода, вырви сердце его, пронзи его тростинкой, разрежь на куски и брось в мед аттический…»

363 В действительности подобные жертвоприношения предпринимались с целью призвать паредра, или spiritus familiaris. (Тот же Мефистофель — familiaris Фауста!). О применении схожих заклинаний алхимиками (по крайней мере, о том, что эта практика была в ходу), свидетельствует «Platonis Liber Quartorum»[554], где упоминаются oblationes et sacrificia (подношения и жертвы) планетарным духам. Более глубокой мне представляется мысль, изложенная в другом тексте. Там подчеркивается, что «сосуд» должен быть круглым, в подражание небосводу и черепу, «верхнему и нижнему». Творящий действует как тот, кто «преобразует твердь небесную и череп человеческий» (testa capitis). Круглая форма «проста», и эта простота служит залогом успеха. Все проецируется из «черепа», из «головного элемента человека» (videlicet capitis elementi hominis)[555].

364 Обоснованно задаться вопросом, насколько буквально следует понимать этот рецепт, и в данном отношении поучительной мне видится история из харранитской книги «Гхайа ал-хаким»[556].

365 Яковитский[557] патриарх Дионисий I записал в своей «Хронике», что в 765 году некий человек, призванный к жертвоприношению, настолько перепугался при виде окровавленной головы своего предшественника, что ударился в бега и подал Аббасу, правителю Месопотамии, жалобу на харранских жрецов, которых сурово наказали. А в 830 году халиф Мамун, обращаясь к харранским посланникам, заметил: «Вы наверняка те самые люди с головами, которых усмирял мой отец Рашид». Если следовать изложению «Гхайа», в качестве будущей жертвы харраниты намечали светловолосых мужчин с темно-голубыми глазами. Таких заманивали в помещение в храме и погружали в чан, наполненный сезамовым маслом. Над поверхностью торчала только голова, и в таком положении жертва оставалась сорок дней, причем кормили несчастного лишь винными ягодами, смоченными в сезамовом масле, а воды не давали ни капли. В результате такого обращения его тело истощалось и становилось мягким как воск. Пленника регулярно окуривали благовониями и произносили над ним всевозможные магические заклинания. В итоге же ему отрывали голову у первого шейного позвонка, а тело продолжало пребывать в чане с маслом. Далее голову оборачивали хлопком и ставили в специальную нишу — на пепел от сожженных олив. Ее снова окуривали благовониями, после чего голова могла якобы предсказывать засухи и урожаи, смену династий и иные грядущие события. Глаза ее будто бы могли видеть, хотя веки не шевелились. Голова открывала людям их самые сокровенные мысли, а еще ей задавали научные и технические вопросы[558].

366 В позднейшие времена настоящая человеческая голова, безусловно, могла подменяться и подменялась, по всей видимости, поддельной, однако сама суть этой церемонии, особенно если сопоставить ее с приведенным выше отрывком из «Liber Quartorum», как будто указывает на изначально человеческие жертвоприношения. Впрочем, представление о таинственной голове значительно старше харранитской веры. Уже у Зосимы философы именуются «чадами золотой головы», а также встречается так называемый «круглый элемент», который Зосима обозначал греческой буквой омега. () Этот символ вполне можно истолковать как голову, поскольку и в «Liber Quartorum» круглый сосуд отождествлялся с головой. Помимо этого Зосима несколько раз упоминал «наибелейший камень, в голове пребывающий» (τὸν πάνυ λευχότατον λίθον τὸν ἐγκέφαλоν)[559]. Не исключено, что все эти идеи восходят к отрубленной голове Осириса — голове, пересекающей море и потому связываемой с концепцией воскрешения. В позднейшей алхимии «голова Осириса» также играла заметную роль.

367 В этой связи заслуживает упоминания легенда о Герберте Реймсском (ум. 1003), впоследствии папе Сильвестре II: якобы он владел некоей золотой головой, служившей ему в качестве оракула. Герберт принадлежал к числу величайших ученых своего времени; его трудами, в частности, распространялись в Европе арабские научные сочинения[560]. Возможно ли, чтобы первый перевод харранитской по происхождению книги «Liber Quartorum» выполнил именно он? К сожалению, у нас мало надежд убедительно это доказать.

368 Уже высказывалось предположение, что харранитская голова-оракул может быть связана с терафимами древнееврейской традиции. По толкованиям раввинов, исходно терафимы были либо отрубленными человеческими головами (черепами), либо подделками такого рода[561]. Терафимов держали в доме как своего рода пенатов (это «множественные» божества-хранители, подобно ларам и кабирам). Что это были именно головы, утверждают на основании отрывка из Первой книги Царств[562], где рассказывается, как Мелхола, жена Давида, подложила терафима в постель мужа, чтобы обмануть посланцев Саула: «…взяла статую и положила на постель, а в изголовье ее положила козью кожу, и покрыла одеждою». Изголовье из козьей кожи — место довольно темное с языковой точки зрения, звучали даже заявления, что терафимами называли козлов! Но это выражение может означать и какую-то плетенку из козьего волоса, вроде парика, и такое толкование лучше согласуется с представлением о лежащем в постели человеке. Тут можно привести другое свидетельство, позаимствованное из собрания мидрашей двенадцатого столетия (см. «Иудейские предания» Миши Бен-Гуриона[563]). Текст гласит:

«Терафимы были идолами, а делались они так. Мужчине, который признавался первенцем в семье, отрубали голову и вырывали на ней все волосы. Затем голову посыпали солью и помазывали елеем. После этого брали небольшую медную или золотую табличку, писали на ней имя идола и клали отрубленной голове под язык. Голову выставляли в особом помещении, возжигали перед ней свечи и поклонялись. Если кто-либо падал перед ней на колени, голова начинала вещать и отвечала на все задаваемые ей вопросы»[564].

369 Это очевидная параллель к харранитскому ритуалу отрубленной головы. Выдирание волос при изготовлении терафима представляется немаловажным, это явная отсылка к скальпированию или бритью, то есть к мистерии возрождения. Кажется возможным, что в более поздние времена при отправлении того или иного обряда обновления лысый череп прикрывали каким-нибудь париком: нечто подобное сообщается о древних египтянах.

370 Можно почти не сомневаться, что эта магическая процедура имеет первобытное происхождение. Ниже я привожу фактический материал, которым обязан южноафриканскому писателю Лоренсу ван дер Посту.

Племя, о котором пойдет речь, — побочная ветвь великого народа свази, говорящего на языках банту. Когда несколько лет назад умер старый вождь, ему наследовал сын, молодой человек, обладавший слабым характером. Очень скоро он выказал себя никудышным правителем, и его дядья созвали совет старейшин племени. На совете решили, что необходимо сделать что-нибудь, чтобы добавить сил вождю, и обратились за советом к заклинателям. Те принялись лечить вождя, но их старания не возымели успеха. На втором совете старейшин было решено потребовать от заклинателей дать вождю самое сильное «снадобье», поскольку ситуация становилась отчаянной, а авторитет и престиж правителя стремительно падали.

Заклинатели взялись за дело. Источником материала для изготовления «снадобья» был избран некий двенадцатилетний юноша, сводный брат вождя. Однажды вечером один из колдунов пришел на пастбище, где юноша присматривал за скотиной, и завязал беседу. Затем он насыпал себе на ладонь немного порошка из бывшего при нем рога и через тростинку вдул этот порошок в уши и нос юноше. Очевидец рассказывал мне, что юноша сразу начал шататься как пьяный и упал наземь, содрогаясь всем телом. Его отнесли в реке и привязали к корням росшего на берегу дерева. Вокруг посыпали тем же порошком, а колдун приговаривал: «Этот человек впредь не будет питаться ничем, кроме земли и кореньев». Юноша оставался в русле реки девять месяцев. Поговаривали, что для него соорудили клетку, в которой его часами держали, погрузив клетку в реку, чтобы вода омывала тело и отбеливала кожу. Еще рассказывали, что видели, как он ползает в реке на четвереньках. Но все были так напуганы, что никто не отваживался приближаться к юноше, за исключением лиц, отвечавших за исполнение обряда, хотя в каких-нибудь ста ярдах от того места находилась миссионерская школа. Все единодушно признавали, что по истечении девяти месяцев юноша, прежде упитанный и здоровый, стал похож на зверя, а кожа его побелела. Одна женщина рассказывала: «Глаза у него были белыми, и тело было белым, как белая бумага».

В тот день, когда юношу должны были умертвить, в крааль вождя призвали старого заклинателя. Ему поручили посоветоваться с духами предков. Он отправился в крааль для скота, где завел беседу с духами. Затем выбрал одно животное, зарезал его и вернулся в хижину вождя. Там ему передали останки убитого юноши: сначала голову — в особом мешочке, — далее большие пальцы руки и ноги. Заклинатель отрезал нос, уши и губы убитого, смешал их со «снадобьем» и стал варить все это в надтреснутом глиняном горшке над огнем. По обе стороны горшка он воткнул в землю по копью. Все присутствующие — двенадцать человек, считая слабого вождя, — склонились над горшком и начали глубоко вдыхать поднимавшийся пар, обмакивать в варево пальцы и их облизывать. Так поступили все, кроме матери убитого юноши, которая также присутствовала. Она вдыхала пар вместе с другими, но макать пальцы в варево отказалась. Из останков убитого юноши старый заклинатель приготовил так называемый «хлеб» для удобрения посевов.

371 Данный колдовской обряд не относится к «мистериям головы» как таковым, однако в нем обнаруживается кое-что общее с упоминавшимися выше магическими церемониями. Благодаря длительному погружению в воду тело жертвы доводится до истощения и трансформируется. Жертву убивают, а важные части головы служат главными ингредиентами «укрепляющего» снадобья для вождя и его ближайшего окружения. Тело жертвы перерабатывается в некий символический «хлеб», который, в свою очередь, мыслится как «укрепляющее снадобье» для посевов племени. Весь обряд в целом представляет собой трансформационный процесс, этакое новое рождение после девятимесячной инкубации в воде. Лоренс ван дер Пост полагает, что цель «отбеливания»[565] заключается в присвоении маны белого человека, обладающего политической властью. Я согласен с этой точкой зрения, но добавлю, что много где раскраска белой глиной означает превращение в духов-предков; неофиты в стране нанди (Кения) «становятся незримыми», перемещаясь в переносных конических хижинах из травы и так демонстрируют свою незримость.

372 Почитание черепа широко распространено среди примитивных народов. В Меланезии и Полинезии почитаются главным образом черепа предков: через них происходит общение с духами или они служат божествами-покровителями, как, например, голова Осириса в Египте. Черепа также играют заметную роль в качестве священных реликвий. Мы далеко уклонились бы от нашего предмета, углубляясь в первобытный культ черепа, поэтому я отсылаю читателя к существующей на сей счет литературе[566]. Отмечу лишь, что отрезанные уши, нос и губы могут обозначать (по принципу pars pro toto — части как целого) голову целиком, и тому известно множество примеров. Точно так же голова или ее части (мозг!) могут употребляться в качестве магической пищи или средства для повышения плодородия земли.

373 Для алхимической традиции особое значение имеет тот факт, что представление о пророчествующей голове было распространено в Греции. Так, Элиан рассказывал[567], что царь Клеомен Спартанский хранил голову своего друга Архонида в горшке с медом и советовался с нею как с оракулом. То же самое приписывали голове Орфея. Онианс[568] верно подмечает, что в эпоху, когда сознание отождествлялось с θυµός (дыханием) и φρένες (легкими), помещалось в груди или в сердце, — в ту пору современному «бессознательному» соответствовала помещавшаяся в голове ψυχή (psyche, душа). Вот почему столь удачным оказалось выражение Пиндара, который назвал душу αἰῶνος εἴδωλον (образом Эона)[569]: ведь коллективное бессознательное не только сообщает «оракулы», но и с незапамятных времен выражает микрокосм.

374 Нет ни малейших доказательств того, что какие-либо из отмеченных нами параллелей послужили источниками для видений Зосимы. Скорее, я бы говорил о частичном совпадении традиций, а отчасти здесь налицо спонтанные плоды фантазии самого Зосимы — причем восходящие к тем же архетипическим основаниям, что и упомянутые традиции. Как показывают приведенные мною примеры, символическое содержание видений Зосимы, каким бы странным и непривычным оно ни казалось на первый взгляд, отнюдь не стоит особняком — напротив, оно теснейшим образом переплетается как с более древними представлениями (знакомство с которыми мы можем приписать Зосиме в известной степени наверняка), так и с параллельными идеями трудноустановимого возраста, которым еще долгие века суждено было определять алхимические спекуляции. Религиозная мысль первых веков христианства не была совершенно отрезана от духа алхимии, но отдельными прядями вплеталась в него — и сама оказывала впоследствии плодотворное воздействие на позднейшую натурфилософию. Ближе к концу шестнадцатого столетия алхимическое opus (делание) даже представлялось в форме мессы. Автором этого кунштюка был венгерский алхимик Мельхиор Цибинский[570]. Об этом уже говорилось в другом месте, и я отсылаю читателя к своей другой работе[571].

375 В видениях Зосимы иерей, который превращается в пневму, олицетворяет собой действующий в природе принцип трансформации и взаимодействия противостоящих друг другу сил. Классическая китайская философия усматривала здесь энантиодромическое (через перетекание друг в друга) взаимодействие принципов инь и ян[572]. Но диковинные персонификации и символы, характерные как для видений Зосимы, так и для всей алхимии вообще, нагляднейше показывают, что перед нами разворачивается психический процесс, протекающий преимущественно в бессознательном и потому осознаваемый лишь в форме грезы или видения. В давние времена, как и на протяжении многих последующих веков, никто не имел представления или понятия о бессознательном, поэтому все бессознательные содержания проецировались на объект — или, точнее, оказывались мнимыми природными объектами или свойствами, в которых человек был не в состоянии признать внутрипсихические события. Некоторые признаки дают понять, что Зосима хорошо сознавал духовную, или мистическую, сторону своего философского искусства. При этом он считал, что имеет дело с духом, укорененным в природных объектах, а не с творениями человеческой психики. Только современному естествознанию с его так называемым «объективным» познанием материи выпало «деспиритуализировать» природу. Все антропоморфные проекции одна за другой были оторваны от объектов, что привело к двойственному результату: с одной стороны, мистическое, бессознательное тождество человека с природой было усечено до наивозможных пределов[573]; с другой стороны, направление проекций обратно в человеческую душу привело к такой активизации бессознательного, что человек Нового времени просто не мог не постулировать существования некоей бессознательной психики. Зачатки этого понимания обнаруживаются у Лейбница и Канта, а затем, стремительно набирая силу и размах, они проявляются у Шеллинга, Каруса и фон Гартмана; современная же психология отринула последние метафизические притязания философствующих психологов и ограничила представление о существовании психического сугубо психологическими рамками — иначе говоря, психологической феноменологией. Поскольку месса в драматической форме изображает жертвоприношение, смерть и воскресение Бога, с вовлечением и активным участием священника и паствы, феноменологию мессы вполне допустимо увязывать со сходными по существу, пусть более примитивными культовыми обрядами. Придется, конечно, смириться с тем, что людям чрезмерно щепетильным может не понравиться «сравнение малого с великим». Однако я хотел бы подчеркнуть, отдавая должное первобытной психике, что «священный трепет» цивилизованного человека мало отличается от благоговейного ужаса дикаря и что присутствующий и действующий в мистерии Бог остается тайной для обоих. Сколь вопиющими ни мнились бы внешние различия, мы не вправе пренебрегать сходством или тождеством смыслового содержания.

4 Психология мессы

A. Общие замечания о жертвоприношении мессы

376 Во втором разделе при обсуждении ритуала трансформации я придерживался церковного толкования, но теперь намерен рассматривать это толкование как некий символ — и с психологической точки зрения. Методологически подобная процедура не предполагает никакой оценки религиозного содержания. Конечно, научная критика должна исходить из того, что всякое мнение, признаваемое верным или справедливым, не устанавливает никакого иного реального факта, кроме психологического. Однако это не означает отсутствия результата; наоборот, мы получаем эмпирическое выражение той психической реальности, что лежит в основании любого высказывания веры и любого обряда. Когда психология «объясняет» высказывания подобного рода, она, во-первых, не лишает реальности объект такого высказывания (напротив, признает за ним реальность психическую), а во-вторых, не придумывает для метафизического по своему посылу высказывания никаких других обоснований, трактуя его сугубо как психическое явление. Специфическое «метафизическое» восприятие в данном случае указывает, что объект высказывания недосягаем для человеческого постижения и может быть осознан лишь в своем психическом проявлении, а потому о нем нельзя судить объективно. Впрочем, вся наука стремится познать непознаваемое. Она перестанет быть наукой, если будет принимать некие временные ограничения за твердо установленные границы и отвергать существование чего-либо вовне этих границ. Ни одна наука не вправе видеть в своих гипотезах окончательные истины.

377 Психологическое объяснение противоречит метафизическим высказываниям ничуть не больше, чем, скажем, физическое объяснение материи противоречит еще не познанной или даже непознаваемой природе. Само наличие веры обладает реальностью психического факта. Но содержание понятия «психическое» попросту непознаваемо, поскольку психология находится в крайне неудачном положении: наблюдатель и наблюдаемое в ее области в конечном счете тождественны друг другу. В психологии, увы, нет собственного внешнего архимедова рычага, ведь все человеческое восприятие сводится к психическому, а обо всем, выходящем за его рамки, мы имеем только косвенное, опосредованное знание.

378 Обрядовое действие, происходящее во время мессы, совершается одновременно в двух выражениях — в человеческом и в божественном. С человеческой точки зрения, Божеству преподносятся некие дары, а через них священнослужитель и паства творят самоподношение (Selbsthingabe). Обрядовое действие освящает и дары, и тех, кто их подносит. Оно чествует и воспроизводит Тайную вечерю Господа с учениками, его воплощение, страсти, смерть и воскресение Христа. Но с божественной точки зрения это антропоморфное действие видится всего-навсего внешней оболочкой или скорлупой, внутри которой развертывается вовсе не человеческое, а божественное измерение. На мгновение жизнь Христа, вечная и вневременная, становится зримой и подчиняется временной последовательности, пусть в сжатой форме священнодействия. Христос воплощается в человека sub specie (с точки зрения) подносимых субстанций, страдает, умерщвляется, пребывает в гробнице, сокрушает мощь преисподней и восстает вновь во славе. В миг произнесения слов освящения Божество вмешивается в происходящее, одаряет своим присутствием и возвещает о главном событии мессы — акте божественной благодати, где священнику отводится лишь служебная роль. То же самое относится к пастве и к подносимым субстанциям: это все causae ministeriales [служебные причины] священного события. Присутствие Божества увязывает воедино все составляющие жертвенного акта, творит мистическое единство, и получается, что сам Бог предлагает себя в жертву в священных субстанциях, в священнике и в пастве — и он же в человеческом обличье Сына приносит себя в жертву Отцу во искупление грехов.

379 Этот акт представляет собой вечно вершащееся событие внутри божественного, однако человек вовлекается в него как неотъемлемая часть — потому что, с одной стороны, Бог сам облекается человеческим естеством, а с другой стороны, ему требуется служебное содействие священника и общины верующих, даже в материальных субстанциях (хлебе и вине), столь значимых для человека. Бог-Отец и Бог-Сын обладают единой природой, но во времени Божество предстает то вечносущим Отцом, то земным человеком с ограниченной продолжительностью жизни. Человечество в целом включается в эту человеческую природу Бога, а потому оно и вовлекается в жертвенный акт. Божество есть agens et patiens (действующее и претерпевающее) жертвенного акта, и то же самое верно для человека, с учетом его ограниченных способностей. Causa efficiens (действенной причиной) трансформации выступает спонтанное проявление божественной благодати. Церковь настаивает на таком толковании и даже склоняется к тому, чтобы приписывать подготовительные действия священнослужителя, вплоть до самого отправления обряда, божественному почину, а не погрязшей в первородном грехе природе человека[574]. Этот взгляд чрезвычайно важен для психологического понимания мессы. Преобладание магической стороны ведет к тому, что ритуал сближается с яческим (ich-hafte), сугубо человеческим или даже недочеловеческим стремлением к власти, свойственным отдельному индивидууму; тем самым разрушается единство церковного Corpus mysticum. Когда же ритуал признается действием самого Божества, человеческим участникам отводится лишь инструментальная («служебная») роль. Церковная точка зрения, таким образом, исходит из следующей предпосылки: человеческое сознание, представленное священником и паствой, сталкивается с неким автономным событием, которое разворачивается на «божественном» и «вневременном» уровнях за пределами сознания, которое никак не зависит от человеческого вмешательства и которое побуждает человека к действиям, превращая в орудие, в исполнителя «божественного» свершения. В ритуальном действии человек передает себя в распоряжение чего-то автономного и «вечного», что непостижимо для человеческого сознания; si parva componere licet magnis (если позволительно сравнить малое с великим), приблизительно так же происходит, когда хороший актер не просто играет роль, но отдается гению драматурга. Красота культового действа является его неотъемлемой чертой, ибо человек не в состоянии служить Богу надлежащим образом, пренебрегая красотой. Поэтому культ не обладает никакой практической ценностью, иначе он отвечал бы какой-то цели, но целесообразность есть чисто человеческая категория. Все же божественное устремлено к цели в себе самом, и это единственная известная нам законная самоцель. Как вообще способно «действовать» нечто вечное — это вопрос, в который не стоит углубляться, поскольку на него попросту нет ответа. В мессе человек становится орудием, пускай по собственной воле, и поэтому он не может знать что-либо о направляющей его длани. Молоту не найти внутри себя причину, по которой он стучит: нечто извне завладевает им и движет — нечто стороннее, автономное. При consecratio (освящении) фактически совершается чудо, оно обречено оставаться таковым, ибо в противном случае пришлось бы задуматься, не призываем ли мы Бога средствами магии, либо предаться философскому удивлению и гадать, как Вечное может действовать, ведь действие в нашем понимании должно разворачиваться во времени, иметь начало, середину и конец. Превращение должно быть чудом и поводом для изумления, недоступным для постижения ни при каких обстоятельствах. Это mysterium в значении δεικνύµενον и δρωµένον, то есть показываемого и разыгрываемого таинства. Обыкновенный человек не сознает присутствия в себе чего-то такого, что заставляло бы его исполнять «мистерию». Он лишь подчиняется — и тогда мистерия его захватывает; этот захват (скорее, ощущаемое или угадываемое наличие некой могучей силы за пределами сознания) и есть чудо par excellence, действительное и подлинное чудо, если принять во внимание, что именно перед нами символически изображается. Что в целом свете могло заставить человека изображать абсолютную невозможность? Что могло тысячелетиями требовать величайших духовных усилий, подталкивать к созданию прекраснейших творений искусства, к величайшему благочестию, героическому самопожертвованию и самому преданному служению? Что же еще, как не чудо? Это чудо находится вне человеческой власти: едва он пытается сотворить его самостоятельно или, впадая в философствование, старается понять его рассудком, чудо ускользает. Оно вызывает удивление и восхищение как раз потому, что мнится непостижимым. В самом деле, наши знания о человеческой природе не позволяют объяснить, почему люди склоняются к подобным высказываниям и верованиям. Для этого должна существовать какая-то настоятельная причина, но ее невозможно отыскать в повседневности человеческого бытия. Сама абсурдность и невозможность высказываний, о которых идет речь, свидетельствует о наличии подобной причины. Это и есть подлинное обоснование веры, которое наиболее удачно сформулировал Тертуллиан (ум. ок. 220) своим тезисом о prorsus credibile, quia ineptum (совершенно достоверно, ибо нелепо)[575]. Неправдоподобное мнение рано или поздно будет исправлено. Однако религиозные устои, наименее правдоподобные из всех, каким-то образом сохраняются на протяжении тысячелетий. Их неожиданная жизнеспособность доказывает существование некоей достаточной причины, до сих пор ускользавшей от научного познания. Будучи психологом, я лишь могу привлечь внимание к этому обстоятельству и выразить убеждение в том, что для психических явлений такого рода нет простых объяснений вроде «это не что иное, как…».

380 Двойственный характер мессы выражается не только в противопоставленности человеческого и божественного действия, но и в двойственности Бога и Богочеловека, которые, будучи в сущности своей единым целым, все же представляют в ритуальной драме двоицу. Без «раздвоения» Бога (если подобное выражение уместно) весь жертвенный акт оказался бы немыслимым и лишился бы своей actualitas (насущности). С христианской точки зрения Бог никогда не переставал быть Богом, даже когда явился в человеческом облике в мир, подчиненный ходу времени. Христос в Евангелии от Иоанна заявляет: «Я и Отец — одно… Видевший Меня видел Отца». Но на кресте он восклицает: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Это противоречие необходимо, если психологически верна формула «истинный Бог и истинный человек». А если формула верна, то приведенные слова Христа не противоречат друг другу. Истинная человечность заключается в крайней отдаленности и полном отличии от Божества. De profundis clamavi ad te, Domine («Из глубины взываю к Тебе, Господи») — эта мольба говорит как об удаленности человека от Бога, так и о близости к Нему; как о кромешной тьме, поглотившей человека, так и о вспышке божественной искры во тьме. В своем человеческом бытии Господь настолько далек от себя самого, что вынужден с предельной самоотдачей искать себя. Что сталось бы с целостностью Божества, не будь оно «совершенно иным»? Вот почему психологически верно, на мой взгляд, что Нус гностиков, попав во власть Фюсис, принимает темный хтонический облик змея, а Первочеловек манихеев в сходном положении перенимает все качества злого духа. В тибетском буддизме все боги без исключения наделяются двумя ипостасями, благожелательной и гневной, ведь их власть простирается на все бытие целиком. Раздвоение Бога на божество и человека с последующим возвращением к себе самому посредством жертвенного акта внушает людям утешительную мысль о том, что и во тьме текущего бытия таится некий свет, который однажды вернется к своему источнику, который даже преднамеренно пролился во тьму, дабы освободить Скованного во мраке и привести его к вечному сиянию. Все эти идеи содержатся в дохристианских воззрениях, перед нами учение об изначальном Светочеловеке, Антропосе или Первочеловеке, — учение, которое евангельские речения Христа предполагают как общеизвестное.

Б. О психологическом значении жертвоприношения

а) Жертвенные дары

381 Крамп в своей книге «Жертвенные обряды в римской мессе» высказывает следующие соображения о символизирующих жертву субстанциях:

«Итак, хлеб и вино не просто обыденная еда и питье большей части человечества; они распространены по всему свету (что чрезвычайно важно для мирового охвата христианства). Они вдобавок в своем сочетании выражают совершенную природу человеческого питания, ибо для поддержания жизни мы нуждаемся как в твердой, так и в жидкой пище. Коль скоро они могут рассматриваться в качестве типичного человеческого питания, то хлеб и вино наилучшим образом подходят для того, чтобы служить символом человеческой жизни и человеческой личности. Вот факт, который необходимо принимать во внимание для понимания символизма дарения»[576].

382 С первого взгляда далеко не очевидно, почему именно хлеб и вино должны выступать «символом человеческой жизни и человеческой личности». Это толкование выглядит как апостериорное заключение, сделанное с учетом того специфического смысла, которым данные субстанции наделяются в мессе. В таком случае это значение должно проистекать из литургии, а не из субстанций самих по себе, поскольку невозможно вообразить, будто хлеб и вино сами по себе способны символизировать человеческую жизнь или человеческую личность. Но в известном смысле хлеб и вино суть важные продукты человеческой культуры, они отражают жизненно важные людские устремления. Они символизируют некие культурные достижения, награду за терпение, внимание, усердие, самоотдачу и упорный труд. В словах «хлеб наш насущный» выражается во всей полноте неустанная забота человека о поддержании своей жизни. Выращивая хлеб, он обеспечивает себя пропитанием. Правда, поскольку человек все-таки жив «не хлебом единым», к хлебу должным образом присоединяется вино, производство которого тоже всегда приковывало к себе внимание и требовало неослабных усилий. Потому и вино служит выражением культурных достижений человечества. Там, где возделываются пшеница и виноградная лоза, преобладает цивилизованная жизнь. Там же, где нет сельского хозяйства и возделывания зерновых, царит бескультурье (Unkultur) кочевников и охотников.

383 Значит, подношение хлеба и вина в первую очередь означало жертвование плодов культуры, в известном смысле — лучшего, что производится человеческим усердием. Но это «лучшее» может производиться лишь «лучшим» в самом человеке, а именно посредством добросовестности и самоотдачи. Вот почему культурные продукты вполне могут обозначать психологические предпосылки их производства, то есть те человеческие добродетели, которые только и делают человека способным вести цивилизованную жизнь[577].

384 Что касается особой природы этих субстанций, хлеб, бесспорно, является пищей, а вино, которое «подкрепляет», как принято выражаться, все же не «подпитывает». Оно «веселит сердце человеческое» благодаря наличию в нем некоей летучей субстанции, издавна называвшейся «духом»[578]. Поэтому, в отличие от безвредной воды, вино «воодушевляет», ведь в нем обитает «дух» — или «бог», который внушает экстатическое опьянение. Чудо с вином в Кане Галилейской равносильно чуду в храме Диониса, и очень показательно, что на Дамасской чаше Христос изображен восседающим, подобно Дионису, среди виноградных лоз[579]. Выходит, хлеб выражает физическое средство существования, а вино — духовное, и, следовательно, приношение хлеба и вина означает подношение как физических, так и духовных плодов человечества.

385 При всем осознании того, сколько хлопот и трудов приходится прилагать на выращивание растений, человек едва ли может не заметить, что эти растения развиваются, подчиняясь собственным внутренним законам, что в них действует некая сила, сопоставимая с его собственным дыханием (или духом жизни). Фрэзер вполне обоснованно назвал этот внутренний принцип культурных растений «spirit of the corn» (зерновым духом, воплощением зерна). Разумеется, человеческая инициатива и работа необходимы, однако еще необходимее в глазах первобытного человека правильное и тщательное исполнение обрядов, призванных поддержать, укрепить или умилостивить нумен (вечный дух) культурных растений[580]. Поэтому пшеница и лоза наделяются чем-то вроде особой души, собственного жизненного принципа, становятся пригодными для того, чтобы символизировать не только достижения человеческой культуры, но и того умирающего и воскресающего бога, который их одушевляет. Ни один символ никогда не бывает «простым», просты лишь знаки и аллегории[581]. Символ всегда охватывает сложнейшую ситуацию, настолько далеко выходящую за рамки обыденного языка, что выразить ее недвусмысленно вообще невозможно[582]. Так, в символе, о котором идет речь, обнаруживаются четыре смысловых слоя. Хлеб и вино суть

1) продукты земледелия;

2) продукты, требующие особого приготовления (хлеб из пшеничного зерна, вино из ягод винограда);

3) выражение психологического достижения (труд, усердие, терпение, самоотдача и т. д.) и жизненной силы человека вообще;

4) проявление маны или растительного демона.

386 По этому списку нетрудно увидеть, что для обозначения подобной сложной ситуации с физическими и психическими особенностями требуется именно символ. Простейшей символической формулой здесь будет «хлеб и вино» в изначальном комплексном значении, каковым эти понятия всегда обладали в глазах земледельца.

б) Жертва

387 Из вышеизложенного ясно, что жертвенные дары символичны, что они объемлют собой все, выражаемое символом, а именно: физический продукт, приготовляемую особым образом субстанцию, психические достижения человека и присущий культурному растению автономный жизненный принцип демонической[583] природы. Ценность жертвенных даров повышается, если подносятся лучшие или первые плоды. Хлеб и вино — это лучшее, что только может принести земледелие, а потому они символизируют лучшие стороны человека. Вдобавок хлеб выступает наглядным проявлением умирающего и воскресающего божественного нумена, а в вине незримо присутствует пневма, обещающая опьянение и экстаз[584]. В античности эта пневма считалась Дионисом, прежде всего — страдающим Дионисом-Загреем, чья божественная сущность рассеяна по всей природе. Если коротко, под видом хлеба и вина в жертву приносятся природа, человек и бог, сопряженные в единстве символического дара.

388 Подношение столь значительного дара немедленно ставит вопрос о том, во власти ли человека предлагать подобный дар. Заложена ли вообще в его психике такая возможность? Церковь отвечает отрицательно, ведь по вероучению священнослужитель, приносящий жертву, есть сам Христос. Но поскольку человек, как мы выяснили, двояко вовлекается в это подношение, то церковь одновременно вынуждена отвечать и утвердительно, пусть даже с оговорками. Со стороны жертвующего присутствует, опять-таки, комплексная символическая картина, поскольку символом является Христос, жертвователь и жертва. В этом символе тоже имеется несколько смысловых слоев, которые я и хотел бы рассмотреть ниже.

389 Прежде всего акт жертвоприношения заключается в подношении чего-либо, принадлежащего мне. Все, что мне принадлежит, отмечено клеймом «моевладения» (Meinsein), то есть некой тождественности моему «Я». Эта черта наглядно выражается в некоторых примитивных языках: например, к слову «каноэ» добавляется признак (суффикс) одушевленности, когда оно принадлежит мне, но не тогда, когда оно принадлежит кому-то другому. Леви-Брюль метко назвал эту сопричастность всего, что отмечено «моевладением», с личностью participation mystique[585]. Это иррациональное и бессознательное тождество, возникающее в силу того факта, что все, с чем я соприкасаюсь, является не только тем или иным предметом, но и символом. Причем символизация происходит потому, что, во-первых, каждый человек обладает бессознательными содержаниями, а во-вторых, у каждого предмета тоже есть свои неизвестные стороны. Например, возьмем часы. Не будучи часовщиком, кто осмелится утверждать, будто ему известен механизм действия часов? А где взять часовщика, которому известна молекулярная структура стали, пошедшей на изготовление часовых пружин, если он, конечно, не окажется в придачу минералогом или физиком? А доводилось ли кому встречать минералога, умеющего чинить себе часы? Когда сталкиваются две неизвестные величины, их уже невозможно различить. Неизвестное в человеке и неизвестное в объектах сливаются воедино, благодаря чему складывается некое психическое тождество, принимающее порой гротескные формы. Никто, кроме меня, не вправе касаться «моего», не говоря уже о том, чтобы его использовать. Если к «моим» вещам не проявляют должного уважения, меня это задевает. Однажды, помнится, я наблюдал перепалку, в которую вступили двое китайских рикш; вот-вот, казалось, в ход пойдут кулаки, но тут один просто-напросто пнул ногой повозку другого, и тем самым ссора иссякла. Наши бессознательные содержания, оставаясь бессознательными, постоянно проецируются на все, что зовется «моим»: на вещи, а также на животных и на людей. А в той степени, в какой «мои» предметы выступают носителями проекции, они оказываются чем-то большим и функционируют в качестве чего-то большего, нежели сами по себе и для себя. Они обретают несколько смысловых слоев и потому становятся символами, хотя это обстоятельство редко осознается. В действительности наше психическое простирается далеко за пределы сознания: это, по-видимому, понимал один старый алхимик, сказавший, что душа по большей части расположена вне человеческого тела[586].

390 Значит, отдавая что-либо «мое», я, по сути, расстаюсь с чем-то символическим, чем-то многосмысленным; но, поскольку я не осознаю символического характера отдаваемого, оно как бы цепляется к моему «Я», будучи частицей моей личности. Вот почему каждый дар сопровождается каким-то личным притязанием, которое высказывается в открытую или про себя. Хотим мы того или нет, это всегда «do ut des» (даю, чтобы ты дал). Еще дар всегда отягощается личными намерениями, ведь простое дарение никоим образом не является жертвой. Оно становится жертвой лишь тогда, когда мы отказываемся от связанного с дарением пожелания «do ut des». Если это подлинная жертва, дар должен отдаваться так, как если бы он уничтожался[587]. Лишь в таком случае будет возможным устранить эгоистическое притязание. Делись мы хлебом и вином без осознания своего эгоистического притязания, эта неосознанность не послужила бы оправданием; напротив, она оказалась бы твердым доказательством наличия какого-то тайного притязания. Вследствие эгоистической природы указанного притязания подношение неизбежно приобрело бы характер умилостивительного магического действия, которое предпринимается с безотчетным намерением и молчаливой надеждой купить таким способом благоволение бога. Налицо лишенное этической ценности подобие жертвоприношения, и жертвователь, желая этого избежать, должен — хотя бы до некоторой степени — ощущать, осознавать свое тождество с даром и понимать, что он отдает частицу себя. Иными словами, из естественного состояния тождества со «своим» вырастает этическая задача самопожертвования — во всяком случае, расставания с тем в себе, что отождествляется с даром. Человек должен знать, что отдает или дарит самого себя и что с даром всегда сопряжены некие личные притязания, которые тем сильнее, чем меньше о них знают. Лишь осознание этого факта может послужить гарантией того, что дарение окажется подлинным жертвоприношением. Ведь когда я знаю и допускаю, что отдаю самого себя, «поступаюсь собой» и не уповаю на возмещение, это означает, что я жертвую своим эгоистическим притязанием, частицей своего «Я». Посему любое абсолютное дарение, с отказом от каких бы то ни было притязаний, дарение во всех отношениях, есть самопожертвование. Обычно дарение, которое никак не возмещается, воспринимается как утрата; но жертва и должна быть как бы утратой, чтобы даритель удостоверился, что эгоистическое притязание в ней отсутствует. Поэтому, как уже было сказано, дар должен отдаваться таким образом, как если бы он уничтожался. Но поскольку дар представляет меня самого, то я должен уничтожать в нем самого себя, отдавать себя полностью и безвозвратно. Если взглянуть на эту преднамеренную утрату с другой стороны, мы, впрочем, увидим, что на самом деле такая потеря превращается в приобретение: ведь способность к самопожертвованию доказывает, что человек владеет собой. Никто не может отдать то, чем не владеет сам. Следовательно, тот, кто приносит себя в жертву, кто способен отказаться от своего притязания, должен исходно иметь это притязание, должен предварительно его осознать. А это предполагает акт самопознания, без которого личные притязания человека остаются на бессознательном уровне. Вот почему исповедание совершенно логично предшествует ритуалу трансформации в мессе. Проверяя сам себя, человек осознает свои эгоистические притязания, связанные с любым даром, и намеренно ими жертвует, иначе дар не будет подлинной жертвой. Жертвоприношение доказывает, что человек владеет собой, поскольку этот акт означает отнюдь не пассивное позволение, но сознательную и волевую самоотдачу, которая свидетельствует о полном владении собой, своим «Я». Тем самым «Я» превращается в объект нравственного действия, ибо при самопожертвовании «Я» принимаю решение от имени такой инстанции, которой подчинено мое «ячество» (Ichhaftigkeit). В каком-то смысле я принимаю решение против моего собственного «Я» и отказываюсь от своего притязания. Возможность самоотречения — установленный эмпирически психологически факт, в философское обсуждение которого я не намерен вдаваться. С психологической точки зрения он означает, что «Я» есть относительная величина, каковая в любой момент времени может быть подчинена неким начальствующим инстанциям. Но эти инстанции не следует ео ipso (именно потому) приравнивать к коллективному моральному сознанию, как хотел поступить Фрейд, выдвигая концепцию Суперэго; скорее, это некоторые психические предпосылки, априорно присущие человеку и не приобретаемые посредством опыта. За поступками человека стоит не общественное мнение и не всеобщий моральный кодекс, но личность, которая до поры остается неосознаваемой[588]. Каждый из нас всегда и тот, кем он был прежде, и точно так же уже тот, кем ему еще предстоит стать. Рассудок не воспринимает целостность человека, ведь последняя охватывает не только сознательные содержания, но и обширную область бессознательного с неопределенными и крайне размытыми границами. Сознание помещается внутри этого целого подобно малому кругу внутри большого. Поэтому эго вполне может превращаться в объект, то есть существует возможность, что в ходе развития человеческого существа будет постепенно формироваться некая более «широкая» личность, которая поставит «Я» себе на службу. Это разрастание личности обусловливается бессознательным, а поскольку границы последнего невозможно очертить, значит, и пределы постепенной самореализации личности тоже отсутствуют. Однако, в противоположность фрейдовскому Суперэго, личность индивидуальна. Можно даже сказать, что это индивидуальность в наивысшем смысле слова, поэтому в теории она ограничена, ибо ни один человеческий индивидуум не в состоянии проявить в себе все возможные свойства. (Процесс самореализации я назвал индивидуацией.) Раз эта высшая личность до поры существует только потенциально, ее можно назвать трансцендентной, а раз она бессознательна, то ее не отличить от всего, что содержит ее проекции: она сливается с многочисленными фрагментами своего окружения в соответствии с описанным выше принципом participation mystique. Это обстоятельство имеет огромное практическое значение, потому что становится возможным объяснить разнообразные диковинные символы, при помощи которых эта потенциальная личность выражает себя в сновидениях. Я имею в виду символы окружающего мира и космические символы. Они образуют психологическую подоплеку представления о человеке как микрокосме, участь которого, как известно, тесно связывается с макрокосмом через астрологические элементы характера.

391 Термин «самость» показался мне подходящим для обозначения этого бессознательного субстрата, чьим представителем в сознании выступает «Я». Следует отметить, что «Я» соотносится с самостью как patiens с agens, или как объект с субъектом, поскольку определяющие установки, исходящие от самости, как бы окружают «Я» со всех сторон и по отношению к ним оно занимает подчиненное положение. Подобно бессознательному, самость есть нечто априорное, из чего впоследствии возникает «Я». Это, скажем так, бессознательно предвоображенное «Я». Не «Я» сотворяет себя, оно, скорее, случается с человеком. Это имеет принципиальное значение для объяснения психологии всех религиозных феноменов, и потому Игнатий Лойола совершенно справедливо начинает свои «Духовные упражнения» с фразы: «Homo creatus est» («Человек сотворен») в качестве fundamentum (основы). Но при всей своей фундаментальности эта идея составляет лишь половину психологической истины. Составляй она всю истину без остатка, подобная точка зрения была бы равносильна детерминизму: будь человек тем, кто появился на свет как плод чего-либо, уже существующего бессознательно, то у него не было бы свободы, а сознание лишилось бы смысла. Психология должна учитывать тот факт, что человек, несмотря на всю свою скованность каузальностью, все же обладает чувством свободы, которое тождественно автономии сознания. Вроде бы имеется обилие доказательств того, что «Я» зависимо и предобусловленно, однако ничто не может убедить его признать свою полную несвободу. Пожалуй, следует сказать, что полностью предвоображенное сознание и полностью зависимое «Я» представляли бы собой жалкое зрелище, ведь с таким же успехом или даже еще лучше жизнь могла бы протекать на бессознательном уровне. Самоосознание (Ichbewusstsein) оправдано лишь при наличии свободы и автономии. Утверждая это, мы, разумеется, вводим антиномию, но в то же время рисуем правдивую картину фактического положения дел. В степени зависимости и свободы имеются временные, пространственные и индивидуальные различия, а в реальности всегда соседствуют два фактора — всемогущество самости и hybris (здесь: устремления) сознания.

392 Этот конфликт между сознанием и бессознательным может, по крайней мере, приблизиться к разрешению через осознавание (Bewusstwerdung). Такой акт осознавания бессознательных фактов видится необходимым условием самопожертвования. «Я» должно осознать свои притязания, а самость должна заставить «Я» отказаться от них. Произойти это может следующим образом.

393 Я отказываюсь от своего притязания с оглядкой на всеобщий моральный принцип, гласящий, что человек не вправе ожидать какого-либо вознаграждения за принесенный им дар. В этом случае самость совпадает с общественным мнением и моральным кодексом. Она оказывается тождественной фрейдовскому Суперэго и потому проецируется на окружающий мир: это значит, что самость по-прежнему остается на бессознательном уровне как автономный фактор.

394 Я отказываюсь от своего притязания, чувствуя, что меня подталкивают к этому шагу некие совершенно неведомые мне внутренние причины. Они не сулят никакого морального удовлетворения, я даже ощущаю по отношению к ним внутреннее сопротивление, но мне приходится уступать той силе, подавляющей мои эгоистические притязания. Здесь самость «включается», оттягивается из проекций и становится воспринимаемой в качестве определяющей психической силы. Могут возразить, что свод моральных правил остается в данном случае на бессознательном уровне, но это возражение следует отмести: подчиняясь неведомой внутренней силе, я прекрасно отдаю себе отчет в том, против какой моральной критики мне пришлось бы отстаивать свое эгоистическое притязание. Впрочем, нужно признать, что, когда мое эгоистическое желание сталкивается с моральной нормой, бывает трудно выявить подлинную природу подавленного стремления и однозначно приписать ему индивидуальный, а не коллективный характер. Но если говорить о столкновении обязательств или о такой ситуации, классическим примером которой служит женитьба Осии на блуднице, тогда эгоистическое желание совпадает с моральным кодексом; Осии пришлось бы обвинить Яхве в безнравственности. Или неверный домоправитель должен был бы признать свою вину? Иисус придерживался иного мнения[589]. Переживания такого рода ясно дают понять, что самость нельзя приравнивать ни к коллективной морали, ни к природным инстинктам, что ее надлежит трактовать как совершенно особый определяющий фактор индивидуального свойства. Суперэго — необходимый и неизбежный эрзац переживания самости.

395 Эти два способа отказа от эгоистических притязаний предъявляют нам различие в установках и в ситуациях. В первом случае происходящее не затрагивает человека непосредственно, не касается его лично. Во втором случае, напротив, речь может идти лишь о сугубо личном даре: тут налицо прямое воздействие на дарителя, заставляющее его преодолевать себя. В первом случае речь идет, скажем, о простом присутствии на мессе, а во втором — уже о чем-то наподобие готовности Авраама пожертвовать собственным сыном или же решения Иисуса в Гефсиманском саду. Первый случай может ощущаться со всей искренностью и переживаться со всем возможным благочестием, но реален именно второй[590].

396 Пока самость остается бессознательной, она соответствует фрейдовскому Суперэго и выступает источником постоянных моральных конфликтов. Когда же она извлекается из проекций и перестает отождествляться с общественным мнением, тогда человек осознает, что он сам себе хозяин, что только сам он может сказать себе «да» или «нет». Тогда самость становится unio oppositorum (единством противоположностей) и составляет наиболее непосредственный опыт божественного, какой только можно представить с психологической точки зрения[591].

в) Жертвующий

397 Я приношу в жертву свое эгоистическое притязание и тем самым одновременно отказываюсь от самого себя. Следовательно, любая жертва есть самопожертвование, в большей или меньшей степени. Эта степень зависит от значительности дара. Если он для меня ценен и затрагивает мои личные чувства, то я могу быть уверен, что отказ от эгоистического притязания будет означать вызов моей личности, которая неизбежно против этого возмутится. Еще я могу быть уверен в том, что сила, подавляющая это притязание (и меня самого), есть не что иное, как самость. Таким образом, самость побуждает меня к жертвоприношению, более того, вынуждает меня к нему[592]. Самость — это жертвующий, а я — приносимый в жертву дар, человеческая жертва. Заглянем на мгновение в душу Аврааму, который, повинуясь божественному велению, должен был принести в жертву своего единственного сына. Если отвлечься от кровного родства, разве не ощутил бы любой отец при подобных обстоятельствах жертвой себя самого — разве не почувствовал бы он, что вонзает нож в собственную грудь? Авраам был бы жертвующим и жертвуемым одновременно.

398 Поскольку отношение «Я» к самости соответствует отношению сына к отцу, мы можем сказать, что самость, вынуждая нас к самопожертвованию, на самом деле совершает жертвоприношения себя самой. Мы приблизительно понимаем, что означает этот жертвенный акт для нас, но не столь очевидно, что он означает для самости. С учетом того, что самость открывается постижению лишь в каких-то отдельных актах, но как целое остается скрытой от нас из-за своей всеобъемлющей природы, остается делать выводы на основании того немногого, что оказывается доступным нашему опыту. Мы уже видели, что жертвоприношение происходит тогда, когда мы чувствуем, что именно самость отправляет его за нас. Можно отважиться и на предположение, что самость, относясь к нам как отец относится к сыну, в известном смысле воспринимает нашу жертву как самопожертвование. Мы обретаем в самопожертвовании себя самих, свою самость, поскольку располагаем только тем, что можем отдать. Но что обретает при этом самость? Мы видим, что она проявляется, высвобождается из плена бессознательных проекций, завладевает нами и проникает в нас самих, переходя из бессознательного в сознание, из потенциального состояния в актуальное. Что она такое, будучи растворенной в бессознательном — этого мы не знаем; нам известно лишь, что теперь она сделалась человеком, нами самими.

399 Этот процесс становления человеком передается в сновидениях и внутренних образах как составление множества из разрозненных единиц или как постепенное проявление, проступание чего-то, что наличествовало всегда[593]. Вокруг этого процесса неизменно вращались помыслы и спекуляции алхимиков, а также — отчасти — и гностиков. Тот же самый процесс обретает выражение и в христианском догмате, особенно в трансформационной мистерии мессы. Психология этого процесса облегчает понимание того, почему человек предстает, с одной стороны, как жертвователь, а с другой — как приносимый в жертву, и почему не сам человек является жрецом и жертвенным даром, а, скорее, таковым предстает Бог; почему в жертвенном акте происходит превращение Бога в страдающего и познающего смерть человека и почему наконец, благодаря евхаристическому вкушению прославленного тела Христова, человек преисполняется уверенности в собственном воскресении из мертвых и проникается осознанием сопричастности Божеству.

400 Как я уже отмечал, «включение», или очеловечивание, самости со стороны сознания происходит за счет осознавания человеком своих эгоистических намерений: мы изучаем собственные побуждения и пытаемся нарисовать как можно более полную и объективную картину своей сути. Это акт самоосмысления, сбора рассеянных фрагментов личности и тех частей, которые никогда прежде не были надлежащим образом соотнесены друг с другом, разъяснение самому себе ради достижения полного осознавания. (Поэтому бессознательное самопожертвование может быть лишь случайностью, а не нравственным поступком.) Но для человека самоосмысление является, пожалуй, наиболее трудной и неприятной задачей, ведь бессознательная сторона преобладает. Уже сама человеческая природа испытывает непреодолимый страх перед осознаванием. Тем не менее нас подталкивает именно самость, которая добивается жертвы, принося себя в жертву нам. С одной стороны, осознавание или сведение воедино рассеянных фрагментов личности есть сознательное волеизъявление «Я», но, с другой стороны, оно подразумевает спонтанное проявление самости, существовавшей в нас всегда[594]. Индивидуация представляется как синтез какого-то нового единства из рассеянных прежде частиц, но это также и проявление чего-то такого, что существовало прежде «Я», этакого отца или творца, а еще — его целостности. В известном смысле мы создаем самость, осознавая свои бессознательные содержания, и в таком понимании она оказывается как бы нашим сыном. Вот почему алхимики называли свою нетленную субстанцию, выражение самости, «сыном философов» (filius philosophorum). Предпринять такое усилие нас побуждает присутствие самости на бессознательном уровне: она постоянно подталкивает нас к преодолению бессознательности. С этой точки зрения самость предстает отцом. Тут кроется объяснение ряда алхимических наименований: это Меркурий Сенекс (Старец, он же Гермес Трисмегист) и Сатурн, который в гностицизме понимался как седобородый старец и юноша одновременно, подобно Меркурию алхимиков. Наиболее отчетливо эти психологические взаимосвязи выражаются, по-видимому, в античных представлениях о Первочеловеке, Протантропосе и Сыне человеческом. Христос как Логос принадлежит вечности, но как человек он — Сын человеческий[595]. Как Логос, он выступает миротворящим принципом. Это соответствует отношению самости к сознанию, без которого мир вообще не воспринимался бы нами. Логос и есть истинный principium individuationis (принцип индивидуации), поскольку от него все исходит и поскольку все сущее, от кристалла до человека, существует исключительно в индивидуальной форме. В бесконечном разнообразии и дифференциации явлений феноменального мира выражается сущность auctor rerum (творца всего). С одной стороны, этому можно сопоставить неопределенность и безграничность бессознательной самости (несмотря на ее единичность и уникальность), ее творческое отношение к индивидуальному сознанию, а с другой стороны — индивидуума как способ проявления самости. Античная философия проводила ту же мысль, воспроизводя предание о расчлененном на части Дионисе, который в качестве творца именовался ἀµέριστος νοῦς (разделенный ум), а в качестве сотворенного — µεµερισµένος νοῦς (неразделенный ум)[596]. Дионис разбросан по всей природе, и подобно тому как сам Зевс некогда проглотил еще трепетавшее сердце бога, так и приверженцы экстатического культа раздирали на части диких животных, чтобы восстановить раздробленный дух Диониса. Собирание световой субстанции в гнозисе варвелиотов и в манихействе указывает в том же самом направлении. Психологически этому соответствует интеграция самости через осознавание рассеянных содержаний. Самоосмысление — это собирание самого себя. Именно так следует понимать наставления Моноима Теофрасту:

«Ищи Его ‹Бога› из себя самого и познай, кто завладевает в тебе всем и говорит: „Мой Бог, мой дух (νοῦς), мое разумение, моя душа, мое тело“; познай, откуда печаль и радость, любовь и ненависть, пробуждение невольное и сонливость невольная, гнев невольный и любовь невольная. А если все это внимательно изучишь, тогда найдешь Его в себе самом, Единого и Многого, точно та крошечная крапинка, ибо из тебя самого берет Он свое начало»[597].

401 Самоосмысление — или, что то же самое, порыв к индивидуации — собирает рассеянное и множественное, возвышая его до первоначальной формы Единого, Первочеловека. Так устраняется обособленность нашего существования, наша личностная природа, так расширяется область сознания и — благодаря осознаванию парадоксов — иссякают источники конфликтов. Приближение к самости есть своего рода возвращение к незамутненным истокам, или апокатастасис, поскольку самость наделена «нетленной», или «вековечной», природой в силу своего бессознательного предсуществования «до сознания»[598]. Это чувство выражается следующими словами из Benedictio fontis (молитвы об освящении источника): «Et quos aut sexus in corpore aut aetas discernit in tempore, omnes in unam pariat gratia mater infantiam» («И тех, что либо полом различаются во плоти, либо возрастом во времени, да породит матерь Благая едиными родами»).

402 Фигура божественного жертвователя каждой своей чертой напоминает эмпирические формы проявления архетипа, который лежит в основании почти всех известных представлений о божестве. Этот архетип — не просто статичный образ, он динамичен и полон движения; он всегда — некая драма, что разыгрывается на небесах, на земле и в преисподней[599].

г) Архетип жертвоприношения

403 При сопоставлении основных идей мессы с содержанием видений Зосимы между ними, несмотря на все различия, обнаруживается удивительное сходство. Для большей наглядности я свел эти сходства и различия в таблицу.

404 Брутальная конкретика (der brutale Konkretismus) видения настолько поразительна, что нелегко не поддаться искушению — по эстетическим и иным мотивам — вообще отказаться от всякого сравнения с мессой. Если же я все-таки, невзирая на это обстоятельство, отваживаюсь провести некоторые аналогии, то поступаю так вовсе не потому, что вынашиваю просветительский замысел обесценить христианское священнодействие, опустив его до уровня языческого культа природы. При условии, что я в целом ставлю себе какое-то намерение, помимо стремления к научной истине, то состоит оно в желании показать, что наиболее важное таинство католической церкви опирается, среди прочего, на психические основания, укорененные в глубинах человеческой души.

405 Видение, которое по всем признакам носит характер сновидения, должно рассматриваться как спонтанный продукт психического, никак не обусловленный сознанием. Подобно всем снам, это естественный продукт. Месса, напротив, есть творение духа, в высшей степени духовная и сознательная процедура. Если воспользоваться старой, но до сих пор не устаревшей номенклатурой, видение можно назвать психическим, а мессу — пневматическим явлением. Видение предлагает недифференцированный сырой материал, а месса выглядит чрезвычайно дифференцированной искусственной формой. Поэтому видение ужасает, а месса прекрасна. Если месса архаична, то она архаична в лучшем смысле этого слова, и потому ее литургия удовлетворяет наиболее взыскательным требованиям современности. Видение, напротив, архаично до примитивности; вместе с тем его символика прямо указывает на основополагающую алхимическую идею нетленной субстанции, то есть на самость, неподверженную переменам. Видение — неподдельный срез природы, оно банально, гротескно, отталкивающе, ужасно и глубоко, как сама природа. Оно не раскрывает своего значения, но позволяет догадываться о нем с той глубочайшей неопределенностью и неоднозначностью, которая отличает все нечеловеческое, сверх- и подчеловеческое. Месса же ясно выражает и изображает Божество, даже облекает его в прекрасную человечность.

406 Из всего этого ясно, что видение и месса — две совершенно разные, почти несоизмеримые плоскости бытия. Однако, сумей мы воссоздать естественный процесс, протекающий в бессознательном и служащий психическим основанием для мессы, полученная картина оказалась бы уже куда более соизмеримой с видением Зосимы. Согласно церковной точке зрения, месса опирается на реальные события из земной жизни Иисуса. Мы могли бы извлечь из этой «реальной» жизни отдельные подробности, которые придали бы картине трансформации ряд конкретных жизненных штрихов, тем самым приблизив ее к видению Зосимы. Например, можно упомянуть бичевание, венчание терновым венцом и облачение в багряницу, из-за чего Иисус предстает в облике назначенного в жертву архаического царя. Далее, то же самое подчеркивается эпизодом с Вараввой (чье имя означает «Сын отца»), который подводит к ритуалу жертвоприношения царя. Еще отмечу мучительность крестной смерти, постыдного и жуткого зрелища, которое не сравнится с «incruente immolatur»! Укол копьем отверз правую легочную полость и, возможно, правый желудочек сердца, откуда пролились свернувшаяся кровь и сукровица. Если добавить все эти подробности к картине лежащего в основании мессы процесса, мы увидим, что они составляют поразительную аналогию ряду архаически жутких черт видения Зосимы. Также необходимо рассмотреть фундаментальные догматические представления. Как показывает ссылка на жертвоприношение Исаака в молитве «Unde et memores», жертвенный акт мессы означает не просто человеческое жертвоприношение как таковое, но принесение в жертву сына, причем единственного. Архаичность такого жертвоприношения поистине сокрушающая, оно настолько ужасно, что Аврааму, как известно, все же не пришлось его совершать[600]. Но даже сложись все иначе, укол жертвенным ножом в сердце принес бы жертве быструю и относительно безболезненную смерть. Даже кровавая ацтекская церемония вырезания сердца подразумевала мгновенную смерть. А вот жертвоприношение Сына, составляющее квинтэссенцию мессы, начинается с бичевания и осмеяния, после чего на протяжении шести часов жертва висит на кресте, пригвожденная по рукам и ногам; это уже не быстрая смерть, но медленная, утонченная пытка. Как будто этого недостаточно, распятие считалось позорной казнью, к ней присуждали только рабов; моральная жестокость этого жертвоприношения ничуть не слабее физической.

407 Отвлечемся на мгновение от того обстоятельства, что Отец и Сын по природе едины (мы можем это сделать, ибо они — две разные ипостаси, которые не следует смешивать), и попытаемся вообразить чувства отца, воочию наблюдающего за страданиями сына, вспоминающего, что это он сам умышленно и сознательно подверг сына смертельной опасности ради проникновения во вражеские земли. Казни такого рода обычно проводились ради мщения или в виде наказания за общее преступление отца и сына, чтобы страдали оба. Особенно наглядно идея наказания выражается в распятии Христа между двумя разбойниками. Наказанию подвергается само Божество, а образцом для казни служит ритуальное жертвоприношение царя. Царь умерщвляется, когда он начинает выказывать признаки бессилия или когда неурожай возбуждает сомнения в действенности его магических сил. То есть его убивают ради улучшения жизни подданных — тогда как Бог приносится в жертву ради спасения человечества.

408 Но чем мотивируется это наказание Бога? Хотя вопрос кажется почти кощунственным, мы все-таки должны его поставить, потому что жертва Христова носит явно карательный характер. Обычное объяснение сводится к тому, что Христос претерпел наказание за наши грехи[601]. Но здесь важно не церковное объяснение, а, скорее, реконструкция основополагающего психического процесса. Наказание предполагает наличие соответствующей вины; если такая вина действительно обременяет человечество, логично было бы, чтобы именно люди подверглись наказанию. Если же Бог принимает наказание на себя, тем самым он снимает вину с человечества, и тогда нам остается предположить, что виновно не человечество, а сам Бог, и что, беря вину на себя, он действует совершенно логично. По понятным причинам мы не можем надеяться на удовлетворительный ответ на данный вопрос от первоначального христианства. В то же время такой ответ содержится, возможно, в Ветхом Завете, в гностицизме и в позднейшей католической теологии. Из Ветхого Завета мы знаем, что Яхве, будучи хранителем Закона, сам справедливости не выказывал и страдал от приступов ярости, в которых ему позже приходилось раскаиваться[602]. В некоторых гностических системах упоминается, что auctor rerum был низшим архонтом, который воображал, что создал совершенный мир, тогда как на самом деле этот мир был крайне далек от совершенства. В силу своего сатурнического расположения этот архонт-демиург может считаться близким иудейскому божеству Яхве, которого тоже признавали творцом мира. Его труд не удался, совершенство не было достигнуто, но творение не несет за это вины. Этот довод в истории христианства привел к маркионитской реформации и очищению Нового Завета от ветхозаветных влияний. А в семнадцатом столетии ученый иезуит Николя Коссен заявлял, что monoceros (единорог) — подходящий символ ветхозаветного Бога в том числе и потому, что во гневе своем тот ввергал мир в хаос подобно разъяренному зверю, но в конце концов, охваченный любовью к непорочной деве, обратился в ее лоне в Бога любви[603].

409 В этом объяснении мы находим естественную логику, которой недосчитались в церковном ответе. Вина Бога состояла в том, что он как творец мира и царь всего живого оказался не на высоте, а потому должен был подвергнуться ритуальному умерщвлению. Первобытному человеку для исполнения аналогичного ритуала годился вполне конкретный царь, но на более высокой ступени развития цивилизации, с появлением духовного понятия о Боге, все изменилось. В прежние времена богов допускалось низвергать, бить или заковывать в цепи их идолов; на более высокой ступени развития бога мог низвергнуть только другой бог, а с приходом монотеизма исчезла и эта возможность: отныне единый Богу мог лишь трансформировать самого себя.

410 То обстоятельство, что трансформационный процесс принимает форму наказания (Зосима употребляет слово «казнь» — κόλασις), может объясняться известной рационализацией или потребностью каким-то образом истолковать жестокость превращения. Такая потребность возникает лишь на более высокой ступени эволюции сознания, с хорошо развитым чувством, которое пытается найти убедительное обоснование отталкивающей, непостижимой жестокости процедуры; с этим мы сталкиваемся, например, в практике расчленения собственного тела, сопровождающей инициацию шаманов. Напрашивается предположение, что так вершилось наказание за какую-то провинность или прегрешение. Тем самым процесс трансформации наделялся моральной функцией, которую едва ли возможно помыслить в основе изначального события. Скорее, на этой более высокой и поздней ступени развития сознание обнаружило перед собой до сих пор не объясненное и не истолкованное удовлетворительным образом переживание, — и попыталось сделать его для себя понятным через моральную этиологию. Нетрудно заметить, что изначально расчленение совершенно недвусмысленно служило цели превращения инициируемого в нового, более полезного для общества человека. Инициация даже подразумевала исцеление[604]. С учетом этого моральное истолкование в терминах «наказания» представляется неуместным и пробуждает подозрения в том, что расчленение так до сих пор и не было верно понято. Это истолкование бьет мимо цели, оно не в состоянии уяснить противоречивость собственной логики, следуя которой провинностей нужно избегать, чтобы не подвергнуться наказанию. Но неофит совершил бы настоящий грех, вздумай он уклониться от мук инициации. Пытка, которой его подвергают, — не наказание, а неизбежный способ достигнуть своего предназначения. Кроме того, инициационные испытания часто проходят в столь юном возрасте, что о какой-то пропорциональной «наказанию» вине не может быть и речи. По этой причине моралистическая интерпретация страдания как наказания представляется мне не только неуместной, но и во многом сбивающей с толку. Очевидно, что это первобытная попытка дать психологическое объяснение дошедшему из глубины веков архетипическому представлению, которое прежде никогда не становилось предметом рефлексии. Подобные представления и ритуалы, отнюдь не будучи чьим-то изобретением, просто имели место и исполнялись задолго до того, как начали осмысляться. Я сам видел дикарей, отправлявших такие обряды, о которых никто из участников не мог сказать, что они означают, да и в Европе встречаются обычаи, смысл которых никем не осознается, улавливается бессознательно. Первые попытки дать объяснение чему бы то ни было нередко оказываются довольно неуклюжими.

411 Пытку и наказание в таких ритуалах, следовательно, усматривает уже отстраненное и рефлектирующее сознание, которому непонятен подлинный смысл расчленения. То, что совершают с жертвенным животным, и то, что шаман полагает реальным событием, происходящим с ним самим, на более высокой ступени, в видении Зосимы, предстает психическим процессом, в ходе которого расчленению и трансформации подвергается гомункул как продукт бессознательного. Следуя правилам толкования сновидений, мы можем сказать, что это воплощение самого наблюдающего субъекта; иными словами, Зосима видит самого себя как гомункула — или, точнее, бессознательное воображает его в качестве такового, как несовершенное («увечное») существо карликового роста, сделанное из какой-то тяжелой материи (например, свинца или меди), что, по-видимому, символизирует «гилического» человека. Такой человек темен и находится в плену материи. Он по сути своей бессознателен, а потому нуждается в трансформации и просветлении. Для достижения этой цели его тело должно быть разъято на части: эту процедуру алхимики обозначали как divisio, separatio и solutio (разъятие, разделение, растворение), a в сочинениях именовали дискриминацией [способностью к различению] и самопознанием[605]. Принято считать, что этот психологический процесс является болезненным, для многих людей — поистине мучительным, но каждый шаг на пути к осознаванию окупается лишь ценой страдания.

412 У Зосимы, впрочем, еще нет речи о подлинной осознанности процесса трансформации: на это безошибочно указывает его собственное толкование видения, согласно которому греза показывала процесс «изготовления вод». Отсюда следует, что Зосима продолжал экстериоризировать трансформацию и вовсе не усматривал в ней собственно психическую метаморфозу.

413 Приблизительно такой же взгляд преобладает в христианской психологии, пока обряд и догмат трактуются как сугубо внешние факторы, а не переживаются как внутренние процессы. Но, подобно imitatio Christi вообще и мессе в частности, все чаще верующих норовят включать в процесс трансформации (месса и подавно видит в них жертвенный дар наряду с самим Христом), а более глубокое понимание христианства возносит его настолько же высоко над разумом, насколько ритуал мессы возвышается над архаичной формой видения Зосимы. Цель мессы состоит в достижении participation mystique, в отождествлении священника и паствы с Христом, в уподоблении души верующего Христу, с одной стороны, и во впущении фигуры Христа в душу — с другой стороны. Это трансформация Бога и человеческой души, поскольку в мессе воспроизводится — по крайней мере, намечается — вся драма Воплощения.

В. Месса и процесс индивидуации

414 С психологической точки зрения Христос как Первочеловек (Сын человеческий, Adam secundus — второй Адам, τέλειος ἄνθρωπος — совершенный человек) есть целостность, которая превосходит и заключает в себе обыкновенного человека; она соответствует той полной личности, что простирается за пределы сознания[606]. Эту личность мы обозначаем как самость. На более архаичной ступени, в видении Зосимы, гомункул превращался в пневму и возвышался, а таинство евхаристии преображает душу эмпирического человека, который — лишь часть самого себя, в целостность, символически выражаемую фигурой Христа. Поэтому можно усматривать в мессе обряд процесса индивидуации.

415 Размышления такого рода без труда обнаруживаются уже в достаточно ранних христианских текстах, например в так называемых «Деяниях Иоанна», одном из важнейших среди дошедших до нас апокрифических сочинений[607]. Тот фрагмент, что привлекает наше внимание, начинается с описания мистического хоровода, устроенного Христом незадолго до распятия. Иисус велит ученикам взяться за руки и составить круг, а сам встает в середину. Когда ученики принимаются водить хоровод, Христос поет хвалебную песнь, из которой я отмечу следующие характерные строки:

Спасен быть желаю и спасти желаю. — Аминь. Искуплен быть желаю и искупить желаю. — Аминь. Уязвлен быть желаю и уязвить желаю. — Аминь. Зачат быть желаю и зачать желаю. — Аминь. Вкушать желаю и вкушаем быть желаю. — Аминь… Умом быть зрим желаю, будучи им всецело. — Аминь. Омываем быть желаю и омывать желаю. — Аминь… Осьмерица нам подпевает. — Аминь. Двунадесятое Число водит хоровод в вышних. — Аминь… Всем и каждому плясать надлежит. — Аминь… Воссоединиться желаю и воссоединить желаю. — Аминь. Светильник Я для тебя, ты, Меня прозревающий. — Аминь. Зерцало Я для тебя, ты, Меня познавший. — Аминь. Дверь Я для тебя, ты, в Меня стучащий. — Аминь. Путь Я для тебя, ты, что странствует. — Аминь. Коли идешь за Моим хороводом, узри себя во Мне, рекущем…

Отплясывая, помысли о делах Моих, ибо твое это страдание человеческое, что Я претерпеть желаю. Так и не постиг бы ты, каково страдание твое, когда бы не был Я послан к тебе от Отца как Слово… Познав страдание, ты обрел бы нестрадание. Познай же страдание, дабы нестрадание обрести… Познай во Мне Слово Премудрости![608]

416 Здесь я хотел бы прерваться, поскольку мы добрались до естественной паузы в тексте, и вставить несколько психологических разъяснений, которые помогут нам понять ряд дальнейших эпизодов из «Деяний Иоанна», обсуждение которых еще впереди. Очевидно, что этот текст опирается на новозаветные образцы, однако сразу же бросается в глаза его антитетический и парадоксальный стиль, имеющий крайне мало общего с духом Евангелий. В канонических сочинениях эта черта хорошо спрятана; впрочем, ее все-таки можно заметить — например, в притче о неверном домоправителе (Лк. 16); в молитве «Отче наш» («Не введи нас во искушение»), в Мф. 10, 16 («Будьте мудры, как змии»); в Ин. 10:34 («Вы боги»), в логии из Codex Bezae к Лк. 6:4[609]; в апокрифической логии «Кто ко Мне близок, тот близок к огню» и т. д. Отголоски этого антитетического стиля встречаются, скажем, в Мф. 10:26 («Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано»).

417 Парадокс является отличительным признаком гностических текстов. Он лучше подходит для выражения непознаваемого, чем недвусмысленная ясность, ведь единство знания срывает с тайны покров неизвестности и выставляет ее чем-то уже познанным. Это своего рода узурпация, ведущая человеческий рассудок к hybris (дерзости и самомнению): она убеждает вообразить, будто самим актом познания рассудок постигает трансцендентное таинство и становится ему причастным. Поэтому парадокс выражает более высокую ступень рассудительности и более верно отображает фактическое положение, не выставляя непознаваемое насильно как нечто познаваемое.

418 Антитетические речения процитированного гимна показывают, что тут проделывается определенная работа мысли, призванная очертить образ Господа посредством противоречивых высказываний, — как Бога и человека, жертвующего и приносимого в жертву. Последнее особенно важно, потому что гимн поется непосредственно перед арестом Христа, то есть приблизительно в тот миг, на который в синоптических Евангелиях приходится Тайная вечеря, а в Евангелии от Иоанна (среди прочего) рассказывается притча о виноградной лозе. Что примечательно, Иоанн вовсе не упоминает о Тайной вечере, тогда как в «Деяниях Иоанна» ее место занимает хоровод. Но круглый стол вечери, подобно хороводу, означает синтез и единение: на Тайной вечере это происходит в форме причащения плоти и крови Христовых, налицо поглощение и усвоение Господа; а в хороводе происходит хождение по кругу, центром которого выступает Господь. Несмотря на внешнее различие символов, они обладают общим значением: Христос помещается в среду своих учеников. При этом, вопреки сходству коренного значения двух обрядов, нельзя упускать из вида их внешние различия. Классическое празднование евхаристии следует синоптическим Евангелиям, но в «Деяниях Иоанна» это описание следует Евангелию от Иоанна. Мы почти готовы признать, что оно выражает (в форме, заимствованной из языческих мистерий) более непосредственное отношение общины верующих к Христу — согласно изречению Иоанна: «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего»[610]. Это непосредственное отношение передается образами круга и его центра: обе части символа нерасторжимы и тождественны друг другу. С незапамятных времен круг и его центр служат символом божества, изображая целостность воплощенного бога: единственная точка в центре сочетается с множеством точек по окружности. Ритуальное хождение по кругу часто — и вполне сознательно — подразумевает космическую аналогию с вращением небосвода, со «звездным хороводом»; это представление сохраняется в уподоблении двенадцати апостолов зодиакальным созвездиям и в нередко встречающихся изображениях знаков Зодиака в церквах — перед алтарем или на своде нефа. Вполне возможно, что какой-то образ подобного рода имели перед глазами средневековые игроки в мяч — участниками игры, происходившей в храме, были епископ и клир.

419 В любом случае цель и назначение торжественного хоровода заключались в том, чтобы запечатлеть в душе образы круга и центра, а также соотношения между каждой точкой окружности и серединой[611]. Психологически это расположение равнозначно мандале — и тем самым символу самости[612], причем средоточием будет не только единичное «Я», но и множество других, сходно мыслящих или связанных одной судьбой. Ведь самость — не «Я», а превосходящая его целостность, обнимающая сознание и бессознательное. Поскольку же последнее не имеет каких-либо определимых границ и в более глубинных своих пластах носит коллективный характер, то невозможно провести различие между ним и бессознательным другого индивидуума. Как следствие, оно постоянно порождает вездесущую participation mystique, единство множественности, единого человека во всех людях. На этом психологическом факте основывается архетип ἄνθρωπος, Сына человеческого, homo maximus (высшего человека), vir unus (единственного мужа), Пуруши и т. п.[613] Само по себе бессознательное, фактически и по определению, не подлежит различению, а потому лучшее, на что можно надеяться, — это некоторые выводы относительно его природы из доступного эмпирического материала. Кое-какие бессознательные содержания являются, безусловно, личностными, индивидуальными; они не могут быть приписаны никакому иному индивидууму. Но наряду с ними имеется множество других содержаний, которые наблюдаются в почти аналогичной форме у многих совершенно разных людей, никак не связанных друг с другом. Опыт такого рода побуждает считать, что бессознательное обладает коллективной стороной. Вот почему так трудно понять, почему и сегодня кто-то сомневается в существовании коллективного бессознательного. В конце концов, никому не приходит в голову видеть в инстинктах или человеческой морфологии какие-то личные приобретения или прихоти. Бессознательное — это всеобщий посредник между людьми. В известном смысле оно воплощает Единое, которое все объемлет, или общий для всех людей психический субстрат. Алхимики называли бессознательное «нашим Меркурием» и по аналогии с Христом именовали его Посредником[614]. Церковное учение говорит то же самое о Христе, а гимн, который мы рассматриваем, делает это особенно отчетливо. При этом антитетические высказывания гимна вполне возможно соотнести и с Меркурием.

420 Например, уже в первой строке — «Спасен быть желаю» — не вполне ясно, как Господь может говорить что-либо подобное о себе, поскольку он сам является «спасителем» (σωτήρ) par excellence. С другой стороны, Меркурий, арканная и полезная субстанция алхимиков, олицетворяет мировую душу, плененную в материи; подобно Первочеловеку в объятиях Фюсис, он действительно нуждается в спасении через искусство служителя (artifex). Меркурий «искупается», избавляется от удерживающих его оков, а в качестве aqua permanens становится также классическим растворителем. Несколько прозрачнее строка «Уязвлен быть желаю и уязвить желаю», которую можно соотнести с раной в боку Христа и мечом разделяющим. Однако и Меркурий как арканная субстанция тоже пронзается или расчленяется мечом (penetratio и separatio), уязвляет себя мечом или дротиком страсти (telum passionis). Менее ясно, какое отношение к Христу имеют слова «Зачат быть желаю и зачать желаю»: хотя первая половина этого речения определенно относится к Господу, зачатому как Сын Духа Святого, а не сотворенному; само же зачатие обычно приписывается именно Святому Духу, а не Христу как таковому. Остается лишь гадать, был ли Меркурий в качестве мировой души зачат или сотворен, но при этом он, вне всякого сомнения, представал «животворящим» принципом, а в облике итифаллического Гермеса Килления считался олицетворением зачатия и порождения. «Поедание» с «поедаемостью» характерно, скорее, не для Христа, а для всепожирающего дракона, для «разъедающего» Меркурия, который, как Уроборос, поедает самого себя подобно гомункулу у Зосимы.

421 Слова «Умом быть зрим желаю», если их вообще можно отнести к евангельским, следует включить в исключительно иоанновскую, послеапостольскую спекуляцию относительно природы Логоса. Гермес издавна считался Нусом и Логосом, а Гермес Трисмегист и вовсе признавался Нусом откровения. Вплоть до семнадцатого столетия в Меркурии видели скрытую в человеческом теле, то есть в материи, veritas (истину), которую предстояло познавать при помощи размышлений, cogitatio. В Новом Завете ни о чем подобном речи не идет[615]. Cogitatio, которое могло бы соответствовать размышлению, чаще всего трактуется негативно, подобно недоброму cogitatio cordis (Быт. 6:5 и 8:21): «cuncta ogitatio cordis intenta ad malum» («все мысли и помышления их были зло во всякое время»). В Первом послании Петра (1 Пет. 4:1) cogitatio передается как ἔννοια (сознание, образ мышления). Более позитивное значение cogitare приобретает у Павла (2 Кор. 10:7): «Тот сам по себе суди» (hoc cogitet iterum apud se; τοῦτο λογιζέσθω πάλιν ἐφ᾽ ἑαυτοῦ), где это слово и вправду означает осмысление посредством размышления. Но это позитивное мышление в нас на самом деле идет от Бога (2 Кор. 3:5: non quod sufficientes simus cogitare iliquid a nobis, quasi ex nobis; οὐχ ὅτί ἀφ᾽ ἑαυτῶν ἱκανοί ἐσµεν λογίσασθαί τί ἐς ἐξ ἑαυτῶν — «не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что́ от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога»). Единственное место, где cogitatio выражает представление о размышлении и венчающем ее прозрении — это Деяния апостолов (Деян. 10:19): «Petro autem cogitante de visione, dixit Spiritus ei; τοῦ δὲ Πέτρου διενθυρουµένου περί τοῦ όράµατος εἶπεν τὸ πνεῦµα» — «Между тем как Петр размышлял о видении, Дух сказал ему…»).

422 В первые века нашей эры «мышление» интересовало, скорее, гностиков, чем церковь, и по этой причине великие гностики наподобие Василида[616] или Валентина кажутся нам чуть ли не христианскими теологами, склонными к философствованию. Иоанновское учение о Логосе позволило рассматривать Христа одновременно как Нус и как объект человеческого мышления, что и следует из греческого текста: Νοηθαιναί θέλω νοῦς ὤν ὅλοζ («Умом быть зрим желаю, будучи им всецело»)[617]. Подобным образом говорится о Христе и в «Деяниях Петра»: «Познаваем Ты лишь от духа»[618].

423 «Омовение» соотносится с purificatio (очищением) или с крещением, а также с обрядом омовения покойника. Последняя практика сохранялась вплоть до восемнадцатого столетия как алхимическое омовение «черного трупа» и opus mulierum (женское дело). Омовению подвергалась черная первоматерия, которая, вместе со средством омовения — sapo sapientum (мылом мудрых) — и тем, кто омовение совершал, считалось единым Меркурием в трех разных обликах. В алхимии нигредо (назначенное к омовению) и греховность мыслились практически как тождественные понятия, но в христианском гностицизме встречаются лишь намеки на возможность отождествить Христа с темным началом, и фраза нашего текста λούσασθαι («омываем быть желаю») принадлежит к их числу.

424 Восьмерка, будучи удвоенной четверкой, относится к символизму круга (мандалы). Упомянутая в гимне, она отчетливо передает архетип хоровода «в наднебесье»[619], ведь здесь воспроизводится гармония. То же касается числа двенадцать, которое выражает зодиакальный архетип двенадцати апостолов, космическое представление, отзвук которого слышится в дантовском «Рае», где говорится, что святые составляют блистающие созвездия.

425 Всякий, не желающий присоединиться к хороводу, кто не обходит по кругу центр, то есть Христа и Антропоса, будет поражен слепотой и не сможет ничего увидеть. Вообще здесь описывается внешнее событие, но оно символизирует внутреннее обращение каждого из учеников к центру, к архетипу Антропоса и к самости, поскольку хоровод едва ли возможно истолковать как реальное историческое событие. Скорее, его следует понимать как своего рода парафраз евхаристии, как «дополняющий» символ и как рецептирующее явление (Rezeptionserscheinung)[620], которое облегчает восприятие таинства сознанием. Это значит, что перед нами психический феномен, акт осознавания более высокого порядка, который устанавливает связь между сознанием индивидуума и символом целостности, над ним господствующим.

426 (В «Деяниях Петра») о Христе говорится:

Ты для меня отец, Ты для меня мать, Ты для меня брат, Ты друг, Ты слуга, Ты домоправитель. Ты Все, и Все в Тебе; Ты Сущий, и нет ничего такого, что не было бы Тобой. Стекайтесь же к Нему и вы, братья, и когда узнаете, что лишь в Нем бытие наше, то обретете тогда то, о чем Он говорит нам: «Ни око не видело, ни ухо не слышало, ни в сердце человеческое не проникло»[621].

427 Слова гимна «Воссоединиться желаю…» нужно понимать именно так: субъективное сознание соединяется с объективным центром, порождая единство Бога и человека, воплощенное в Христе. Самость реализуется благодаря сосредоточению множества на центральной точке — и сама желает этого сосредоточения. Она — субъект и объект свершения. Вот почему она «светит» тем, кто ее «видит». Ее свет незрим, если не воспринимается; в таком случае ее все равно что нет. Она в такой же степени зависит от восприятия, в какой само восприятие, зрение, зависит от света. Тут, опять-таки, проявляется парадоксальная субъект-объектная природа непознаваемого. Христос, или самость, предстает «зерцалом», которое, с одной стороны, отражает субъективное сознание ученика, позволяя тому увидеть самого себя, а с другой стороны, «знает» Христа — иными словами, не просто отражает эмпирического человека, но и показывает его как (трансцендентальную) целостность. Дверь открывается «стучащемуся» в нее, а «путь» раскрывается перед тем, кто на него вступает, и для всякого, кто соотносит себя со своим (трансцендентальным) центром, начинается процесс осознанного развития, ведущий к единству и целостности. Отныне такой человек уже видит себя не разъединенным, но единым, а отчужденным остается лишь субъективное сознание. Соотносясь со своим средоточием, и оно интегрируется в целое. Кто участвует в хороводе, тот видит себя в зеркальном центре; страдание отдельного человека — именно то, что «претерпеть желает» стоящий в середине. Едва ли возможно выразить парадоксальное тождество и различие «Я» и самости более удачно и изысканно.

428 Как говорится в нашем тексте, человек не сумел бы понять свое страдание, не обладай он внешней по отношению к себе архимедовой точкой, иначе, объективной точкой зрения самости, с которой «Я» может рассматриваться как некое явление. Без объективации самости «Я» погрязло бы в безнадежной субъективности, оно до бесконечности вращалось бы вокруг самого себя. Тот, кому удается увидеть и понять свое страдание без субъективных пристрастий, познает, благодаря изменившейся точке зрения, также и «нестрадание», потому что будет достигнуто «место отдохновения» по ту сторону страстей. Это неожиданная психологическая формулировка христианской идеи «преодоления мира», пусть и с примесью докетизма: «Кто Я есть, узнаешь, когда Я удалюсь. Ныне зримое во Мне, — это не Я». Эти слова разъясняются при помощи видения: Иоанн зрит Господа, что стоит посреди пещеры и озаряет ее светом. Господь говорит Иоанну:

429

«Иоанн, ради многолюдства внизу, в Иерусалиме, был Я распят и пронзен остриями и терниями, и поили меня уксусом и желчью. Но тебе говорю Я, а ты внемли словам Моим: внушил Я тебе подняться на гору сию, дабы услышал ты то, что узнать надлежит ученику от учителя и человеку от Бога. И вот, показал Он мне крест из света, а над крестом оным — великое множество бесформенное (µίαν µορφὴν µὴ ἕχοντα); во кресте же была одна форма и один облик. А поверх (έρανо) креста узрел я самого Господа, и не было у Него наружности (σχῆµα), но один только голос, хотя и не тот, что знавали мы, а сладкозвучный, добрый и истинно Божий, коий рек мне: Иоанн, должно кому-то услышать сие, ибо нужен Мне кто-то, дабы услышал он. Ради вас сей крест из света нарекаем Мною то Логосом, то Нусом, то Иисусом, то Христом, то Дверью, то Путем, то Хлебом, то Семенем (σπόρος), то Воскресением, то Сыном, то Отцом, то Пневмой, то Жизнью, то Истиной, то Верой (πίστις), то Благодатью. Так зовется он для людей, но сам по себе и в сущности своей, как сказано тебе, есть он Предел Всего сущего и составление неустойчивого[622], благоположение мудрости, и мудрость в благоположении. Ибо есть Правое, и есть Левое, есть Силы, Власти, Господства, Демоны, Действия, Угрозы, Гнев, Дьяволы, Сатана и Корень нижний, откуда проистекает природа всего возникающего. В кресте сем сочетается все Словом Моим, и отделяет он сущее от нижнего, и изливается все из Единого. Как не тот это крест из дерева, что увидишь ты, когда отсюда спустишься, так и Я, Кого ты не видишь сейчас, но лишь Чей голос слышишь, не тот, кто распят на кресте. Мнили Меня тем, кем Я не был, ибо Я не то, чем кажусь для многих иных. А что скажут обо Мне люди, презренно и Меня недостойно. Ибо незримо место отдохновения, и нет у него имени, так разве сумеют они узреть Меня, Господа своего, и наделить именем? Бесформенное множество вокруг креста от низшей природы происходит. Если из тех, кого видишь ты во кресте, не все еще обладают формой единой, то не все части Снизошедшего собраны воедино. Когда же воспримется природа человеческая и приблизится ко Мне колено, гласу Моему внемлющее, тогда соединится с ними тот, с кем говорю, и перестанет быть тем, что он есть сейчас, и над ними встанет, как стою Я теперь. Ибо пока не назовешься ты Моим, Я есть не то, чем Я был. Но если поймешь ты Меня, то будешь в понимании своем, как Я, а Я стану тем, чем был, когда буду иметь тебя при Себе. Ибо от Меня ты есть то, что Я есмь. Узри же! Я показал тебе, каков ты есть. Но что Я есмь, то одному Мне ведомо, и никто другой не знает того. Итак, оставь Мне мое, а то, что твое, узри чрез Меня. Истинно узри Меня — не так, как Я есмь, о чем сказано было, но так, как ты узнать Меня сможешь, будучи Мне сродни»[623].

430 Наш текст побуждает отчасти усомниться в традиционном, общепринятом взгляде на докетизм[624]. Совершенно ясно, конечно же, что Христос лишь по видимости обладал телом, которое лишь по видимости претерпело страдания; это докетизм в самом грубом своем виде. «Деяния Иоанна» не столь прямолинейны: их доводы почти на уровне познания, а исторические факты реальны, но раскрывают они лишь то, что доступно и понятно чувствам обыкновенного человека. При этом сам акт распятия даже для знатоков божественных мистерий является таинством, символом, который выражает некое психическое событие в душе зрителя, параллельное фактическому. На платоновском языке это событие происходит «в наднебесье», на «горе» или в «пещере», где воздвигнут крест из света, а множество синонимов последнего подразумевает обилие сторон и значений. Крест олицетворяет непознаваемую природу «Господа», господствующей личности и τέλειος ἄνθρωπος, а также, будучи четвертичностью, выражает целое, поделенное на четыре части, классический образ самости.

431 Понимаемый так докетизм «Деяний Иоанна» оказывается, скорее, «завершением» исторических фактов, нежели их обесцениванием. Нет ничего удивительного в том, что заурядные люди пропустили это изощренное различение, хотя с психологической точки зрения здесь все наглядно. С другой стороны, для образованных людей той поры параллелизм земных и метафизических событий был вполне обыденным, пускай они не слишком четко осознавали, что их визионерские символы отнюдь не всегда суть метафизические реальности, что это восприятия тех внутрипсихических или сублиминальных процессов, которые я называю рецепционными явлениями. Созерцание жертвенной смерти Христа в ее традиционной форме и космическом значении констеллировало[625], как это всегда случается, аналогичные психические процессы, которые, в свою очередь, породили разнообразие символов, что уже показано в другой моей работе[626]. Ясно, что именно это произошло в нашем случае, когда обнажился раскол между историческим, чувственно воспринимаемым событием внизу, на земле, и идеальным, визионерским событием в вышних высях: с одной стороны, крест из дерева предстает орудием пытки, а с другой — это символ прославления. Центр тяжести явно смещается к идеальному событию, а в результате психический процесс непроизвольно наделяется наибольшей значимостью. Пристальное внимание к пневме принижает, разумеется, значение конкретного исторического события односторонним и спорным образом, но ни в коем случае нельзя отмахиваться от него как от несущественного, поскольку конкретное событие само по себе не способно породить смысл: оно в значительной степени зависит от практики понимания. Для постижения смысла или значения чего бы то ни было необходимо толкование. Голые факты как таковые не значат ровным счетом ничего. Посему не стоит отрицать ценность гностических попыток истолкования, пусть даже они выходят далеко за рамки раннехристианской традиции. Пожалуй, не будет сильным преувеличением заявить, что такие попытки уже имплицитно содержались в указанной традиции, поскольку в новозаветном словоупотреблении «крест» и «Распятый» суть, по сути, синонимы[627].

432 В нашем тексте крест противопоставляется бесформенному множеству: он имеет «форму» или сам является формой, а его значение — центральная точка на пересечении двух прямых. Он тождественен Кириосу и Логосу, Иисусу и Христу. Остается непонятным, как Иоанн сумел узреть Господа «поверх креста», если Господь лишен «наружности»: это лишь голос, объясняющий видение. Быть может, отсюда следует, что и сам крест из света есть всего-навсего наглядное представление непознаваемого, голос которого можно услышать и без креста. Такое толкование как будто подтверждается словами, что крест называется «Логосом» и т. д. «ради людей».

433 Крест означает порядок в противовес неустроенному хаосу бесформенного множества. В другой своей работе я уже показал, что он на самом деле является одним из важнейших символов порядка. В области психических процессов он выступает как упорядочивающее средоточие, а в состояниях психического расстройства[628], вызываемых, как правило, вторжением бессознательных содержаний, предстает как мандала, разделенная на четыре части. В раннехристианские времена подобное случалось часто, причем не только в гностических кругах[629]. Поэтому для гностической интроспекции вряд ли могла остаться незамеченной нуминозность этого архетипа, на которую гностики наверняка соответствующим образом откликались. Для них крест обладал ровно той же функцией, какая на Востоке во все времена отводилась атману (духовной сущности), или самости. Это одно из центральных для гностицизма переживаний.

434 Чрезвычайно оригинально определение центра или креста как διορισµός (предела) сущего; это означает, что границы мироздания нужно искать не на какой-то отсутствующей периферии, но в самом его средоточии. Лишь там открывается возможность «выхода за пределы» мира сего. Все неустойчивое обретает полноту в неизменном и блаженном, а всякая дисгармония разрешается через самость и становится «благорасположением мудрости».

435 Поскольку середина обозначает целостность и окончательность, вполне уместно, что текст напоминает о дихотомичности мироздания, о разделении на правое и левое, светлое и темное, небесное и «нижний корень», omnium genetrix (породительница всего). Это ясное указание на то, что все содержится в середине и что «Господь» (крест), следовательно, все составляет и соединяет, сам будучи «nirdvanda», «свободным от противоположностей», в полном соответствии с аналогичными восточными представлениями, а также с психологией этого архетипического символа. Гностическая фигура Христа и крест неизменно воспроизводятся в типичной психологической мандале, которую спонтанно продуцирует бессознательное. Потому данные образы принадлежат к естественным символам и принципиально отличаются от догматической фигуры Христа, в которой expressis verbis (совершенно явно) недостает темного начала.

436 В этой связи следует также упомянуть прощальные слова Петра, произнесенные перед самой мученической кончиной (он был распят на кресте вниз головой):

«О имя креста, таинство потаенное! О благодать невыразимая, при имени креста изрекаемая! О природа человеческая, от Бога неотделимая! О любовь несказанная и неделимая, устами нечистыми невысказываемая! Постигаю тебя теперь, у конца пути своего земного. Расскажу о тебе, каков ты есть. Не умолчу о таинстве креста, что некогда от души моей сокрыто было и спрятано. О вы все, на Христа свою надежду возлагающие, да не останется для вас крест сей тем, чем он мнится, ибо он — совсем иное, нежели то, чем видится, а страдание страстям Христовым подобно. Слушайте же меня все, кто слышать может, в последний и прощальный миг жизни моей: отрешите души свои от всего, чувствами улавливаемого, от всего, что мнится истиной, но не есть истина. Закройте глаза свои, замкните уши, отрешитесь от того, что видится и слышится! Тогда познаете, что соделалось с Христом, и откроете таинство спасения вашего… Узнайте тайну природы всей и начало всего сущего, каким было оно на самом деле. Ибо первый человек, подобием коего я наделен, головою низвергся и способ рождения явил, какого прежде не было, благо мертво все пребывало и движения лишено. Вот, вниз влекомый, начало свое на землю повергнув, установил он всего и всему расположение; будучи подвешен так, как сказано уже, назвал он правое левым и левое правым, поменял местами все признаки природы, так что некрасивое стало считаться прекрасным, а поистине злое — добрым. Недаром рек Господь в таинстве: „Если не сделаете правое подобным левому, а левое подобным правому, верхнее же подобным нижнему, и заднее подобным переднему, то не познаете Царства“. Вот, принес я вам понимание сего, а то, как подвешен я у вас на глазах, есть отображение того перворожденного человека»[630].

437 Символическое понимание креста и в этом отрывке сопоставляется с постижением противоположностей — сначала в непривычной мысли о всеобщем выворачивании, о преображении одного в другое вследствие сотворения Первочеловека, а затем в попытке объединения противоположностей через их отождествление. Тут важно и то, что Петр, распятый вниз головой, тождественен не только Первочеловеку, но и самому кресту:

«Ибо кто же еще Христос, как не слово, не звук Бога? Слово есть сей прямой столб, на котором я распят, а звук — поперечная балка, природа человеческая; гвоздь же, коим поперечина приколочена посередине к столбу, есть обращение и раскаяние человеческие».

438 С учетом всего изложенного вряд ли возможно утверждать, что составитель «Деяний Иоанна», по-видимому, гностик, ясно осознавал все выводы, к которым должны были привести его рассуждения, или постигал их последствия. Скорее, складывается впечатление, что свет у него поглотил все темное. Как возвышенное свечение витает над реальной сценой распятия, так для Иоанна просветленный наблюдатель возвышается над бесформенным многолюдьем. В тексте сказано: «Посему не заботься о множестве и презри тех, кто не причастен таинству!» Причиной такой надменности служит своеобразная инфляция, проистекающая из того факта, что просветленный наблюдатель отождествляет себя со своим внутренним светом, принимает свое «Я» за самость, и потому воображает, будто вознесся над своей внутренней тьмой. Он забывает, что свет обладает значением лишь тогда, когда освещает тьму, и что просветление может принести пользу, только когда оно помогает познать скрытую тьму. Если «левые» силы столь же реальны, как и «правые», тогда их соединение может породить нечто третье, сочетающее природу левого и правого. Противоположности соединяются, образуя новый энергетический потенциал: третье, плод их объединения, есть фигура, «свободная от противоположностей» и стоящая по ту сторону всех моральных категорий. Для гностицизма подобный вывод был бы слишком смелым. Церковь, распознав опасность гностического ирреализма, проявила практичность: она всегда настаивала на конкретике исторических фактов, хотя в подлинниках новозаветных текстов предсказывалось конечное обожествление человека, причем словами, странным образом созвучными словам эдемского змея: «Eritis sicut dii»[631]. Впрочем, возвышение человека ожидалось лишь после его смерти, и эта отсрочка была оправданной, поскольку позволяла избежать опасности гностической инфляции[632].

439 Не отождествляй гностик себя с самостью, он бы непременно увидел, сколь много в нем темного; такое прозрение дается современному человеку куда проще, хотя и приносит не меньшие затруднения. Скорее, современный человек склонен допускать, что все в нем от дьявола, чем поверить в то, что Бог может проявлять себя в противоречивых высказываниях. Гностик же, несмотря на все дурные последствия своей роковой инфляции, сумел глубоко проникнуть в понимание сущности религии и религиозной психологии, а в результате мы по сей день можем кое-что для себя почерпнуть из гностического наследия. Он прозревал самую подоплеку христианства и в общих чертах намечал пути дальнейшего развития религии. Так случилось потому, что гностик, благодаря близкому знакомству с языческим гнозисом, выступал как рецептирующее явление; это помогало интегрировать христианскую благую весть в дух времени.

440 Необычайное разнообразие синонимов, что нагромождаются друг на друга в попытке дать определение природы креста, напоминает многочисленные символы наассенов и ператов[633] у Ипполита: все они указывают на единый центр. Это ἓν τὸ πᾶν алхимии, сердце и управляющий принцип макрокосма, с одной стороны, и его отражение, с другой стороны, в единичной точке, в микрокосме, каковым издревле мыслился человек. Человек в своей сущности един с мирозданием, его средоточие есть центр мироздания. Это внутреннее переживание единства, восходящее к гностикам, алхимикам и мистикам, связано с природой бессознательного, и можно даже сказать, что оно и есть переживание бессознательного, ведь последнее через объективное воздействие на сознание, остается в себе и для себя неразличимым и потому непознаваемым. Разумеется, можно предположить наличие в нем гипотетических начатков дифференциации, однако их существование невозможно доказать, поскольку в бессознательном все как будто перемешано. Бессознательное производит впечатление полноты различного и одновременно — впечатление полного единства. Мы поражаемся великому множеству явлений, различающихся во времени и пространстве, однако черпаем из чувственно воспринимаемого мира знание о том, что область действия его законов простирается на неизмеримые расстояния. Нам верится поэтому, что это одно и то же мироздание, как в самой малой, так и в самой большой из своих частей. Но рассудок постоянно стремится разглядеть различия, так как без них он лишается возможности познавать. Посему единство мира всегда остается для него неким расплывчатым постулатом, и рассудку непонятно, как с этим миром поступать. Едва интроспекция начинает прозревать психическую подоплеку явлений, как сталкивается с бессознательным, которое, в противоположность сознанию, позволяет лишь угадывать очертания тех или иных содержаний и на каждом шагу сбивает с толка мешаниной всевозможных взаимосвязей, параллелей, контаминаций и отождествлений. Вынужденный ради познания допускать, что имеет дело с неопределенным множеством отличных друг от друга архетипов, человек то и дело вновь и вновь впадает в сомнения относительно того, в какой мере эти архетипы в самом деле могут сколько-нибудь отчетливо быть отделены один от другого. Они столь плотно накладываются друг на друга и обладают такой способностью к комбинированию, что всякая попытка изолировать их понятийно представляется безнадежной. Вдобавок бессознательное, по резкому контрасту с сознанием и его содержаниями, склонно персонифицировать себя единообразно, как если бы оно обладало всего одним определенным обликом или голосом. Из-за этой особенности бессознательное делится ощущением единства, которым объясняются и все те его свойства, что перечислялись гностиками и алхимиками, а также огромное множество других свойств.

441 Как можно ясно увидеть на примере гностицизма и других духовных движений подобного рода, люди априорно и наивно склонны принимать все проявления бессознательного за чистую монету и верить, будто в них открывается сущность самого мироздания, иначе говоря, последняя истина. Это допущение, при всей своей мнимой заносчивости, представляется мне довольно обоснованным, поскольку в спонтанных проявлениях бессознательного в конечном счете действительно открывается нечто крайне важное: в них проявляет себя психическое, не вполне тождественное сознанию (напротив, при известных обстоятельствах оно значительно с сознанием расходится). Эти вторжения бессознательного относятся к естественной психической деятельности, которой нельзя обучиться и которую невозможно подчинить силой воли. Вот почему проявления бессознательного можно трактовать как откровения непознаваемого в человеке. Нужно лишь очистить язык сновидений от обусловленных окружением напластований и подставить, к примеру, «орла» вместо «аэроплана», «чудовище» вместо «автомобиля» или «локомотива», «змеиный укус» вместо «инъекции» и так далее, чтобы перейти на более универсальный и фундаментальный язык мифа. Тем самым мы получим доступ к первозданным образам, на которые опирается все наше мышление и которые оказывают немалое влияние на все наши представления, в том числе научные[634].

442 По всей видимости, в этих архетипических формах выражается нечто такое, что так или иначе связано с таинственной сущностью природного психического, иными словами, с космическим фактором первого порядка. Чтобы спасти честь объективной психики, изрядно обесценившейся из-за гипертрофии сознания в Новое время, следует вновь подчеркнуть, что без психического невозможно установить сам факт существования мира, не говоря уже о познании этого мира. Исходя из нам известного, напрашивается вывод, что первоначально психика не обладала никаким самосознанием. Это осознание складывалось в ходе развития, преимущественно в историческую эпоху[635]. По сей день встречаются примитивные племена, сознание которых ушло не слишком далеко от мрака первобытной психики, и даже у цивилизованных народов случаются порой многочисленные пережитки этого примордиального состояния. С учетом же того, что возможна, безусловно, дальнейшая дифференциация сознания, будет справедливо отметить, что современное сознание стоит на относительно низкой ступени развития. Но все-таки оно сумело развиться вполне достаточно для того, чтобы отринуть зависимость от бессознательной психики и обрести самостоятельность. Сознание гордится этим освобождением, но совершенно упускает из вида тот факт, что, освободившись якобы от бессознательного, оно пало жертвой собственных слов-понятий. Дьявол, так сказать, изгоняется Вельзевулом. Наша зависимость от слов настолько сильна, что потребовалось придумать философский «экзистенциализм», чтобы напомнить о реальности, существующей помимо всяких слов; впрочем, имеется опасность, что «экзистенция», «экзистенциальный» и прочие понятия тоже обратятся в пустые слова, хотя мы будем воображать, что с их помощью нам удалось-таки уловить реальность. Человек может зависеть — и зависит на деле — от слов в такой же степени, как и от бессознательного. Конечно, стремление к Логосу было великим достижением, но за это пришлось расплачиваться утратой инстинкта и связи с реальностью — в той мере, в какой человек остается в примитивной зависимости от простых слов. Эти слова подменяют собой предметы, чего в реальности, разумеется, не происходит, и принимают «насыщенные» формы, становятся вычурными, чужеродными, напыщенными, раздуваются до «могущественных слов», если цитировать шизофренических пациентов. Фактически возникает примитивная словесная магия, и человек незаслуженно перед нею благоговеет, ибо все, что отличается от заурядного, воспринимается как особенно глубокое и значительное. Поучительные примеры такого рода обнаруживаются как раз в гностицизме. Неологизмы норовят не только утверждать свою полную независимость, но и подменять собой реальность, которую изначально были призваны выражать.

443 Разрыв связей с бессознательным и подчинение тирании слов чреваты для нас следующей серьезной угрозой: сознательный ум все больше вовлекается в дискриминирующую, расчленяющую деятельность, и картина мира распадается на бесчисленные частности, из-за чего пропадает исходное ощущение единства, которое было неразрывно связано с единством бессознательной психики. Это ощущение единства вплоть до семнадцатого столетия господствовало в философии, принимая облик учения о соответствии и «симпатии» (симпатической сверхъестественной связи) всего сущего, а сегодня, после длительного забвения, вновь извлекается на свет и попадает в поле зрения науки — благодаря открытиям, сделанным психологией бессознательного и парапсихологией. Способ, которым бессознательное вторгается в сознание, посредством невротических расстройств, не только побуждает сопоставить его с нынешней социально-политической обстановкой, но даже представляется ее побочным следствием. В обоих случаях налицо сходная диссоциация: мировое сознание расщепляется «железным занавесом», а на индивидуальном уровне наблюдается расщепление отдельно взятой личности. Эта диссоциация охватывает весь мир, психологический раскол затрагивает несметное множество индивидуумов, совокупность которых вызывает к жизни соответствующие явления массового сознания. На Западе крах старых порядков обусловливается главным образом социальными, массовыми факторами, а на Востоке основной причиной служит развитие техники. Вина лежит, прежде всего, на забвении: индустриальное население забыло об экономических и психологических корнях вследствие стремительного технического прогресса. Но ведь очевидно, что техника появляется благодаря особой, рационалистически ориентированной дифференциации сознания, которая тяготеет к вытеснению всех иррациональных психических факторов. В итоге люди и народы сталкиваются с бессознательной оппозицией, которая со временем усиливается настолько, что может вступать в открытый конфликт.

444 Нечто подобное, хотя и в обратном смысле, разыгралось, с меньшим размахом и лишь в духовной области, в первые века христианской эры, когда спиритуалистическая дезориентация римского мира была восполнена утверждением христианства. Чтобы выжить, христианству, разумеется, пришлось сопротивляться не только внешним врагам, но и собственным чрезмерным притязаниям, выразителем которых был, в частности, гностицизм. Ему пришлось неуклонно рационализировать свое учение, дабы преградить русло потока иррациональности. На протяжении столетий это вело в направлении диковинного брачного союза между изначально иррациональным посланием Христовым и человеческим разумом — союза, который служит приметой западноевропейского духа. Разум постепенно начал преобладать, и рассудок стал самоутверждаться и требовать для себя полной автономии. Подобно тому, как рассудок покорил психику, он точно так же покорил Природу, породив научно-техническую эпоху, которая оставляла все меньше и меньше места человеку естественному, то есть иррациональному. Тем самым закладывались основания для внутренней оппозиции, которая сегодня угрожает мирозданию хаосом. Ныне кажется, что мир окончательно вывернулся наизнанку: все силы преисподней прячутся за разумом и рассудком, а под маской рационалистической идеологии слепая вера стремится огнем и мечом навязать себя, как будто состязаясь с воинствующей церковью в ее наиболее мрачных обличьях. Из-за удивительной энантиодромии[636] христианский дух Запада сделался защитником иррационального, поскольку, даже будучи породителем рационализма и интеллектуализма, он не поддался им до такой степени, чтобы отказаться от веры в права человека, особенно в индивидуальную свободу. Но эта свобода подразумевает признание иррационального принципа, невзирая на несомненную опасность хаотического индивидуализма. Взывая к вечным человеческим правам, вера неразрывно связывает себя с неким более высоким порядком, не только в силу того исторического факта, что Христос как ключевая идея выступал упорядочивающим фактором на протяжении многих столетий, но и потому, что самость восполняет хаотические состояния независимо от того, под каким именем она известна: это стоящий над миром и вне мира Антропос, в котором заключены свобода и достоинство отдельного индивидуума. Если рассматривать гностицизм под таким углом зрения, принижение его значения или пренебрежительное к нему отношение окажутся анахронизмом. Символика гностицизма, с ее очевидным психологическим характером, сегодня могла бы для многих стать мостиком к более наглядному восприятию христианской традиции.

445 Если мы хотим понять психологию гностического образа Христа, нам следует помнить об этих исторических метаморфозах, поскольку высказывания о природе Господа из «Деяний Иоанна» обретают смысл, лишь когда мы станем их истолковывать как переживание изначального единства, противопоставленного бесформенной множественности содержаний сознания. Гностический Христос, чей облик угадывается уже в Евангелии от Иоанна, олицетворяет изначальное единство человека и возносит это единство до уровня спасительной цели всего человеческого развития. «Составляя неустойчивое», привнося порядок в хаос, устраняя дисгармонию и сосредоточиваясь на середине, то есть устанавливая «предел» множественности и направляя внимание на крест, сознание воссоединяется с бессознательным, а бессознательный человек объединяется со своим средоточием, которое также является центром мироздания. Так достигается поставленная цель спасения и возвышения человека.

446 При всей верности этого интуитивного прозрения нельзя забывать, что оно крайне опасно, ибо в качестве необходимого условия предполагает наличие «Я», способного к сопротивлению, такого, которое не поддается искушению отождествиться с самостью. Как показывает история, подобное самосознание встречается относительно редко; как правило, «Я» норовит отождествиться с внутренним Христом, но опасность возрастает с ошибочным пониманием imitatio Christi (подражания Христу). Результатом оказывается инфляция, красноречивый образчик которой предъявляет наш текст. Чтобы избавиться от этой нешуточной опасности, церковь старалась не говорить много о «Христе внутри нас», но уделяла пристальное внимание Христу, которого мы «видели, слышали и осязали», то есть неустанно напоминала об историческом событии «внизу, в Иерусалиме». Это мудрая и реалистическая установка, которая учитывает примитивность человеческого сознания, как тогда, так и сейчас. Ведь чем меньше сознание вспоминает о бессознательном, тем сильнее угроза отождествления с ним, тем выше опасность инфляции, которая, как мы испытали на собственном опыте, может, подобно психической эпидемии, охватывать целые народы. Если Христос должен представать «реальным» для такого относительно примитивного сознания, то ему надлежит быть таковым только в качестве исторической фигуры и метафизической сущности, но не в качестве духовного центра, где он оказывается чересчур близко к человеческому «Я». Опираясь на авторитет Священного Писания, гностицизм ушел в своем развитии настолько далеко, что Христос был недвусмысленно признан внутренним, психическим, фактом. Это повлекло за собой релятивизацию фигуры Христа, о чем выразительно свидетельствует наш текст: «Ибо пока не назовешься ты Моим, Я есть не то, чем Я был… Я стану тем, чем был, когда буду иметь тебя при Себе». Отсюда явно следует, что в незапамятные времена — или даже прежде всякого времени и прежде сознания — Христос обладал целостностью, но впоследствии либо утратил эту целостность, либо передал ее человечеству[637]; вернуть ее возможно только через интеграцию человека. Эта целостность зависит от человека: «…будешь в понимании своем, как Я»; этот неизбежный вывод ясно показывает опасность инфляции. «Я» растворяется в самости, незаметно для себя и со всеми своими недостатками и темными сторонами превращается в бога и мнит себя возвысившимся над непросветленными собратьями. Оно отождествляет себя с собственным представлением о «высшем человеке», совершенно не считаясь с тем фактом, что та фигура, если вспомнить слова Иоанна, состоит из правых и левых сил, Властей, Господств, Демонов и пр., включая самого дьявола. Эта фигура попросту непостижима, она внушает благоговейный трепет, и человек в здравом уме не спешит отождествляться с нею. Достаточно просто знать, что подобная тайна существует и что ее можно ощутить, однако не стоит смешивать с нею свое «Я». Напротив, столкновение с собственной тьмой должно не только предостерегать от отождествления, но и вселять в сердце спасительный ужас перед тем, во что человек способен превратиться. Своими силами люди не в состоянии одолеть зловещую противоречивость человеческой натуры; для этого требуется опыт независимого, навязанного откуда-то извне психического процесса.

447 Если такой процесс вообще существует, он должен быть доступен для восприятия. Мой личный опыт охватывает несколько десятков лет, содержит отсылки к общению со множеством разных людей и, наряду с опытом многих других врачей и психологов, не говоря уж о постулатах всех великих религий, различных по терминологии, но говорящих, по сути, об одном и том же, и — last but not least (не в последнюю очередь) — универсально распространенной феноменологии так называемого шаманизма[638], на архаической ступени предвосхищающей индивидуационную символику алхимии, — словом, все подтверждает существование и наличие независимого от осознания «Я» фактора, который восполняет и упорядочивает, который выходит за рамки сознания. Наличие этого фактора столь же удивительно, как происходящий в природе распад радия, как приспосабливание какого-нибудь вируса к анатомии и физиологии человека[639], как симбиоз растений и животных. Но поразительно то, что человек может обладать сознательным и рефлектированным знанием об этих скрытых процессах, тогда как у животных, растений и неорганических тел подобного знания, по-видимому, нет. Быть может, и для атома радия знание о том, что время его распада в точности предопределено, тоже явилось бы экстатическим переживанием, а для бабочки стало бы восторгом знакомство с цветком, который обеспечивает ее размножение, предлагая все необходимое.

448 На архаической ступени развития нуминозный опыт процесса индивидуации является прерогативой шаманов и знахарей, позднее он переходит в ведение врачей, пророков и жрецов; наконец на ступени цивилизации он становится достоянием философии и религии. Шаман переживает болезни, мучения, смерть и исцеление; на более высокой ступени это становится идеей восстановления целостности через жертвоприношение, идеей пресуществления и возвышения до уровня пневматического человека — если коротко, идеей апофеоза. Месса — итог и квинтэссенция многотысячелетнего развития, каковое, поступательно расширяя и углубляя сознание, позволило изначально изолированному опыту особо одаренных индивидуумов распространиться на группы. Лежащий в основе этого опыта психический процесс остается, впрочем, неведомым, но красочно изображается в различных «мистериях» и «таинствах», значимость которых усугубляется поучениями, упражнениями, размышлениями и жертвенными актами, что погружают верующего настолько глубоко в мистерии, что он в какой-то мере обретает способность ощутить теснейшую связь с мифическими событиями. Например, мы видим, что в Древнем Египте «осирификация»[640], исходно привилегия фараонов, постепенно распространилась на знать, а в конце концов, на исходе Древнего Царства, охватила и простых людей. Мистерии греческого мира, первоначально эзотерические и окруженные завесой молчания, сходным образом превращались в коллективные переживания, а в императорские времена Рима посвящение в чужеземные мистерии и вовсе сделалось своего рода забавой. Христианство, после некоторых колебаний, пошло дальше и обратило отправление таинств в общественное мероприятие, поскольку оно стремилось вовлечь в мистериальное переживание как можно больше людей. Следовательно, рано или поздно отдельный человек получал возможность осознать собственную трансформацию и необходимые для нее психологические условия — скажем, исповедь и покаяние. Тем самым готовилась почва для понимания того, что превращение Евхаристических субстанций предполагает не магическое воздействие, а, скорее, какие-то психологические процессы; путь к такому пониманию успели с древности проложить алхимики, ставившие свое opus operatum (свершенное деяние) по меньшей мере вровень с церковным таинством: они даже приписывали ему космическое значение, ибо при его посредстве божественная мировая душа должна была освободиться из заточения в материи. Думаю, мне удалось показать, что «философская» сторона алхимии представляла собой символическое предвосхищение психологических прозрений, каковые, что явствует из примера Герхарда Дорна, уже к концу шестнадцатого столетия достигли передового уровня[641]. Лишь самомнению нашей интеллектуализированной эпохи мы обязаны тем, что в алхимии стали усматривать всего-навсего неудачливую предшественницу химии, а современные психологические методы изучения религиозных явлений были сочтены «психологизацией», уничтожением таинства. Что ж, алхимики знали, что изготовление Камня есть чудо, осуществимое лишь concedente Deo (соизволением Божиим), а современный психолог отдает себе отчет в том, что плодом его исследований может быть только облаченное в научные символы описание психического процесса, подлинная природа которого выходит за пределы сознания, подобно тайнам самой жизни или материи. Не пытаясь объяснять суть таинства и тем обрекать его на увядание, этот психолог, вполне в духе христианской традиции, просто приближает дух таинства к индивидуальному сознанию, показывает на эмпирическом материале процесс индивидуации как реальный и доступный опыту факт. Если так называемое метафизическое высказывание рассматривается как психический процесс, это вовсе не означает, будто оно является «лишь психическим», как любят утверждать мои критики (словно под «психическим» понимается нечто общеизвестное). Похоже, эти люди не в состоянии постичь, что, рассуждая о «психическом», мы символически указываем на густейшую тьму, какую только возможно вообразить. Этика требует от ученого способности признать, что познание конечно. Этот предел является началом более высокого познания.

IV Предисловие к книге Виктора Уайта «Бог и бессознательное»<a l:href="#n_642" type="note">[642]</a>

449 Прошло уже много лет с тех пор, как я высказал желание сотрудничать с теологами, и признаюсь, что я не только не знал, но даже не помышлял о том, до какой степени это желание могло бы осуществиться. Книга, написать введение к которой мне выпала честь, представляет собой третью крупную публикацию[643] теологов в духе сотрудничества, требующего совместных усилий. За моей спиной сегодня более пятидесяти лет первопроходческой деятельности, и все эти годы меня столько критиковали, справедливо и несправедливо, что я научился ценить любые попытки позитивного сотрудничества. С этой точки зрения критика конструктивна — и потому желательна.

450 На первый взгляд создается впечатление, будто психопатология и врачебная психотерапия крайне далеки от области интересов богослова, а потому следует ожидать, что понадобятся изрядные усилия для составления понятийного аппарата, приемлемого и вразумительного для обеих сторон. Для создания такого аппарата требуется осознание ряда определенных основополагающих идей обеими сторонами. Важнейшим среди них будет постижение того факта, что объектом обоюдных устремлений выступает психически нездоровый и страдающий человек, который нуждается в соматическом (биологическом), а также в духовном, или религиозном, внимании. Проблематика невроза простирается от нарушений влечения до вопросов и ответов мировоззренческого, если угодно, порядка. Невроз нельзя считать обособленным явлением, которое поддается строгому определению: это ответная реакция человеческого существа как такового. Терапевтический подход, ограничивающийся только работой с симптомами, тут, очевидно, еще менее пригоден, чем в случае с заболеваниями сугубо соматической природы, хотя и последние, даже не будучи психогенными, содержат психические элементы или сопровождаются их проявлениями. Это обстоятельство, значимость которого давно подчеркивали психотерапевты, лишь ныне начало привлекать к себе внимание медиков. А мне многолетняя практика неоднократно показывала, что чисто биологической терапии недостаточно, что необходимо привлечение психологических факторов. Это лучше всего понимают практикующие психологи, которые занимаются сновидениями: ведь сны, будучи проявлениями деятельности бессознательного, обладают немалым значением при терапии. Все, кто приступает к работе честно и мыслит критически, должны признать, что правильно истолковать сновидение очень и очень непросто; требуются долгие размышления, выходящие далеко за пределы собственно биологических мнений. Неоспоримое присутствие в сновидениях архетипических мотивов побуждает к тщательному изучению духовной истории человечества, если мы и вправду хотим понять их смысл. Сходство определенных мотивов сновидений с мифологемами настолько велико, что правильнее говорить не столько о совпадении, сколько о тождестве. Данное открытие возносит сны на более высокий уровень и помещает их в широкий мифологический контекст, но одновременно приходится вникать в те затруднения, которые обращение к мифологии вносит в духовную жизнь индивидуума. Всего один шаг отделяет мифологему от высказывания религиозных суждений. Однако мифологические фигуры предстают бледными призраками и реликтами давно минувшей, ставшей для нас чуждой жизни, однако религиозные суждения выражают непосредственный нуминозный опыт. Они суть живые мифологемы.

451 Здесь привычный для исследователя-эмпирика способ мышления и самовыражения становится препятствием к взаимодействию с теологами. Богослов, трактуя Евангелия догматически, или их «демифологизируя», не желает ничего слышать о «мифе», поскольку ему кажется, будто это понятие обесценивает религиозные суждения, в высочайшую истинность которых он верит. Что касается эмпирика, приверженного естественно-научному подходу, то он не связывает с понятием «миф» никаких ценностных представлений. Для него миф означает высказывание о процессах бессознательного, и то же самое отношение он распространяет на религиозное высказывание. Эмпирик лишен возможности установить, является это высказывание более «истинным», чем мифологема, или нет, потому что он усматривает между ними единственное различие — различие в степени жизненности. Так называемое религиозное высказывание остается нуминозным, тогда как миф уже в значительной мере утратил данное качество. Эмпирик знает, что многие обычаи и образы некогда считались «священными», но забылись, а их место заняли новые нуминозные фигуры.

452 Теолог может возразить эмпирику, что человек все-таки обладает средствами обнаружения истины, но просто не хочет ими пользоваться, — под истиной он будет подразумевать откровение. Эмпирик же смиренно спросит в ответ: о какой из многих истин откровения, собственно, идет речь и где доказательства, что одна истина вернее другой? Ведь у самих христиан, похоже, нет единства по этому поводу. А пока они спорят друг с другом, врачу приходится браться за случаи, не терпящие отлагательств, и он не может ждать, когда наконец будет разрешена многовековая схизма. Он должен срочно употребить для лечения нечто жизненно важное — и потому эффективное. Само собой разумеется, что он не может предписать пациенту следовать какой-либо абстрактной системе, якобы важной для поддержания жизни. Скорее, он, посредством тщательного и всестороннего обследования, должен постараться установить, что именно беспокоит больного и что именно способно полностью его вернуть к здоровой жизни. Действовать необходимо вне зависимости от того, стоит ли печать официального признания на так называемой истине. Если пациент сумеет вновь обрести себя и снова встать на ноги, то вопрос о примирении индивидуального осознания (этот новый взгляд на предметы и событие, возвращающий человека к жизни, можно назвать как угодно) с коллективно разделяемыми воззрениями и убеждениями становится чрезвычайно важным. Сугубо индивидуальное отделяет человека от других, и больной никогда не излечится, оставаясь законченным индивидуалистом. Он будет невротически чураться своего социального окружения и отчуждаться от него. Даже персоналистская психология влечений Фрейда ощущала необходимость — по крайней мере, негативную — признавать общезначимые истины, извечные representations collectives (коллективные представления) человеческого общества. Научный материализм нисколько не является частным делом философии или религии, это нечто общественно важное, о чем вполне можно догадаться хотя бы задним числом. Поэтому при рассмотрении необычайной значимости так называемых общепринятых истин насущно учитывать расхождения между индивидуальным осознанием и убеждениями, укоренившимися в обществе. Больной человек должен поддерживать отношения со своим социальным окружением способом, присущим лично ему, но к числу столь же насущных задач принадлежит и сравнение понятий, выработанных в ходе исследований бессознательного, с общезначимыми истинами, а также установление отношений между ними.

453 Достижению этой цели была посвящена значительная часть моих усилий на протяжении всей трудовой жизни. При этом с самого начала мне было ясно, что в одиночку с такой задачей не справиться. Я способен анализировать психологические факты, но мне не по плечу самостоятельно выявить все процессы ассимиляции, которые стремятся к взаимодействию с representations collectives. Тут требуются совместные усилия множества людей, прежде всего тех, кто выражает публично общезначимые истины, то есть богословов. Не считая врачей, они единственные, кто по профессии заботится о человеческой душе (быть может, стоит еще упомянуть воспитателей, но последние занимаются только детьми, которые, как правило, ощущают тяготы эпохи опосредованно, через родителей и самих воспитателей). По-видимому, теологу полезно будет узнать, что происходит в психике взрослого человека, а врач, понимающий свою ответственность, должен постепенно понять, сколь велика роль духовной атмосферы в спиритуалистической экономике (seelischen Oekonomie).

454 Я благодарен судьбе за то, что сотрудничество, о котором я когда-то мечтал, сегодня стало реальностью. На это указывает и данная книга, которую я рассматриваю как сознательный шаг, сделанный по доброй воле, навстречу медицинской психологии. Лишь завзятый оптимист мог бы предположить, что такая встреча непременно станет love at first sight (любовью с первого взгляда). Слишком далеко отстоят друг от друга основополагающие принципы двух взглядов, а путь поисков точки соприкосновения слишком долог и тяжел для того, чтобы взаимопонимание пришло само собой. Я не возьму на себя ответственность утверждать, чего недопонимает либо вовсе не понимает теолог в сути эмпирического подхода; хватит и того, что я пытаюсь научиться правильно воспринимать теологические предпосылки. Как мне кажется, я понял, что одно из основных затруднений здесь заключается в следующем: хотя обе стороны как будто говорят на одном и том же языке, этот язык сопряжен для каждой с разными toto coelo (здесь: во всех отношениях) восприятиями. Обе стороны могут прибегать к внешне тождественным понятиям и с удивлением обнаруживать, что они говорят о чем-то совершенно различном. Возьмем, к примеру, понятие Бога. Теолог, естественно, будет считать, что речь идет о метафизическом Ens Absolutum (абсолютном существе). Эмпирик же, напротив, отвергнет столь возвышенные (и для него невозможные) предположения. Кроме того, он столь же естественно воспримет данное понятие как некое высказывание, в крайнем случае — как архетипический мотив, предшествующий такому высказыванию. За понятием «Бог» для него могут стоять и Яхве, и Аллах, и Зевс, и Шива, и Уицилопочтли. Божественные атрибуты — всемогущество, всеведение, вечность бытия и т. д. — будут для него высказываниями, которые более или менее регулярно сопровождают указанный архетип как присущие ему признаки или синдромы. Он признает за образом Божьим нуминозность, но для него это означает некую крайне притягательную силу, каковую он вначале приемлет как факт, но затем, принимая во внимание обстоятельства, пытается вывести более или менее удачное рациональное объяснение. Как психиатр, он насмотрелся достаточно для того, чтобы прийти к глубочайшему убеждению в относительности всех подобных высказываний. Как естествоиспытатель, он интересуется в первую очередь обнаружением психических взаимосвязей и их воспроизводимости, чему придает несравнимо большее значение, нежели вопросу о возможностях объяснения. Его religio (убеждение) состоит в установлении наблюдаемых и доказуемых фактов, которые он описывает для себя и для других, как поступают минералог с камнями и ботаник с растениями. Он знает, что не знает ничего вне доказуемых фактов; он может лишь фантазировать, но считает аморальным подменять знание фантазиями. Он не отрицает существования того, что недоступно его опыту, однако ни в коем случае не будет заниматься тем, в возможность доказательства чего с фактами в руках не верит. Меня нередко упрекали в том, будто я измышляю архетипы. Должен напомнить своим чрезмерно ретивым критикам, что сравнительные исследования мотивов велись задолго до того, как я начал рассуждать об архетипах. Каждый, кто изучал фантасмагории шизофреников, мог убедиться в наличии архетипических мотивов в психике людей, никогда не слышавших о мифологии, да и ранее осознавалось повсеместное распространение определенных мифологем. Невежество и узость мышления, пусть даже политически обусловленная, никогда не были убедительными для науки доводами[644].

455 Нужно довольствоваться описанием исходной позиции, веры, устремленности, надежды и любви эмпирика, все побуждения которого сводятся к обнаружению и проверке доказуемых фактов вместе с гипотетическими объяснениями. Что же касается теологической точки зрения, то я отсылаю читателя к компетентному мнению автора данной книги.

456 При столь широком расхождении точек зрения понятно, что должны in concreto (на практике) возникать разнообразные стычки — по существенным или второстепенным вопросам. Существенными эти стычки оказываются прежде всего тогда, когда налицо опасность вторжения одного подхода в область другого. В качестве примера можно привести мою критику учения о privatio boni (лишении блага). Здесь теолог вправе опасаться покушения со стороны эмпирика. Как увидит читатель, этот спор не обошел стороной и настоящую книгу. Поэтому я позволю себе воспользоваться любезностью автора и выступлю с открытой критикой этого учения, излагая собственную точку зрения.

457 Мне и во сне не могло привидеться, что в своей практической работе я когда-нибудь непосредственно столкнусь с проблемой privatio boni, вовсе не входящей в круг моих изысканий. Но судьбе было угодно, чтобы ко мне попал ученый пациент, которому приходилось заниматься делами, довольно сомнительными и в моральном отношении достойными сожаления. Он оказался страстным сторонником privatio boni, поскольку это учение более всего отвечало его убеждению в том, что зло существует не само по себе, оно всего лишь тень, сиюминутное и преходящее преуменьшение добра, подобно облаку в небе, которое на миг закрывает собой солнце. Этот человек назвался ревностным протестантом, так что у него не было причин взывать к sententia communis (общему мнению) католической церкви, не сули оно утешение его совести. Именно этот случай побудил меня взяться за изучение privatio boni и его психологических сторон. Эмпирик считает само собой разумеющимся, что метафизическая сторона такого учения не заслуживает внимания, поскольку знает, что в противном случае ему придется учитывать только моральные суждения, а не какие-либо субстанции. Мы называем что-либо хорошим или плохим в зависимости от нашей точки зрения, именно поэтому делим все на верхнее и нижнее, правое и левое, темное и светлое и т. д. Соответственно, антитезис оказывается столь же реальным и насущным, как и тезис[645]. Только при крайне специфических обстоятельствах и для конкретной цели можно обозначать холодное как уменьшение тепла, глубину — как уменьшение высоты, а правую сторону — как менее левую. В русле данной логики и добро вполне можно назвать уменьшением зла. Психолог, конечно, сочтет такую манеру изложения слишком пессимистичной, но против логики возражать вряд ли станет. Если кому-то нравится так изъясняться, то вместо «99» можно сказать «100 минус 1». Но человек моральный, рассуждающий подобным образом, должен немедленно призвать себя к порядку, поскольку так прикрывается аморальное действие, оптимистическое восприятие зла как всего-навсего меньшего добра, будто лишь последнее обладает реальностью, или как «акцидентного отсутствия совершенства». Благоразумие подскажет, что если нечто, принимаемое за зло, в реальности есть нереальная тень добра, тогда это так называемое добро — не что иное, как нереальная тень реального зла. Если человек не станет размышлять таким образом, он будет обманывать себя, а самообман подобного рода обыкновенно чреват диссоциацией личности, ведет к неврозам, в том числе к ощущению собственной неполноценности во всех его хорошо известных проявлениях.

458 Исходя из этого, я счел себя обязанным оспорить применимость учения о privatio boni к области эмпирических исследований. По тем же соображениям я критикую утверждение, вытекающее из данного учения: «Omne bonum a Deo, omne malum ab homine»[646], ибо тем самым человек, с одной стороны, лишается возможности самостоятельно делать что-либо хорошее, а с другой стороны, наделяется обольщающей властью творить зло. Из всех достоинств ему остается лишь достоинство падшего ангела. Читатель увидит, что я строго следую буквальному смыслу этого утверждения.

459 Критике могут быть подвергнуты только психические явления, то есть представления и понятия, а не какие-либо метафизические сущности. Последние определяются лишь через сопоставление с аналогичными сущностями. Моя критика, следовательно, остается обоснованной лишь в границах эмпирических исследований. В метафизике же, в отличие от эмпирики, добро может определяться как субстанция, а зло — как некоторое µὴ ὄυ[647]. Мне неизвестны эмпирические факты, позволяющие сделать подобный вывод, а потому эмпирик должен умолкнуть. Тем не менее здесь, как и в случае с другими метафизическими высказываниями, в особенности догматическими, возможно выявить некоторые архетипические факторы, существующие на протяжении неопределенно долгого времени как предформирующие психические силы и потому доступные эмпирическому наблюдению. Иначе говоря, возможно выявить предсознательную психическую склонность, которая, независимо от времени и места, исправно побуждает делать аналогичные высказывания, как это происходит, например, при образовании мифологем, фольклорных мотивов и индивидуальных символов. Впрочем, мне кажется, что наличный эмпирический материал не дает оснований — насколько я с ним знаком — выдавать однозначные умозаключения об архетипической обусловленности privatio boni. Возьму на себя смелость заявить, что четкость суждений из области морали относится к очень недавним приобретениям цивилизованного человечества, а потому, в общем и целом, такие суждения (в отличие от других антитетических построений явно архетипической природы, что служат предпосылками актов познания, вроде платоновских ταὐτὸν и θἅρεπον — Единого и Иного) зачастую настолько смутны и размыты.

460 Подобно любой эмпирической науке, психология нуждается во вспомогательных понятиях, гипотезах и моделях. Но теолог или философ легко может совершить ошибку и принять их за метафизические постулаты. Атом, о котором рассуждает физик, не является какой-то метафизической гипотезой: это модель. А мои собственные понятия архетипа и психической энергии суть лишь вспомогательные представления, которые не составит труда заменить более удачными, если таковые найдутся. Мои эмпирические понятия, будучи подвергнутыми философскому осмыслению, показались бы логическими монстрами, а я как философ производил бы жалкое впечатление. С теологической точки зрения мое понятие анимы — совершенно явно гностическое, потому меня нередко причисляют к гностикам. Более того, процесс индивидуации порождает символику, сходную с фольклорной, гностической, алхимической и прочими «мистическими» рядами, а также — last but not least — с шаманскими представлениями. При сопоставлении материалов такого рода выясняется, что буквально отовсюду предстают «экзотические» и «глубинные» связи, так что всякий, решивший пролистать некую книгу, а не прочесть ее как положено, вполне способен поддаться иллюзии, будто он имеет дело с той или иной гностической системой. На самом же деле индивидуация служит выражением того биологического процесса, который, будучи простым или сложным, ведет все живые существа к становлению теми, какими им суждено быть изначально. Разумеется, этот процесс проявляет себя в человеке как психически, так и соматически. В психической области он приводит к созданию хорошо известных символов четвертичности, параллели к которым обнаруживаются и в фантазиях умалишенных, и в гностицизме с его своеобразием и, не в последнюю очередь, в христианских аллегориях. Отсюда следует, что речь идет вовсе не о каких-то спекуляциях мистического свойства, а о клинических наблюдениях и об истолковании их смысла посредством сравнения со сходными явлениями из других областей. Вряд ли стоит говорить о неумеренной фантазии анатома, открывшего непосредственное сходство между скелетом человека и костяками ряда африканских антропоидов, относительно которых публика пребывала в полном неведении.

461 Примечательно, безусловно, что мои критики, за редкими исключениями, избегают упоминать то важное обстоятельство, что я, будучи врачом и ученым, исхожу из фактов, доступных проверке всеми желающими. Критикуют меня так, словно я — философ или гностик, который притязает на обладание какими-то сверхъестественными познаниями. Конечно, в качестве философа или человека, занимающегося спекуляциями еретического свойства, я окажусь легкой добычей. Видимо, поэтому мои критики предпочитают замалчивать либо легкомысленно искажать открытые мною факты. А меня самого интересуют именно факты, не принятая в данное время терминология и не попытки теоретических объяснений. Тот факт, что архетипы существуют, вовсе не опровергается утверждением, что врожденных идей нет и быть не может. Я вообще никогда не утверждал, будто архетипы как таковые суть идеи; более того, я неоднократно подчеркивал, что вижу в них модус, лишенный конкретного содержания.

462 Сталкиваясь с многочисленными случаями недопонимания, я высоко ценю ту искренность, которую выказывает автор настоящей книги, исходящий из мнения, диаметрально противоположного точке зрения естествоиспытателей. Ему удалось, насколько это было для него возможно, проникнуть в образ мышления эмпирика; если и не все получилось одинаково хорошо, то не мне его винить, поскольку сам я, по неведению, наверняка допускаю в рассуждениях о теологии гораздо больше погрешностей. Нужна длительная разъяснительная работа для устранения таких несоответствий, но и в них есть кое-что положительное: две очевидно несовместимые области духовной жизни не только соприкасаются, но и взаимно подталкивают и обогащают развитие друг друга. Обе стороны при этом проявляют избыток доброй воли, и потому надлежит поблагодарить автора за его старание. Он попытался воздать должное противоположной точке зрения и, что мне представляется особенно ценным, наглядно и в высшей степени поучительно изложил теологическую позицию. Психотерапевт не может рассчитывать на длительный успех в лечении, игнорируя существование религиозных систем исцеления (если позволительно дать такое определение религии). Но и теолог, задачей которого является cura animarum (попечение о душе), тоже не может пренебрегать опытом медицинской психологии.

463 В практической области индивидуального лечения, полагаю, не должно возникать каких-либо серьезных затруднений. Таковых естественно ожидать тогда, когда начинают обнаруживаться расхождения индивидуального опыта с общезначимыми истинами. Если рассматривать случаи, с которыми имеешь дело, вне связи друг с другом, то выявление таких расхождений, насколько оно вообще возможно, с необходимостью требует длительного срока. На практике довольно часто случается, что лечение успешно проводится на индивидуальном уровне, когда нет необходимости выискивать душевные переживания, которые недвусмысленно указывали бы на наличие расхождений с общепринятыми убеждениями. Обычно пациент прочно держится за установленное вероисповедание, а потому, даже при беспокойстве или потрясении от архетипического сновидения, он будет переводить эти переживания на язык своей веры. Эмпирику, если он фанатик истины, правомерность такой операции должна показаться сомнительной, однако все проходит без каких-то вредных последствий и даже приводит к благоприятному результату, поскольку конкретный человек признает подобное действие законным. Я стараюсь внушить своим последователям, что нельзя всех пациентов лечить одинаково: ведь население подвержено исторически обусловленному расслоению. Скажем, отдельные люди, судя по их психологии, вполне могли бы жить за пять тысяч лет до Рождества Христова — и с успехом улаживали свои конфликты так, как это было принято семь тысячелетий назад. В Европе и во всех цивилизованных странах проживает немало варваров и людей античности, а также там изрядно средневековых христиан — и сравнительно мало, напротив, тех, чье сознание соответствовало бы уровню развития нынешних дней. Еще нужно иметь в виду, что среди нас живут люди, которых стоило бы переместить в третье или четвертое тысячелетие от Рождества Христова, поскольку они живут анахронично. Поэтому с психологической точки зрения вполне «законно» для такого человека справляться с конфликтами в духе тринадцатого столетия и видеть в собственной тени дьявола во плоти. Любое другое отношение было бы для него противоестественным и ложным, ибо он разделяет веру христианина тринадцатого столетия. Человек же, по своему темпераменту, психологически, принадлежащий к веку двадцатому, учитывает такие важные соображения, которые средневековым людям никогда бы не пришли на ум. О степени влияния средневековья на наших современников можно судить хотя бы на основании следующего факта: многие люди не в силах постичь ту простую истину, состоящую в психическом характере метафизических представлений. Дело здесь совсем не в уровне образования, различии мировоззрений или степени развития интеллекта, поскольку и материалист не в силах осознать, в какой мере Бог, например, является психической сущностью, которую невозможно лишить реальности, которая не настаивает на одном определенном имени, а охотно позволяет называть себя Разумом, Энергией, Материей — и даже «Я».

464 Психотерапевт должен внимательно относиться к исторически обусловленным напластованиям психики наряду с возможным наличием в ней скрытых способностей развития, которые, однако, вряд ли допустимо признавать естественными, врожденными предпосылками.

465 Человеку восемнадцатого столетия представлялась неоспоримой «разумная», рационалистическая точка зрения, а человек века двадцатого столь же безоговорочно склонен доверять психологическим суждениям. Первого даже шаткие, но опиравшиеся на рациональность мышления доводы убеждали сильнее, чем наилучшие психологические объяснения, ибо он был неспособен мыслить психологически и использовал только категории разума, ни в коем случае непричастные запрещенной метафизике. Те, кто норовил мыслить психологически, сразу начинали подозревать мистиков, поскольку категории разума, как считалось, не могут быть ни метафизическими, ни психологическими. Вообще любое неприятие психологической точки зрения, согласно которой психические процессы суть реальные факты, целиком, боюсь, анахронистично, включая сюда и психологизм, отвергающий эмпирическую природу психики. Для человека двадцатого столетия это вопрос первостепенной важности, постижение основы мироздания: он раз и навсегда усвоил, что без наблюдателя никакого мира не существует, а значит, нет и истины, так как иначе никто не смог бы ее установить. Единственным и непосредственным поручителем действительности выступает сам наблюдатель. Даже физика, наиболее непсихологическая среди всех наук, вынуждена признавать решающее значение наблюдателя. Осознание этого факта определяет характер текущего столетия.

466 Для человека двадцатого столетия было бы анахронизмом и регрессом стремление улаживать конфликты рационалистически или метафизически, поэтому он tant bien que mal (по возможности) изобрел для себя психологию, без которой ему не обойтись. Как и врач, лечащий тело, теолог будет прав, задумавшись всерьез над этим обстоятельством, если он не хочет утратить связь со своим временем. Врачу, привычному к психосоматическому подходу, совсем непросто воспринимать давно знакомую клиническую картину вместе с соответствующей этиологией в новом свете, а от богослова потребуются изрядные усилия для того, чтобы настроить мышление на принятие психического, в особенности бессознательного, если он хочет соприкоснуться с людьми двадцатого века. Ни искусства, ни науки, ни общественные учреждения, занимающиеся человеком, не смогут избежать воздействия силы, которую высвободили психологи и физики, пусть даже они противопоставят ей самые живучие предрассудки.

467 Заслуга отца Уайта состоит в том, что его книга — первый теологический трактат католической церкви, в котором подробно рассматривается влияние новых эмпирических знаний на область representations collectives и предпринимаются искренние попытки целостного их осознания. Пускай трактат обращен прежде всего к теологам, он может существенно обогатить познания психологов, в первую очередь психотерапевтов с врачебной практикой.

V Предисловие к книге Вербловского «Люцифер и Прометей»<a l:href="#n_648" type="note">[648]</a>

468 Автор прислал мне свою рукопись с просьбой написать несколько вводных слов. Поскольку данная книга в первую очередь посвящена литературе, я не вправе, наверное, выносить суждения о ее предмете, не будучи специалистом. Впрочем, автор справедливо отметил, что, пусть текст «Потерянного рая» Мильтона изучается преимущественно литературоведами, это сочинение, относящееся к текстам исповедального свойства, неразрывно связано с определенными психологическими моментами. Сам он эти моменты едва обозначил (потратив, увы, много слов), однако достаточно внятно объяснил, почему обратился ко мне за психологическим советом. При всем нежелании с моей стороны подвергать психологическому анализу «Божественную комедию» Данте, «Мессиаду» Клопштока или труд Мильтона, не могу не признать несомненную проницательность автора, который догадался, что творчество Мильтона вполне может быть рассмотрено под углом зрения именно моей области занятий.

469 Более двух тысяч лет образ Сатаны — как в поэтико-религиозном мышлении и художественном творчестве, так и в мифологии — служил постоянным выражением психического, будучи порожденным в ходе бессознательного развития многих «метафизических» образов. Мы допустим ошибку, если предположим, что подобные образы способны проистекать из рационалистического мышления. Все былые представления о Боге, да и само мышление, в особенности нуминозное, неминуемо восходят к опыту. Первобытный человек не думает мыслями, те попросту появляются в его разуме. Предметное и направленное мышление принадлежит к довольно поздним достижениям человечества. Нуминозный образ не столько плод рациональных умозаключений, сколько выражение бессознательных процессов. Следовательно, он попадает в категорию психологических объектов, что ставит перед нами вопрос о лежащих в его основе психологических факторах. Придется вообразить тысячелетний процесс формирования символов, процесс, нацеленный на сознание, возникший во тьме предыстории, отталкивавшийся от изначальных, или архетипических, образов и постепенно превращавший эти образы в сознательные через их развитие и дифференциацию. Историю религии на Западе можно считать иллюстрацией такого движения: имеется в виду историческое развитие догматики, в том силе и за счет образа Сатаны. Среди наиболее известных архетипов, затерянный в седой мгле древности, выделяется божественная триада. В первые века христианства этот архетип проявляется вновь, уже в христианской формуле Троицы, языческой версией которой предстает Hermes ter unus (тройственный Гермес). Не составит труда заметить и то обстоятельство, что великая богиня ефесян[649] была переосмыслена как θεοτόχος. Это превращение, на которое многие столетия не обращали внимания, сделалось важным благодаря догматам Conceptio immaculata (Непорочного Зачатия) и, позднее, Assumptio (Успения) Богородицы. Фигура посредницы обретает почти полное, почти классическое совершенство, а в глаза буквально бросается, что за торжественным провозглашением догмы прячется не произвол папской власти, но некое анонимное общественное движение католического мира. Столь же автохтонными являются многочисленные чудеса Богородицы, предшествовавшие Успению; это подлинные, искренние переживания, идущие непосредственно из бессознательной психической жизни.

470 Не стану множить примеры без необходимости, лишь подчеркну, что фигура Сатаны также претерпела любопытное развитие, если принимать в расчет весь промежуток от первого, едва заметного появления этой фигуры в Ветхом Завете до ее «пышного цветения» (eigentlichen Blute) в христианстве. Сатана сделался воплощением Врага и олицетворением вселенского зла, но такое случилось далеко не в первый раз, ибо мы находим прообразы этой фигуры столетиями ранее — в Сете древних египтян и в персидском Ахримане. Считается, что образ христианского дьявола во многом обусловлен именно персидским влиянием. Однако истинная причина для дифференциации этой фигуры состояла в появлении представления о Боге как summum bonum (высшем благе), что резко противоречило ветхозаветной точке зрения и, ради сохранения психического равновесия, неизбежно требовало наличия infimum malum (отъявленного зла). Тут не нужны никакие логические доводы, хватит и естественного, бессознательного стремления к равновесию и симметрии. Уже очень рано, у Климента Римского, встречаются рассуждения о Христе как деснице и дьяволе как левой руке Бога, а в иудео-христианской традиции принято наделять Бога двумя сыновьями, из которых Сатана старший, а Христос младший. Далее фигура дьявола вознеслась до таких горних, метафизических высот, что ее пришлось в четвертом столетии насильственно лишать могущества, дабы справиться с угрозой манихейства. На сей раз низвержение с высот было осуществлено посредством рационалистической рефлексии, при надлежащем употреблении софистики, которая определила зло как privatio boni. Это событие не помешало, в основном благодаря влиянию учения катаров, распространиться в одиннадцатом столетии во многих областях Европы вере в то, что мир сотворен не Богом, а дьяволом. То есть архетип несовершенного демиурга, некогда удостоенный официального признания в гностицизме, явился снова — в ином обличии. (Близкий архетип можно, пожалуй, усмотреть в фигуре космогонического шута у первобытных народов[650].) После истребления еретиков, которое продолжалось вплоть до четырнадцатого и пятнадцатого столетий, наступило тревожное затишье, но Реформация опять выдвинула образ Сатаны вперед. Упомяну здесь одного только Якоба Беме, который наметками изобразил торжество зла и умаление принципа privatio boni. То же самое можно сказать о Мильтоне, жившем в том же «умственном климате». Что касается Беме, он, не будучи прямым наследником алхимической философии, важность которой до сих пор сильно недооценивают, перенял, безусловно, ряд ее основных идей, среди которых особняком стоит возвышение Сатаны — тот превратился в поистине космическую фигуру первого порядка у Мильтона и даже избавился от подчиненного положения левой руки Бога (предписанного ему Климентом). Мильтон пошел дальше Беме и предъявил Сатану в качестве истинного principium individuationis (принципа индивидуации), или представления, предвосхищенного несколько ранее алхимиками. Приведу всего один пример: «Ascendit a terra in coelum, iterumque downit in terram et recipit vim superiorum et inferiorum. Sic habebis gloriam totius mundi» («Возносится он с земли на небо и снова спускается на землю, обретая власть наверху и внизу. Так придет к тебе слава всего мира»)[651]. Эта цитата взята из знаменитого алхимического трактата Tabula Smaragdina («Изумрудная скрижаль»), автором которого считали Гермеса Трисмегиста; авторитет последнего оставался непререкаемым на протяжении тринадцати с лишним столетий работы алхимической мысли. Вообще эти слова относятся не к Сатане, а к filius philiusphorum (философскому сыну), символизм которого, как, полагаю, мне удалось показать, совпадает с символизмом психологического «Я». Алхимический filius — это одно из многочисленных проявлений Меркурия, он же duplex (двойка) и ambiguus (двойственный), известный вне области алхимии как utriusque capax — способный на что угодно. Его «темная» половина имеет явное сходство с Люцифером.

471 Во времена Мильтона подобные идеи витали в воздухе, составляя часть общего запаса культуры, и довольно многие духовные учителя сознавали, что искомый философский камень есть не что иное, как «цельный человек». Сопоставление Сатаны с Прометеем достаточно ясно показывает, что мильтоновский дьявол олицетворяет суть человеческой индивидуации и, следовательно, подлежит рассмотрению в психологии. Эта очевидная близость образов чревата, как мы знаем, угрозой не только для метафизического положения Сатаны, но и несет опасность для других нуминозных фигур. В эпоху Просвещения метафизика как таковая начала приходить в упадок, и разрыв между знанием и верой уже не подлежал заделыванию. Наиболее яркие фигуры метафизического пантеона восстановили свою автономию и остались едва ли запятнанными, но этого, конечно, нельзя сказать о дьяволе. В «Фаусте» Гете он оказался умаленным до личного фамильяра, подручного духа, до простой «тени» отважного героя. Будучи в итоге свергнут рациональным либеральным протестантизмом, Сатана отступил на темную половину христианского Олимпа, обособился как «странный человек», и тем самым (что, к слову, отчасти было на руку церкви) подтвердился древний принцип «Omne bonum a Deo, omne malum ab homine». Ныне дьявол сидит под замком психологии.

472 Психологическое правило гласит, что архетип, утрачивая свою метафизическую ипостась, начинает отождествляться с сознательным разумом индивидуума, на который оказывает влияние и который переделывает как бы под себя. А поскольку архетип всегда обладает определенной нуминозностью, интеграция нумена подразумевает обычно инфляцию субъекта. Поэтому ничуть не удивителен и соответствует психологическим ожиданиям тот факт, что Гете назвал своего Фауста сверхчеловеком. В последнее время этот тип распространился за пределы сочинений Ницше и утвердился в области политической психологии, а его воплощение в человеке принесло все те последствия, каких можно было ожидать от столь дерзновенного присвоения власти.

473 Люди живут вовсе не в замкнутых пространствах, и эта инфляция подобно инфекции распространилась повсюду, породив чрезвычайную моральную и мировоззренческую неуверенность. Врач-психолог просто обязан проявлять интерес к таким фактам, хотя бы по профессиональным причинам, и потому нам выпало наблюдать незабываемое зрелище: психиатр предлагает публике критическое исследование «Потерянного рая» Мильтона. Размышляя над этим в высшей степени неуместным сочетанием факторов, я решил, что лучше всего сумею выполнить свои обязательства, если объясню благонамеренному читателю, как и почему дьявол очутился в приемной у психиатра.

VI Брат Клаус<a l:href="#n_652" type="note">[652]</a>

474 Передо мной лежит небольшая книга отца Альбана Штокли о видениях блаженного брата Клауса. Пусть читатель не тревожится. Хотя психиатр взялся за перо, это вовсе не обязательно означает, что он собирается приступить к этой почтенной фигуре со своим профанным инструментарием психопатологии. Психиатры и без того уже нагрешили достаточно, применяя свою науку в самых неподходящих целях. Ничего подобного здесь не произойдет: не будет ни диагноза, ни анализа, никто не станет выдавать многозначительных намеков на патологические проявления, никто не попытается отвести блаженного Николая из Флюэ куда-нибудь поближе к психиатрической лечебнице. Следовательно, тем более странным должен показаться читателю факт, что рецензентом этой книги выступает врач. Признаю, что это обстоятельство довольно трудно объяснить тем, кто не знаком с моими идущими вразрез с текущими веяниями взглядами на видения и тому подобное. В этом отношении я куда менее искушен и более консервативен, чем так называемая образованная публика, чье философское мировосприятие сводится к облегченным вздохам, когда видения приравниваются некими достойными учреждениями к галлюцинациям, бредовым идеям, маниям или шизофрении — словом, к различным душевным заболеваниям — и получают «правильный» знаменатель. С медицинской точки зрения брат Клаус не вызывает у меня опасений. Я вижу в нем несколько необычного человека, но отнюдь не пациента с патологией, человека, который мне по душе: это мой брат Клаус. Разумеется, он отстоит довольно далеко, нас разделяют более четырехсот лет, мы разделены культурой и вероисповеданием, то есть теми поветриями, которые, как всегда кажется, и создают мир вокруг. Впрочем, это всего-навсего языковые трудности, не препятствующие постижению главного. Различия столь малы, на самом деле, что я вполне могу общаться на примитивном языке внутреннего восприятия с человеком, который во всех отношениях даже дальше от меня, чем брат Клаус, — с индейцем пуэбло, моим другом Охвиа Биано[653] (вождь Горное Озеро). Нас ведь интересует не исторический персонаж, не хорошо известная фигура Штанцкого сейма[654], а «друг Божий», который лишь изредка входил на мировую арену, но прожил долгую жизнь в духовной области. О своем опыте в этой области он оставил скудные намеки, столь малочисленные и невнятные, что потомкам затруднительно составить сколько-нибудь ясную картину его внутренней жизни.

475 Мне всегда хотелось понять, чем занимается отшельник в своем уединении. Способны ли мы сегодня вообразить подлинного духовного подвижника, который не просто уходит от людей ради прозябания в мизантропической аскезе, которого не назовешь одиночкой, вроде старого слона, что бросает гневный вызов стадному инстинкту? Способны ли мы вообразить обычного человека, ведущего яркое, полноценное существование в одиночестве, без кого-либо поблизости?

476 У брата Клауса были дом, жена и дети, и нам неизвестны какие-либо внешние влияния, которые побудили бы его стать отшельником. Единственной причиной ухода от людей была его необычная внутренняя жизнь; переживания, для которых нельзя подыскать никаких сугубо естественных оснований, важные переживания, сопровождавшие его с юности, — все это казалось ему более ценным, нежели заурядное человеческое существование. Быть может, к ним он устремлял свой интерес изо дня в день, находя здесь источник духовной жизненной силы. Поневоле кажется, что читаешь забавную историю из жизни ученого, полностью погруженного в свои исследования, когда видишь в так называемом «Трактате об отшельнике» следующий отрывок: «И тогда он [брат Клаус] заговорил снова и рек мне так: ежели ты не против, я желал бы показать тебе свою книгу, в коей я изучаю и познаю искусство этого учения. Засим предъявил он фигуру, сходную с колесом, что имеет шесть спиц»[655]. Очевидно, что брат Клаус изучал какое-то таинственное «учение», что он стремился понять и истолковать события, с ним случавшиеся. О том, что жизнедеятельность отшельников представляет собой своего рода исследование, размышлял, по-видимому, и Гундольфинген, один из старейших писателей, обращавшихся к нашей теме. У него говорится: «Разве не изучал он тоже в этой высшей школе Святого Духа представление колеса, каковое велел нарисовать в своей часовне и в каковом, как в чистом зерцале, отражалось все сущее через Всевышнего?»[656] Из той же «высшей школы» он почерпнул свои «доброту, учение и науку»[657].

477 Нас привлекает в первую очередь так называемое видение Троицы, которое имело величайшее значение для внутренней жизни отшельника. Согласно старинным сведениям, явился ослепительный свет, сквозь который проступали черты человеческого лица. В ранних сообщениях о «колесе» не упоминается; похоже, это позднейшее добавление, призванное прояснить видение. Камень, падая в спокойную воду, поднимает волну, что расходится кругами, а внезапное и яркое видение такого рода вызывает длительные последствия, что вообще свойственно шоку. Чем диковиннее и поразительнее оказывается первоначальное видение, тем больше времени требуется на его усвоение и тем более значительные будут усилия, которые понадобится приложить человеческому разуму, чтобы все воспринять и истолковать. Подобное видение представляет собой могучее «вторжение» в буквальном смысле этого слова, и потому издавна принято рисовать при описании видений кольца вроде тех, что вызывает камень, разбивая гладкую поверхность воды.

478 Так что же, собственно, «вторглось» и оставило это «могучее впечатление»? Старейший из доступных источников, биография Вельфлина[658], сообщает на сей счет следующее:

Все, кто приходил к нему, с первого же взгляда исполнились ужаса. Причина была в том, что он сам рассказывал, будто зрел свет пронзительный, схожий обликом с человеческим лицом. Убоялся он тогда, что сердце его разорвется на мелкие кусочки, и, ужасом охваченный, тотчас же отвернулся и пал наземь. Вот почему его собственное лицо сделалось впредь пугающим для других[659].

Это подтверждает и рассказ, который гуманист Карл Бовиллий (Шарль де Бюэль) поведал своему приятелю в 1508 году, приблизительно через двадцать лет после смерти брата Клауса:

Хочу поделиться тем видением, что явилось ему в небесах в ту ночь, когда ярко сияли звезды, а он предавался молитвам и созерцанию. Ему предстала человеческая голова с устрашающим ликом, гневным и грозным[660].

Значит, мы не ошибемся, предположив, что это видение было в высшей степени пугающим. Если вспомнить психические установки того времени, а также воззрения самого брата Клауса, у нас не останется сомнений; единственно возможное истолкование должно гласить, что видение явило Господа и что Бог в этом видении воплощал summum bonum, Величайшее Благо. Подобное видение в силу своего резкого контраста с обстановкой вокруг должно было оказать глубокое, сокрушительное воздействие, а его усвоение в сознании потребовало многолетних и строжайших духовных усилий. В ходе последующего уточнения это видение превратилось в так называемое «видение Троицы». Как справедливо отмечает отец Штокли, «колесо» (или круги) служило основанием и одновременно напоминало об иллюстрированных религиозных сочинениях, распространенных в ту пору. Как говорилось выше, брат Клаус и сам, похоже, располагал одной такой книгой. Позже, в результате дальнейшего уточнения, к этому образу добавились спицы «колеса» и шесть второстепенных кругов, как явствует на старом рисунке из приходской церкви в Заксельне.

479 Видение света — не единственное, посещавшее брата Клауса. Он даже верил, что еще в материнской утробе видел звезду, превосходившую яркостью все прочие, а затем, уже отшельничая, неоднократно наблюдал очень похожую звезду на небосводе. То есть видение света посещало его несколько раз на протяжении жизни. Свет — это просвещение, значит, «вторглась» именно «просветляющая» мысль. С крайней осторожностью можно было бы сказать, что основным фактором здесь выступает значительное высвобождение психической энергии, соответствовавшее, судя по всему, какому-то очень важному бессознательному содержанию. Это содержание буквально заворожило сознательный разум. Чрезвычайная сила «объективной психики» именовалась «демоном» или «богом» во все времена, не считая нашей собственной эпохи. Мы стали настолько стыдливыми в вопросах религии, что правильно говорим о «бессознательном», поскольку Бог фактически сделался для нас именно бессознательным. Так всегда происходит, когда что-то истолковывается, объясняется и догматизируется до тех пор, пока не переполняется образами — творениями человеческого ума — и словами, которые прячут это нечто под собой. Наверняка что-то похожее произошло с братом Клаусом, а потому непосредственное восприятие обрушило на него непередаваемый ужас. Будь его видение столь же прекрасным и поучительным, как изображено на рисунке из Заксельна, он не испытал бы тот ужас, о котором говорили современники.

480 «Бог» есть изначальный опыт человека, и с незапамятных времен человечество прилагало немыслимые усилия к тому, чтобы как-то изобразить этот непостижимый опыт, усвоить его посредством истолкований, спекуляций и догматов — или же его отвергнуть. Так повторялось снова и снова — и повторяется до сих пор: приходится слышать очень много о «благом» Боге и словно сходиться с ним все ближе, а в результате его начинают путать с собственными представлениями, которые мнятся священными, потому что сходные идеи прослеживаются на глубину в несколько тысяч лет. Это суеверие и идолопоклонство, ничуть не уступающее большевистской уверенности в том, что «Бога» вообще можно устранить из бытия. Даже такой современный богослов, как Гогартен[661], вполне уверен, что Бог может быть исключительно благим. Хороший человек меня не пугает — но как бы Гогартен поступил с блаженным братом Клаусом? По всей видимости, пустился бы объяснять, что отшельник лицезрел дьявола.

481 Так мы попадаем в самый центр древнего спора о том, как надлежит расценивать подобные видения. Я бы посоветовал принимать всякий отдельный случай за чистую монету. Если для такого достойного и проницательного человека, как брат Клаус, это переживание было ошеломляющим, то я готов без колебаний назвать такое переживание истинным переживанием Бога, пусть с догматической точки зрения это будет не совсем верно. Как мы знаем, и великие святые порой впадали в величайшую ересь, и потому отнюдь не исключено, что любой человек с непосредственным опытом общения с Богом находится отчасти вне рамок общественного порядка, называемого церковью. Будь Сын Божий законопослушным фарисеем, сама церковь оказалась бы вне своих правил, о чем обычно забывают.

482 Конечно, найдется множество душевнобольных, уверяющих, что они познали Бога, однако и здесь я не стану оспаривать подлинность их переживания, потому что мне известно, сколько мужества и душевной полноты требуется человеку, чтобы вынести подобный опыт. Мне искренне жаль тех, кто терпит неудачу, и я не буду их обижать и оскорблять, говорить, что они всего-навсего впадают в психологизм. Кроме того, нам не дано знать, как именно человеку суждено познать Бога: случается что угодно, а среди нас встречаются крайне своеобразные люди — например, те, кто полагает, будто они в состоянии провести понятийное различение между индивидуальным опытом Бога и самим Божеством. Разумеется, такое различение было бы желательным, но тогда придется ответить на вопрос, что такое Бог в себе и для себя, а это не кажется мне возможным.

483 Видение брата Клауса было подлинным изначальным опытом, и поэтому для него было очень важно привести эту картину в полное соответствие с догматами. Он взялся за этот труд истово и не покладал рук, тем паче что сам испытал жуткий страх, отразившийся в его собственном облике, который пугал незнакомцев. На бессознательную примесь ереси, быть может, присущую всем подлинным и не подвергшимся обработке видениям, видение Троицы лишь намекает, но впоследствии, когда видение уточняли, эта примесь была успешно устранена. Вся его аффективность, то самое, что производило сильнейшее впечатление, исчезла без следа, и это обстоятельство служит, по крайней мере, отрицательным доказательством нашей интерпретации.

484 Брат Клаус объяснял свое видение с помощью трех кругов (так называемого «колеса»); это объяснение укладывается в вековую человеческую практику, что восходит к солнечным дискам бронзового века (они часто встречаются в Швейцарии) и к мандалам, изображенным на родезийских наскальных рисунках[662]. Возможно, эти солнечные диски создавались еще в палеолите; их находят в Мексике, Индии, на Тибете и в Китае. Христианские мандалы, по-видимому, можно возвести к святому Августину и его определению Бога как круга. Предположительно, и поучения Генриха Сузо[663] о круге, доступные преданным «друзьям Божиим», связаны с тем же источником. Но даже будь прервана эта традиция и не появись ни одного крохотного трактата с мандалами на полях, даже не узрей брат Клаус окно-розетку в церкви, он все равно воплотил бы свой поразительный опыт именно в круге, поскольку так всегда случалось во всех уголках мира и случается по сей день[664].

485 Выше говорилось о ереси. В недавно найденном отрывке с описанием видения (в книге Штокли) приводится другое видение, и между двумя обнаруживаются любопытные параллели. Приведу для сравнения оба описания.

[665]

486 Ясно, что это видение Бога Отца и Сына — и Богородицы. Дворец обозначает рай, где обитает «Бог-Отец», а также «Бог-Мать». В языческой форме они безошибочно предстают Богом и Богиней, о чем свидетельствует полное сходство описания. Андрогинность божественного основания характерна для мистического опыта. В индийском тантризме муж-Шива и женщина-Шакти происходят от Брахмана, лишенного всяких качеств. Человек как сын Небесного Отца и Небесной Матери есть древнейшее представление, наследие первобытных времен, и в своем видении блаженный брат Клаус уподобляется Сыну Божьему. Троица из видения — Отец, Мать и Сын — идет вразрез с догматами. Ближайшей параллелью тут будет в высшей степени неортодоксальная гностическая Троица: Бог, София и Христос. Церковь, однако, исключила женскую природу Святого Духа, но о ней все еще символически напоминает голубка.

487 Приятно сознавать, что единственный выдающийся швейцарский мистик по милости Божьей удостоился столь яркого видения и обрел возможность прозреть глубины божественной души, где все вероучения человечества, разделенные догматами, объединены в общий символический архетип. Надеюсь, что это сочинение отца Штокли будет востребовано внимательными читателями, а потому не стану обсуждать здесь видения брата Клауса о колодце или о человеке в медвежьей шкуре[666], пусть даже они открывают ряд любопытных подробностей с точки зрения сравнительного символизма: я искренне не хочу лишать читателя удовольствия узнать значение этих видений самостоятельно.

VII О связи психотерапии с пастырским попечением<a l:href="#n_667" type="note">[667]</a>

Дамы и господа!

488 Скорее, именно сами насущные психические проблемы пациентов, а вовсе не любопытство исследователей, в первую очередь способствовали недавним успехам медицинской психологии и психотерапии. Медицинская наука, почти вопреки потребностям пациентов, ранее воздерживалась от прямого обращения к сугубо психическим задачам, поскольку исходила из частично оправданного предположения, будто психическое подлежит изучению другими дисциплинами. Однако ей пришлось расширить свой охват и включить в себя экспериментальную психологию, а еще снова и снова обстоятельства, то бишь биологическая целостность человеческого существа, вынуждали эту науку заимствовать способы и инструменты познания у таких отдаленных областей, как химия, физика и биология.

489 Разумеется, эти способы и инструменты, будучи усвоенными медициной, получили новое направление развития. Мы можем охарактеризовать это изменение, отметив, что они приобрели ценность не сами по себе, а в своем практическом применении к людям. Психиатрия, например, существенно обогатилась благодаря сокровищнице методов экспериментальной психологии — и внедрила эти заимствования в ту обширную совокупность знаний, которую принято называть психопатологией, то есть в дисциплину, изучающую комплексные психические явления. Психопатология опирается, с одной стороны, на достижения психиатрии в узком смысле этого слова, а с другой стороны, на достижения неврологии, которая первоначально предусматривала работу с так называемыми психогенными неврозами. В академической среде, если прислушаться к медицинскому жаргону, она по-прежнему этим и занимается, но в практической деятельности за последние несколько десятилетий обнажилась настоящая пропасть между обученным неврологом и психотерапевтом — в особенности после первых опытов с гипнозом. Разрыв был неизбежен, поскольку неврология, строго говоря, есть наука об органических нервных заболеваниях, тогда как психогенные неврозы нельзя отнести к обычным органическим заболеваниям. Более того, они, в общем-то, находятся и вне поля зрения психиатрии, которая изучает психозы, душевные заболевания: ведь психогенные неврозы не могут считаться душевными заболеваниями в общепринятом понимании этого термина. Скорее, они сами по себе составляют особое поле исследований, лишенное четких границ, и демонстрируют множество переходных форм — сразу в двух направлениях, в направлении психических заболеваний, с одной стороны, и в направлении нервных болезней.

490 Безошибочным признаком невроза выступает тот факт, что в его основе лежит некая психическая причина; следовательно, исцеление здесь полностью зависит от психических методов лечения. Попытки разграничить и изучить эту специфическую область исследований — как со стороны психиатрии, так и со стороны неврологии — привели к открытию, которого медицинская наука откровенно испугалась: я имею в виду открытие психического как этиологического или каузального фактора болезней. На протяжении девятнадцатого столетия медицина примкнула, посредством своих методов и теорий, к дисциплинам естествознания, а потому постепенно приучилась разделять присущее этим дисциплинам философское допущение о материальной причинности всего на свете. Для медицины психическое как душевная «субстанция» попросту не существует, а экспериментальная психология вдобавок делала все возможное, чтобы показать себя психологией без психического.

491 Впрочем, дальнейшие исследования позволили однозначно установить, что в основании психоневрозов скрыт психический фактор, который и порождает, собственно, патологическое состояние; как следствие, его надлежит изучать отдельно, наряду с прочими, уже признанными патогенными факторами, такими как наследственность, предрасположенность, бактериальное заражение и т. д. Все попытки объяснить психический фактор в рамках взаимодействия элементарных физических факторов попросту обречены на провал. Куда полезнее казалось стремление свести его к влечению, или к инстинкту, то есть к представлению, заимствованному из биологии. Хорошо известно, что влечения суть непосредственно наблюдаемые физиологические побуждения, обусловленные функционированием желез; как учит опыт, они подталкивают или иным образом определяют соответствующие психические процессы. Поэтому будет вполне обоснованным искать причину конкретного психоневроза не в мистической «душе», а в нарушении функционирования влечения, каковое в конечном счете, думается, возможно вылечить при помощи медицинских средств.

492 Фрейдовская теория неврозов отталкивалась от этой точки зрения и объясняла душевные хвори расстройствами полового влечения. Адлер тоже использовал понятие влечения, но истолковывал неврозы как расстройства стремления к власти; его концепция, приходится признать, куда более психическая по своей сути, нежели физиологическая концепция сексуального влечения.

493 Термин «влечение» не имеет четкого научного определения. Им обозначают биологическое явление неимоверной сложности; фактически, это пограничное понятие совершенно неопределенного содержания, характеризующее неизвестную величину. Но я отнюдь не намерен вдаваться в критическое обсуждение влечений. Вместо этого я хотел бы рассмотреть возможность того, что психический фактор представляет собой всего-навсего комбинацию влечений, которые при желании можно, опять-таки, свести к функционированию желез. Можно даже допустить, что все «психическое» есть сумма влечений и что сама психика, следовательно, может считаться одним широким влечением (или конгломератом влечений — Triebkonglomerat), а потому сводима в конечном счете к упомянутому функционированию желез человеческого тела. Тогда психоневроз окажется заболеванием этих желез.

494 У нас нет никаких доказательств правоты этого утверждения, и пока не найден какой-либо экстракт желез, способный исцелять от неврозов. С другой стороны, обилие допущенных ошибок привело к пониманию того, что органическая терапия никуда не годится при лечении неврозов, тогда как чисто психические методы оказываются действенными. Эти психические методы столь же полезны, как пресловутые экстракты желез. Значит, исходя из нынешнего объема знаний, неврозы следует лечить или воздействовать на них не напрямую, то есть для исправления функционирования желез, не проксимально, а дистально, то есть посредством работы с психическим, как если бы само психическое было субстанциальным. Например, подходящее объяснение или утешительное слово может принести пациенту подобие исцеления — и сказаться даже на внутренней секреции. Конечно, слова врача будут не более чем сотрясением воздуха, однако их специфические качества обусловливаются определенным психическим состоянием терапевта. Его слова целительны постольку, поскольку они обладают смыслом или значением. Вот почему они действуют на пациента. Но «смысл» есть нечто психическое — или духовное. Если угодно, это выдумка, однако она позволяет куда успешнее справляться с лечением, чем при назначении каких-либо химических препаратов. Более того, таким образом мы получаем возможность влиять на биохимические процессы в человеческом теле. Пусть эта выдумка возникает во мне спонтанно или навязывается извне, через человеческую речь, она способна внушить болезнь — или вылечить меня. Вымыслы, иллюзии и мнения суть, пожалуй, самые неосязаемые и нереальные факты, какие только можно вообразить; тем не менее они наиболее полезны в царстве психического и даже в психофизической области.

495 Именно после вынужденного признания этой реальности медицина открыла для себя психическое. Впредь она уже не сможет, не лукавя, честно отрицать реальность психики. Было доказано, что влечения суть условия психической деятельности, а сами психические процессы, по-видимому, обусловливают работу влечений.

496 Недостаток теорий Фрейда и Адлера заключается не в том, что эти теории опираются на влечения, а в их односторонности. Это снова психология без психики, которая подходит людям, считающим, что у них нет духовных потребностей и духовных устремлений. На мой взгляд, здесь в равной степени обманываются и врач, и пациент. Хотя теории Фрейда и Адлера приблизились к постижению сути неврозов гораздо сильнее, чем все ранние медицинские предположения, исключительная сосредоточенность на влечениях не может удовлетворить более глубокие духовные потребности пациента. Эти теории чрезмерно привязаны к научным предпосылкам девятнадцатого столетия, они слишком уж материальны и фактически игнорируют процессы вымысла и воображения. Одним словом, они не склонны придавать жизни достаточный смысл. Но ведь только смысл освобождает.

497 Обыкновенная рассудительность, здравое человеческое суждение, наука как накопление здравого смысла — все это, безусловно, помогает преодолеть значительную часть пути к себе, но все-таки не позволяет выйти за пределы обыденных жизненных реалий, за границы общепринятого и нормального. Мы не находим во всем перечисленном ответа на вопрос о причинах душевных страданий и глубоком их значении. Психоневроз следует трактовать, если вдуматься, как страдание души, не сумевшей найти смысл. При этом всякое творчество в области духовного, как и психическое развитие человека вообще, проистекает из страданий души, а причиной страданий служат духовный застой и психическое бесплодие.

498 Осознавший эту истину врач ступает на почву, перемещаться по которой следует с величайшей осторожностью. Ему ведь предстоит как-то передать пациенту ту самую исцеляющую выдумку, тот смысл, который оживляет жизнь, ибо именно этого страстно жаждет больной, отчаявшийся обрести утешение в разуме и науке. Он жаждет чего-то такого, что овладеет им и придаст смысл и форму смятению невротической души.

499 Способен ли врач справиться с подобной задачей? Полагаю, исходно он предпочтет передать своего пациента в руки священника или философа — а то и вовсе бросит его в одиночестве посреди той общей растерянности, что является особой приметой наших дней. От врача не требуется внушать пациенту какое-либо мировоззрение, его профессиональная совесть к этому не понуждает. Но как он поступит, когда станет предельно ясно, в чем состоит заболевание; когда он увидит, что у пациента вместо любви голое сексуальное влечение, что у него нет веры, потому что пациент боится блуждать в темноте; нет надежды, потому что он разочаровался в жизни и в мире вокруг; что у него нет понимания, потому что пациент не постигает смысла собственного существования?

500 Немало образованных пациентов наотрез отказываются обращаться за советом к священнослужителям. Еще меньше они склонны прислушиваться к философам, ибо история философии оставляет их равнодушными, а интеллектуальные задачи для них выглядят бесплоднее иссушенной солнцем пустыни. Где же те великие мудрецы, которые не просто рассуждают о смысле человеческой жизни, но действительно сумели этот смысл постичь? Нельзя взять и просто придумать некую систему истин, которая дала бы пациенту ровно то, что ему нужно для жизни, а именно — веру, надежду, любовь и понимание.

501 Эти четыре высочайших достижения человеческих усилий суть благодатные дары, им невозможно научить, они не подлежат усвоению и удержанию, к ним не приобщиться заслугами; они приходят к нам через опыт, через иррациональное состояние, неподвластное человеческой воле и прихотям. Опыт невозможно «сотворить», его только получают и набирают, но, к счастью, его независимость от человеческой деятельности не абсолютна, а относительна. Мы можем приблизиться к нему, уж это движение находится в пределах нашей досягаемости. Существуют способы приближения к живому опыту, но не нужно спешить и называть эти способы «методами». Само слово «метод» обладает омертвляющим воздействием. Более того, способ восприятия опыта отнюдь не является каким-то хитрым трюком; скорее, это действие, требующее от нас предаться ему всем своим существом.

502 Итак, пытаясь соответствовать предъявляемым к нему терапевтическим требованиям, врач сталкивается с вопросом, который видится непреодолимым затруднением. Как помочь страждущему обрести опыт освобождения, наделяющий четырьмя великими благодатными дарами и несущий исцеление? Конечно, мы вправе, исходя из наилучших намерений, посоветовать пациенту искать настоящую любовь, настоящую веру или подлинную надежду; еще мы можем утешать его расхожей фразой: «Познай самого себя». Но как пациенту заблаговременно получить то, что способен принести один только опыт?

503 Обращение Савла[668] состоялось не по истинной любви, не по истинной вере, не по какой-либо другой истине. Лишь искренняя ненависть к христианам побудила его отправиться в Дамаск, она послужила причиной того решающего опыта, который в дальнейшем изменил всю его жизнь. Он обрел этот опыт, твердо следуя собственным заблуждениям и упорствуя в ошибочных взглядах.

504 Тут обнажается задача, к решению которой нужно подходить со всей серьезностью. Она ставит психотерапевта перед вопросом, который заставляет встать плечом к плечу со священником: это вопрос о добре и зле.

505 На самом деле именно священник или священнослужитель, а не врач, должен в первую очередь заботиться об избавлении пациента от душевных страданий. Но в большинстве случаев больной обращается к врачу, а не к кому-либо еще, поскольку считает себя нездоровым физически и поскольку отдельные невротические симптомы можно хотя бы облегчить с помощью лекарств. Но если, с другой стороны, он все же идет к священнику, тот вряд ли сможет убедить больного, что его беды обусловлены психикой. Как правило, священнику недостает специальных знаний, которые позволили бы выделить в заболевании психический фактор, так что его суждения лишены авторитетности.

506 Правда, встречаются люди, которые, хорошо осознавая психическую природу своих жалоб, все равно отказываются обращаться к священнослужителю. Они не верят, что тот действительно сможет помочь. По той же причине такие люди не доверяют врачам, и это правильно: ведь врач и священник стоят перед ними с пустыми руками, а то и с пустыми словами, что еще хуже. Вряд ли стоит ожидать от врача каких-то содержательных ответов на главные духовные вопросы. На подобную помощь пациент вправе рассчитывать от священнослужителя, а не от врача. Но протестантский священнослужитель часто оказывается с почти невыполнимой задачей, поскольку он вынужден как-то преодолевать те практические трудности, от которых избавлен католический священник. За последним стоит авторитет католической церкви, а его экономическое положение — надежное и вполне независимое. Этого не скажешь о протестантском священнослужителе, который, не исключено, женат и обременен, следовательно, необходимостью печься о семье; он также не может уповать, если все остальное будет против него, на поддержку прихода или на уход в монастырь. Вдобавок священник, будучи иезуитом, осведомлен относительно новейших достижений психологии. Например, мне достоверно известно, что мои собственные сочинения тщательно изучались в Риме задолго до того, как какой-либо протестантский богослов счел их достойными внимания.

507 Время требует решительных мер. Исход из немецкой протестантской церкви — лишь один из множества симптомов, которые должны в совокупности раскрыть глаза духовенству: обычные призывы верить и не чураться благотворительности уже не дают современному человеку душевного спокойствия. То обстоятельство, что многие священнослужители обращаются за поддержкой и практической помощью к фрейдовской теории сексуальности или к теории власти Адлера, не может не вызывать удивления, ибо обе теории по своей сути враждебны духовным ценностям — как я уже сказал, они относятся к психологии без психики. Это рационалистические методы лечения, которые на самом деле препятствуют осознанию значимого опыта. Среди психотерапевтов последователи Фрейда и Адлера преобладают. В результате подавляющее большинство пациентов неизбежно отчуждается от духовной точки зрения, что не должно оставлять равнодушным того, кого заботит участь психического. Волна интереса к психологии, ныне захлестнувшая протестантские страны Европы, не думает отступать, а ее приход совпал с массовым исходом из церкви. Цитируя протестантского священника, я могу сказать так: «В наши дни люди идут к психотерапевту, а не к священнослужителю».

508 Я убежден в том, что это утверждение верно только для относительно образованных людей, а не для человечества в целом. Однако мы не должны забывать, что обычным людям нужно около двадцати лет на усвоение образа мышления образованных людей нашего времени. К примеру, работа Бюхнера «Сила и материя» стала одной из самых востребованных книг в публичных библиотеках Германии спустя приблизительно двадцать лет после того, как образованные люди о ней забыли. Я уверен, что психологические потребности образованных людей станут завтра интересами широких масс.

509 Позвольте обратить внимание на следующий факт. За последние тридцать лет ко мне обращались за консультацией жители всех цивилизованных стран планеты. Многие сотни пациентов прошли через мои руки, и большинство среди них составляли протестанты; иудеев было заметно меньше, а католиков — не более пяти или шести человек. Из всего множества моих пациентов в возрасте второй половины жизни — то есть старше тридцати пяти лет — не нашлось ни одного такого, чья проблема в конечном счете не сводилась бы к поискам религиозного взгляда на жизнь. Можно с уверенностью утверждать, что все они заболели душевно, утратив то ощущение, которое живые религии всех эпох даруют своим приверженцам; ни один из них не сумел обрести исцеление, не восстановив прежде свое религиозное мировоззрение. Разумеется, данный факт не имеет ничего общего с конкретным вероучением или с принадлежностью к конкретной церкви.

51 °Cловом, перед священником открывается обширный простор для деятельности, но складывается впечатление, что никто этого не замечает. Также кажется, что нынешние протестантские священнослужители недостаточно подготовлены к тому, чтобы справляться с насущными психическими потребностями наших дней. То есть приспела пора священнослужителям и психотерапевтам объединить усилия для решения этой великой духовной задачи.

511 Вот конкретный пример, который показывает, насколько эта задача затрагивает всех. Чуть более года назад руководители Христианской студенческой конференции в швейцарском Аарау задали мне такой вопрос: почему люди с душевными расстройствами сегодня обращаются к врачу, а не к священнику, и чем определяется такой выбор? Это предельно прямой и очень практичный вопрос. В то время я знал одно — что мои пациенты и вправду шли прежде всего к врачу, а не к священнику. Мне казалось, что это поведение вряд ли можно посчитать общепринятым. Если коротко, я не сумел дать однозначный ответ и приступил к опросу, через своих знакомых, среди людей, которых не знал лично. Я разослал анкету, на которую отвечали протестанты из Швейцарии, Германии и Франции, а также несколько католиков. Результаты оказались крайне любопытными, и я не премину их сообщить. Из тех, кто высказался за врача, 57 процентов были протестантами — и только 25 процентов католиками; за священнослужителя выступили всего 8 процентов протестантов и 58 процентов католиков. Цифры говорят сами за себя. Оставшиеся 35 процентов протестантов не смогли определиться с ответом, а среди католиков таких было лишь 17 процентов.

512 Основными причинами нежелания идти к священнику были, во-первых, отсутствие у него психологических знаний и проницательности (52 процента ответов), и, во-вторых, пристрастность во взглядах наряду со склонностью к догматизму (около 28 процентов ответов). Как ни странно, даже один священнослужитель высказался за обращение к врачу, а другой раздраженно возразил: «Теология не имеет ничего общего с лечением». Против духовенства выступили все родственники священнослужителей, ответившие на мою анкету.

513 Поскольку это исследование ограничивалось людьми образованными, оно, безусловно, не позволяет делать далеко идущих выводов. Я убежден, что необразованные массы отвечали бы иначе. Однако я склонен принимать полученную выборку за более или менее достоверное свидетельство взглядов образованных людей; ведь хорошо известно, что их равнодушие к церкви и религии неуклонно возрастает. Также не стоит забывать упомянутую выше истину психологии масс: требуется около двадцати лет, чтобы общее мировоззрение и духовные проблемы образованного сословия были восприняты необразованными массами. Кто, например, осмелился бы предречь двадцать или даже десять лет назад, что Испании, самой католической из европейских стран, суждено совершить ту великую психическую революцию, свидетелями которой мы являемся сегодня? А эта революция обрушилась на страну подобно природному катаклизму.

514 Мне представляется, что заодно с упадком религиозной жизни происходит учащение случаев невроза. Увы, пока отсутствуют статистические данные с реальными цифрами, подтверждающими эту тенденцию. Но я уверен в том, что везде и всюду психическое состояние европейского человека открывает нам пугающую неуравновешенность. Мы, несомненно, живем в эпоху величайших тревог, нервного напряжения, смятения и мировоззренческой дезориентации. Среди моих пациентов из многих стран — все это образованные люди — немало тех, кто обращался ко мне не потому, что страдал от невроза, но потому, что они не могли найти смысл в своей жизни или изводили себя вопросами, на которые ни философия, ни религия не могли дать ответ. Некоторые, возможно, полагали, что мне известна какая-то волшебная формула, и таких пришлось разочаровать, объяснить, что я тоже не знаю ответа. Это замечание подводит нас к практическим соображениям.

515 Возьмем, к примеру, самый обычный и часто задаваемый вопрос: в чем смысл жизни — отдельной или жизни вообще? Сегодня люди считают, что заранее знают, что может — или, скорее, что должен — сказать по этому поводу священнослужитель. Они улыбаются, воображая ответ философа, и не ждут многого от врача. Но от психотерапевта, который анализирует бессознательное, они надеются наконец-то узнать хоть что-то. Быть может, думают они, этот психотерапевт извлек из непонятных глубин разума, среди прочего, какой-то смысл, который можно даже купить за определенную плату! Всякому серьезно настроенному человеку наверняка было приятно услышать признание психотерапевта, что он тоже не знает, что сказать. Такое признание часто является залогом доверия пациента к врачу.

516 Я обнаружил, что современный человек испытывает неистребимое отвращение к традиционным мнениям и унаследованным истинам. Он как большевик, для которого все духовные нормы и образцы прошлого каким-то образом утратили свою ценность; поэтому он хочет экспериментировать со своим разумом, как большевики экспериментируют с экономикой. Столкнувшись с таким отношением, любая церковная система окажется в неловкой ситуации, будь она католической, протестантской, буддийской или конфуцианской. Среди современных людей, конечно же, имеется некоторая доля негативных, деструктивных и извращенных натур — дегенеративных и неуравновешенных эксцентриков; они всегда недовольны и потому стекаются под каждое новое знамя, нанося изрядный урон этим движениям и начинаниям, в надежде отыскать раз и навсегда что-то такое, что задешево восполнит их собственную неполноценность. Не подлежит сомнению, что в своей профессиональной деятельности я неоднократно сталкивался со многими современными мужчинами и женщинами, включая, разумеется, и патологические разновидности. Этих последних, пожалуй, мы оставим в стороне. Те же, кого я имею в виду сейчас, ни в коем случае не являются чудаками со странностями; зачастую это исключительно дееспособные, отважные и даже праведные люди, отвергающие традиционные истины по честным и достойным причинам, а вовсе не по природной злобности. Всем им присуще ощущение, что наши религиозные истины утратили былое содержание. Либо налицо невозможность примирить научное и религиозное мировоззрение, либо христианским догматам отказывают в авторитете и психологической обоснованности. Люди больше не чувствуют, что смерть Христа сулит искупление; они не могут верить — ведь кому-то должно повезти, чтобы поверить, а насильно веру внушить невозможно. Грех сделался чем-то крайне относительным: дурное для одного человека вполне приемлемо для другого. В конце концов, почему бы и Будде не быть правым?

517 Думаю, не найти ныне такого человека, кто не задавался бы подобными вопросами и не испытывал бы подобных сомнений. Тем не менее фрейдистский анализ отмахивается от них как от не относящихся к делу, поскольку, согласно этой теории, всему виной преимущественно подавляемая сексуальность, которую философские или религиозные сомнения лишь маскируют. Если тщательно изучить любой индивидуальный случай такого рода, мы и вправду обнаружим специфические нарушения в сексуальной области, а также в области бессознательных побуждений как таковых. Фрейд видит в наличии этих расстройств объяснение психического расстройства в целом; его интересует только каузальное истолкование сексуальных симптомов. Он полностью игнорирует тот факт, что в некоторых случаях предполагаемые причины невроза присутствовали, но не оказывали патологического воздействия до тех пор, пока не произошло нарушения сознательной установки, плодом которого и явилось невротическое расстройство. Словно корабль тонет из-за течи, а команда озабочена выяснением химического состава воды, что вливается в трюм, вместо заделывания пробоины. Инстинктивные расстройства — явление не первичное, а вторичное. Когда сознательная жизнь теряет смысл и цель, человека как будто охватывает паника: «Давайте есть и пить, потому что завтра мы умрем!» Именно такое настроение, порожденное бессмысленностью жизни, вызывает беспокойство в бессознательном и заставляет насильно приглушенные влечения проявляться заново. Причины невроза лежат в настоящем настолько же, насколько они связаны с прошлым, и лишь некая фактическая причина из настоящего способна поддерживать невроз в активном состоянии. Человек болеет туберкулезом не потому, что двадцать лет назад заразился бациллой, а потому, что у него имеются активные очаги инфекции. Вопрос о том, когда и как произошло заражение, совершенно неуместен, поскольку даже подробнейшее изложение предыдущей истории не ведет к излечению от туберкулеза. То же самое верно и для неврозов.

518 Вот почему я считаю религиозные проблемы, которые оглашает мой пациент, подлинными и возможными причинами невроза. Но, относясь к ним всерьез, я должен суметь признаться пациенту: «Да, я согласен, не исключено, что Будда прав в той же степени, что и Иисус. Грех относителен, и трудно понять, как можно чувствовать себя искупленным смертью Христа». Будучи врачом, я легко признаю эти сомнения, а вот священнослужителю так поступить куда труднее. Пациент чувствует мое отношение, сходное с пониманием, тогда как нерешительность священника кажется ему традиционным предрассудком и отдаляет собеседников друг от друга. Пациент спрашивает себя: «Что скажет священник, начни я рассказывать ему о болезненных подробностях моих сексуальных расстройств?» Он справедливо подозревает, что моральные предрассудки священника даже сильнее догматических предубеждений. В этой связи уместно вспомнить забавную историю об американском президенте, «молчаливом Кэле» Кулидже. Когда однажды воскресным утром Кулидж вернулся домой после недолгого отсутствия, жена спросила, где он был. «В церкви», — ответил он. «О чем была проповедь?» — «О грехе». — «И что сказал священник о грехе?» — «Что он против».

519 Врачу, скажете вы, довольно просто проявлять понимание в этом отношении. Но как-то забывается, что и врачам свойственны угрызения совести, что признания некоторых пациентов внушают смятение даже докторам. Тем не менее пациент не ощущает, что его воспринимают целиком без принятия самого худшего в нем. Этого не добиться только словами; требуется умение слушать, а также умение врача воспринимать себя и свою темную сторону. Если врач хочет направлять другого человека или провести его куда-то шаг за шагом, он должен чувствовать психику своего подопечного. Вынося суждения, он не испытывает такого чувства. Не имеет ни малейшего значения, выражает ли он свои суждения в словах или хранит их при себе. Занимать противоположную позицию и сразу соглашаться с пациентом тоже бесполезно, это верный путь к отчуждению, как и осуждение. Чувство приходит только благодаря беспристрастной объективности. Звучит почти как научная заповедь, которую можно спутать с сугубо интеллектуальным, абстрактным мировоззрением. Но я имею в виду совсем другое. Это человеческое качество — своего рода глубокое уважение к фактам, к человеку, который страдает от них, и к загадке жизни такого человека. Вот отношение к жизни истинно религиозного человека. Он знает, что Бог попустил совершиться многому странному и непостижимому, и пытается различными способами проникнуть в человеческое сердце. Поэтому он во всем ощущает невидимое присутствие божественной воли. Вот что я подразумеваю под «беспристрастной объективностью». Это моральное достижение, и врачу не к лицу отворачиваться при виде болезни или порчи. Мы не сможем ничего изменить, если не примем это условие. Осуждение не освобождает, оно угнетает. Я угнетаю осуждаемого человека, хотя должен быть ему другом и товарищем по несчастью. Ни в коей мере не хочу сказать, что нам вообще возбраняется выносить суждения, если мы желаем помочь и что-то исправить. Но если врач хочет помочь человеку, он должен суметь принять пациента таким, каков тот есть. А это возможно, лишь когда врач уже обозрел и принял самого себя, со всеми своими достоинствами и недостатками.

520 Быть может, скажут, что выходит слишком просто, но простое нередко оказывается самым труднодостижимым. В реальной жизни требуется величайшее умение, чтобы достичь простоты, а потому принятие самого себя есть суть моральной проблемы — и своего рода показательное испытание мировоззрения. Подавать нищим, прощать обиды, любить своих врагов во имя Христово — все это, несомненно, великие добродетели. Как поступаю с нижайшими из братьев моих, так поступаю я и с Христом. Но что, если выяснится, что нижайший из всех, беднейший из всех нищих, самый дерзкий из всех обидчиков, самый злодей — это я сам, что это я нуждаюсь в милостыне от собственной доброты, что это я — враг, которого надо полюбить? Тогда, как правило, христианская истина выворачивается наизнанку: о любви и долготерпении больше не идет речи; мы говорим брату внутри нас: «Рака!», осуждаем себя и гневаемся на себя. Мы прячем этого брата от мира, отрицаем, что когда-либо встречали в себе такого нижайшего из низших; доведись Господу приблизиться к нам в этой презренной форме, мы бы тысячу раз отвергли его, прежде чем пропел бы хоть один петух.

521 Любой, кто обращается к современной психологии для изучения не только внутренней жизни пациентов, но прежде всего собственной жизни — а современный психотерапевт должен уметь это делать, если он не хочет быть просто бессознательным мошенником — вынужден признавать, что принятие себя во всей убогости личности является труднейшей из задач, причем ее практически невозможно выполнить. Сама мысль об этом заставляет нас обливаться холодным потом. В результате мы с радостью выбираем, не колеблясь ни мгновения, оставаться в неведении о себе и предаемся заботам о других людях, исправлению их невзгод и грехов. Эта деятельность наделяет нас зримым покровом добродетели, с помощью которой мы благонамеренно обманываем себя и других. Хвала небесам, мы наконец-то ускользнули от самих себя! Бесчисленное множество людей совершает подобное безнаказанно, однако некоторые терпят неудачу — и, сокрушаясь на собственном пути в Дамаск, впадают в невроз. Как я могу помочь этим людям, если сам бегу от правды и, возможно, страдаю morbus sacer (падучей) от невроза? Лишь тот, кто полностью принял себя, обладает «беспристрастной объективностью». Но никто не вправе похваляться, будто полностью принял себя. Можно указать на Христа, который пожертвовал историческим предубеждением ради Бога внутри себя и прожил индивидуальную жизнь до горькой кончины, не обращая внимания на условности и моральные нормы фарисеев.

522 Мы, протестанты, рано или поздно должны задаться следующим вопросом: надо ли понимать «подражание Христу» как призыв повторять его жизнь и, если можно так выразиться, воспроизводить его стигматы; или же более глубоко, жить собственной жизнью, столь же искренне, как жил он, в неподдельной уникальности? Нелегко прожить жизнь по образцу Христовой, но невыразимо труднее прожить жизнь так же искренне, как прожил свою земную жизнь Христос. Любой, кто это совершит, пойдет против собственной истории; быть может, он преуспеет, но его наверняка будут недооценивать, высмеивать, пытать и распинать. Он будет кем-то вроде сумасшедшего большевика, заслуживающего распятия. Поэтому мы предпочитаем исторически установленное и освященное подражание Христу. Я ни за что не стал бы осуждать монаха, отважившегося на такое отождествление, ибо он заслуживает всемерного уважения. Однако ни я сам, ни мои пациенты — далеко не монахи, а значит, моя обязанность как врача — показать пациентам, что они могут жить своей жизнью, не становясь при этом невротиками. Невроз означает внутреннее расщепление личности, состояние войны с самим собой. Все, что усугубляет это расщепление, ухудшает состояние пациента, а все, что его смягчает, лечит пациента. Людей к войне с самими собой побуждает подозрение (или осознание факта) насчет того, что они состоят из двух противостоящих друг другу личностей. Конфликт возможен между чувственным и духовным человеком, между эго и тенью. Ровно это имел в виду Фауст, изрекая: «Ах, две души живут в больной груди моей». Невроз есть разделение личности.

523 Исцеление можно назвать религиозной задачей. В области социальных или национальных отношений состояние страдания способно обернуться гражданской войной, и это состояние следует лечить посредством христианской добродетели всепрощения и любви к врагам. Совет добрым христианам применительно к внешним ситуациям нужно также распространять и на себя, при лечении неврозов. Вот почему современный человек отказывается внимать рассуждениям о вине и грехе. Его мучительно преследует собственная нечистая совесть, он хочет знать, скорее, как ему примириться с собственной природой — иными словами, как возлюбить врага в собственном сердце и как назвать волка своим братом.

524 Современный человек не желает знать, каким образом он может подражать Христу; для него важнее знание, как прожить индивидуальную жизнь, сколь бы скудной и неинтересной та ни была. Именно потому, что все формы подражания кажутся ему мертвыми и бесплодными, он восстает против силы традиции, которая удерживает его на проторенном пути. Для него все эти дороги ведут в неправильном направлении. Он может этого не осознавать, но ведет себя так, как если бы его собственная жизнь определялась Божьей волей, каковую надлежит исполнить любой ценой. Вот источник эгоизма, одного из наиболее наглядных зол невротического состояния, но тот, кто говорит такому человеку, что он слишком эгоистичен, сам уже утратил уверенность, и в результате страждущий еще острее ощущает свой невроз.

525 Если я хочу вылечить пациента, мне приходится мириться с глубинным значением его эгоизма. Я и вправду окажусь слепцом, не распознав за ним истинную волю Бога. Нужно даже помогать пациенту сохранять эгоизм; если он добивается своего, то отдаляется от других людей. Он отгоняет их, и они замыкаются в себе — как и должно быть, ибо прежде они стремились избавить его от его «священного» эгоизма. Последний надлежит оставить ему, потому что это его самая сильная и самая здоровая способность, истинная, как уже было сказано, Божья воля, которая порой увлекает человека в полное одиночество. При всей убогости такого состояния оно служит хорошую службу, поскольку лишь так человек может познать себя и воспринять бесценное сокровище — любовь к ближнему. Более того, только в состоянии полной отчужденности и одиночества мы познаем полезные силы нашей собственной природы.

526 Когда несколько раз наблюдаешь подобное развитие наяву, уже нет возможности отрицать превращение зла в добро и тот факт, что мнимое добро оказывает поддержку силам зла. Архидемон эгоизма ведет нас по via regia (царской дороге) к тому самособиранию, которого требует религиозный опыт. Здесь мы наблюдаем в действии фундаментальный закон жизни — энантиодромию, превращение в противоположность; именно благодаря ему становится возможным воссоединение враждующих половин личности, вследствие чего прекращается гражданская война.

527 Я взял в качестве примера эгоизм невротика, потому что это один из наиболее распространенных симптомов. С таким же успехом я мог бы взять любой другой характерный симптом, чтобы показать, как врачу следует трактовать недостатки своих пациентов — иными словами, как он должен справляться со злом.

528 Безусловно, и это замечание тоже кажется слишком простым. В действительности же принятие теневой стороны человеческой природы граничит с невозможным. Задумайтесь на минутку, что значит дать право на существование чему-то неразумному, бессмысленному и злому! Однако современный человек настаивает на этом разрешении. Он хочет жить со всеми своими сторонами разом, дабы понять, кто он такой. Вот почему он отбрасывает историю. Он хочет порвать с традициями, чтобы экспериментировать со своей жизнью и определять, какую ценность и значение имеет все вокруг само по себе, вне традиционных предпосылок и предписаний. Современная молодежь предъявляет удивительные примеры такого отношения к жизни. Чтобы наглядно продемонстрировать, как далеко можно зайти на этом пути, я процитирую вопрос, заданный мне одним немецким обществом. Меня спросили, следует ли осуждать инцест и какие факты можно привести против него!

529 При таком отношении к жизни нетрудно вообразить, в какие конфликты попадают нынешние люди. Я прекрасно понимаю, что человек готов сделать все возможное, чтобы защитить своих близких от таких злоключений. Но, как ни странно, у нас не находится средств для подобной деятельности. Все былые доводы против неразумности, самообмана и аморальности, когда-то столь могучие, утратили свою привлекательность и власть. Ныне мы пожинаем плоды образования девятнадцатого столетия, на протяжении которого церковь проповедовала молодым людям достоинства слепой веры, а университеты прививали им интеллектуальный рационализм; в результате сегодня мы тщетно отстаиваем как веру, так и разум. Устав от этой войны мнений, современный человек хочет сам выяснить, как обстоят дела. Это желание открывает двери для самых опасных возможностей, но нельзя не признавать смелость этого предприятия и нельзя ему отчасти не сочувствовать. Это не безрассудная авантюра, а попытка, вдохновленная глубоким духовным переживанием, снова наполнить жизнь смыслом на основе свежего и непредвзятого опыта. Без сомнения, осторожность необходима, но мы не можем не поддержать данное устремление, которое бросает вызов личности. Желая его обуздать, мы норовим подавить лучшее в человеке — его смелость и предприимчивость. Если добьемся успеха, то получится, что мы преградим доступ к тому бесценному опыту, который мог бы придать жизни смысл. Что произошло бы, позволь апостол Павел отговорить себя от странствия в Дамаск?

530 Психотерапевт, серьезно относящийся к своей работе, должен разобраться с этим вопросом. Он должен решать в каждом отдельном случае, готов он или нет поддержать пациента советом и делом в дерзком (и, бывает, ошибочном) начинании. У него не должно быть фиксированных представлений о том, что правильно, а что неправильно, и он не должен притворяться, будто знает, как правильно; иначе он будет черпать выводы из сокровищницы своего опыта. Он должен помнить, что реально лишь происходящее для пациента, ибо реальность действует. Если что-то, для меня ошибочное, оказывается более действенным, нежели истина, значит нужно следовать этой ошибке, поскольку в ней заключаются сила и жизнь, а я их потеряю, цепляясь за то, что мню истиной. Свету нужна тьма, ибо в противном случае он ничего бы не освещал.

531 Хорошо известно, что фрейдовский психоанализ ограничивается задачей осознания теневой стороны и зла внутри человека. Он просто приводит в действие скрытую гражданскую войну и позволяет той идти. Пациент должен справиться с нею, как только сможет. К сожалению, Фрейд упустил из вида тот факт, что человек не способен в одиночку противостоять силам тьмы, то есть бессознательному. Он всегда нуждался и нуждается в духовной помощи, которую оказывала религия. Раскрытие бессознательного неизменно чревато приливом сильных душевных страданий; словно процветающая местность опустошается полчищам варваров или словно плодородные поля уничтожает бурный поток, прорвавший плотину. Мировая война[669] была как раз таким вторжением и показала, как ничто другое, сколь тонки стены, отделяющие упорядоченный мир от подступающего со всех сторон хаоса. Точно так же обстоит дело с человеком и его рационально упорядоченным миром. Стремясь отомстить за насилие, которое учиняет над нею человеческий разум, разгневанная Природа ждет подходящего мгновения, когда перегородка рухнет, чтобы сокрушить сознательную жизнь. Человек осознавал эту опасность для своей психики с древнейших времен, даже на самых примитивных уровнях развития культуры. Чтобы противостоять этой угрозе и восстановить нанесенный урон, были придуманы религиозные и магические практики. Вот почему знахарь также является и священником; он спаситель души и тела, а религии суть системы исцеления от душевных болезней. Это особенно верно в отношении двух величайших религий человечества, христианства и буддизма. Человеку в его страданиях никогда не помогает самосознание; только сверхчеловеческая истина откровения способна избавить от страданий.

532 Сегодня волна разрушения уже настигла нас, и психике нанесен немалый ущерб. Вот почему пациенты заставляют психотерапевта рядиться в священника, ждут и требуют от него, чтобы он освободил их от страданий. Вот почему мы, психотерапевты, должны браться за задачи, которые, строго говоря, относятся к предмету богословия. Но мы не можем предоставить ответ на эти вопросы теологам; с неотложными психическими потребностями наших пациентов мы ежедневно сталкиваемся напрямую. Поскольку, как правило, каждая концепция и каждая точка зрения, унаследованная из прошлого, оказывается бесполезной, мы должны сначала пройти с пациентом весь путь его болезни, путь ошибок, обостряющих внутренние конфликты и усугубляющих одиночество до той грани, за которой оно становится невыносимым, в надежде на явления из душевных глубин, извергающих как силы разрушения, так и силы спасения.

533 Впервые ступив на этот путь, я ведать не ведал, куда он приведет. Я не знал, что скрывается в глубинах психики — в той области, которую с тех пор стал обозначать как «коллективное бессознательное» и содержание которой стал определять как «архетипы». С незапамятных времен вторжения бессознательного случались снова и снова, они исправно повторяются по сей день. Ведь сознание не существовало изначально; по детям мы видим, что в первые годы жизни его необходимо создавать заново. В этот период становления сознание отличается крайней слабостью, и то же самое можно сказать о психической истории человечества, в которой немало примеров того, как легко бессознательное захватывало власть. Эта борьба наложила свой отпечаток на человечество. Если выражаться научным языком, можно заявить, что человек обрел инстинктивные защитные механизмы, которые автоматически срабатывают, когда опасность наиболее велика, а их вступление в действие при чрезвычайных ситуациях отражается в нашей фантазии рядом образов, что неизгладимо запечатлеваются в человеческой психике. Наука может лишь установить существование этих психических факторов и попытаться дать им рациональное объяснение, выдвинув гипотезу об их источнике. Однако тем самым мы возвращаемся на шаг назад, не приближаясь к разгадке. В итоге перед нами встают основные вопросы бытия: откуда взялось сознание? что такое психика? Тут наука заканчивается.

534 Поневоле кажется, что в разгар болезни разрушительные силы превращаются в целительные. Все дело в том, что архетипы пробуждаются к самостоятельной жизни и берут на себя руководство психической личностью, вытесняя эго с его тщетными желаниями и устремлениями. Как сказал бы религиозно мыслящий человек: Бог направляет и располагает. С большинством моих пациентов приходится избегать такой формулировки, при всей ее уместности, поскольку она слишком напоминает им о том, от чего изначально они должны были отказаться. Поэтому выражусь менее возвышенно: психика пробуждается к спонтанной активности. Действительно, эта формулировка лучше соответствует наблюдаемым фактам, потому что трансформация происходит в тот миг, когда в снах и фантазиях возникают мотивы, источник которых в сознании отыскать попросту невозможно. Для пациента это не что иное, как откровение: нечто неведомое и странное поднимается вопреки ему из скрытых глубин психики, нечто такое, что не является его эго и, следовательно, находится вне досягаемости индивидуальной воли. Он вновь обретает тем самым доступ к источнику психической жизни, и это событие знаменует начало лечения.

535 Чтобы проиллюстрировать сказанное, следовало бы привести некоторое число примеров. Однако убедительный пример подобрать навскидку не так-то просто, потому что, как правило, все явления носят чрезвычайно деликатный и комплексный характер. Нередко речь идет всего-навсего о глубоком впечатлении, произведенном на пациента самостоятельной сновидческой активностью. Или же фантазия принимается указывать на что-то такое, к чему его сознательный разум был совершенно не готов. Но в большинстве случаев именно содержания архетипической природы (или связи между ними) оказывают сильное влияние сами по себе, независимо от того, постигнуты они сознательным умом или нет. Эта спонтанная активность психики часто становится настолько насыщенной, что индивидуум зрит визионерские видения или слышит внутренние голоса — то есть переживает истинное, как бы первобытное схождение духа.

536 Такие переживания сполна вознаграждают страждущего за его муки. Впредь он будет прозревать свет сквозь путаницу образов и, более того, сможет принять конфликт внутри себя, чтобы преодолеть в конце концов болезненный разлад натуры на более высоком уровне.

537 Фундаментальные проблемы современной психотерапии настолько важны и судят столь серьезные последствия, что их обсуждение в докладе исключает любые подробности, при всей желательности последних для более ясного изложения. Тем не менее мне, надеюсь, удалось достичь своей главной цели и показать отношение психотерапевта к его работе. Это может оказаться полезнее наставлений и указаний на способы лечения, которые, как ни крути, никогда не приносят нужного результата, если их применяют без правильного понимания. Отношение психотерапевта бесконечно важнее, чем теории и методы психотерапии, и поэтому мне прежде всего хотелось разъяснить это отношение слушателям. Льщу себя мыслью, что рассказал обо всем честно и в то же время поделился сведениями, которые позволяю судить, когда и каким образом священнослужитель может объединять усилия с психотерапевтом. Также я считаю, что нарисованная мною картина духовного мировоззрения современного человека соответствует истинному состоянию дел, но вовсе не притязаю на непогрешимость. Так или иначе, мои слова о лечении неврозов и связанных с этим лечением проблемах — чистая правда. Мы, врачи, приветствовали бы, естественно, сочувствие и понимание со стороны духовенства, поддержку наших усилий по исцелению душевных страданий, но мы вполне осознаем, какие основополагающие трудности препятствуют сотрудничеству. Сам я занимаю, пожалуй, крайнее левое крыло в парламенте протестантских мнений, но первым готов предостеречь массы от некритических обобщений собственных точек зрения. Как швейцарец, я являюсь убежденным демократом, но охотно признаю, что Природа аристократична и, хуже того, эзотерична. «Quod licet Jovi, non licet bovi» («Что позволено Юпитеру, то не позволено быку») — малоприятная, но неоспоримая истина. Кому прощены их многочисленные грехи? Тем, кто много любил. А что касается тех, кто любит мало, их немногочисленные грехи обращаются против них. Я твердо убежден в том, что огромное количество людей принадлежит к католической церкви просто потому, что она им лучше всего подходит. В этом я уверен ничуть не меньше, чем в выводе, к которому пришел сам: примитивная религия для первобытных людей лучше христианства, настолько им непонятного и чуждого, что они способны подражать ему только самыми омерзительными способами. Еще, полагаю, нам нужны противники (протестанты) католической церкви — и противники протестантизма, поскольку проявления духа поистине чудесны и столь же разнообразны, как и само Творение.

538 Живой дух растет и даже перерастает прежние формы выражения; он свободно выбирает людей, которые его провозглашают и в которых он живет. Этот живой дух вечно обновляется и стремится к своей цели разнообразными, непостижимыми способами на протяжении всей истории человечества. По сравнению с ним имена и формы, даваемые людьми, имеют крайне мало значения; это всего лишь меняющиеся листья и цветы на стволе вечного дерева.

VIII Психоанализ и исцеление души<a l:href="#n_670" type="note">[670]</a>

539 На вопрос об отношениях между психоанализом и пастырским исцелением души ответить нелегко, потому что эти попечения направлены на сущностно различные предметы. Исцеление душ, практикуемое священнослужителями и священниками, есть религиозное влияние, основанное на христианском исповедании веры. С другой стороны, психоанализ является медицинским вмешательством, психологической техникой, цель которой состоит в выявлении бессознательных содержаний и их осознании. Впрочем, такое определение психоанализа применимо только к методам, используемым школой Фрейда и моей собственной. Метод Адлера с этой точки зрения не является анализом и не преследует поставленную выше цель. Это в основном педагогическое направление, которое воздействует непосредственно на сознательный разум, как бы не принимая во внимание бессознательное. По сути, это дальнейшее развитие французского reeducation de la volont (перевоспитания воли) и психической ортопедии Дюбуа[671]. Нормализация личности, к которой стремится адлерианская педагогика, и адаптация к коллективной психике представляют собой цель, отличную от пастырского исцеления душ, каковое ориентировано на спасение души и ее избавление от тенет этого мира. При определенных обстоятельствах нормализация и адаптация могут даже выступать в качестве диаметрально противоположных целей, в отличие от христианского идеала отречения от мира, подчинения Божьей воле и личного спасения. Адлеровский метод и пастырское исцеление душ, будь то протестантское или католическое, имеют общим только то, что оба попечения обращаются к сознательному разуму и тем самым взывают к прозорливости и воле индивидуума.

54 °C другой стороны, фрейдовский психоанализ, игнорируя прозорливость и волю, в первую очередь стремится сделать содержания бессознательного доступными для сознательного разума, заодно уничтожая причины расстройств или их симптомы. То есть Фрейд желает устранить нарушение адаптации через ослабление симптомов, а не посредством излечения сознательного разума. Такова цель его психоаналитической техники.

541 Мое отличие от Фрейда начинается, если говорить об истоках, с истолкования бессознательного материала. Само собой разумеется, что нельзя интегрировать что-либо в сознание без некоторой меры понимания, то есть без осознания. Чтобы сделать бессознательный материал постижимым или понятным, Фрейд применяет свою знаменитую сексуальную теорию, которая оценивает материал, выявленный в ходе анализа, прежде всего в качестве сексуальных склонностей (или иных аморальных желаний), несовместимых с сознательной установкой. В своих взглядах Фрейд опирается на рационалистический материализм конца девятнадцатого столетия (очевидным доказательством чему служит его книга «Будущее одной иллюзии»). Благодаря такому подходу возможно без особых затруднений признать — это чревато важными последствиями — животную природу человека, ибо моральный конфликт в таком случае, по-видимому, ограничивается легко предотвращаемыми столкновениями с общественным мнением или уголовным кодексом. Одновременно Фрейд рассуждает о «сублимации», под которой он понимает приложение либидо в десексуализированной форме последнего. Здесь не место вдаваться в критику этой деликатной темы, и я просто укажу, что не все, выходящее из бессознательного, может быть «сублимировано».

542 Для любого, кто по темпераменту, по философским или религиозным причинам не может принять точку зрения научного материализма, осознание бессознательных содержаний с очевидностью является серьезной проблемой. К счастью, инстинктивное сопротивление защищает нас от выводов, которые способны завести слишком далеко; часто мы довольствуемся лишь умеренным приростом сознания. Это особенно верно в случаях простых, неосложненных неврозов, или, скорее, у простых и непосредственных людей (невроз никогда не бывает сложнее, чем человек, у которого болезнь развивается). С другой стороны, люди более утонченной натуры страдают в основном от страсти к осознанию, намного превосходящей инстинктивное сопротивление. Они хотят все видеть, знать и понимать. Для этих людей ответ, полученный посредством фрейдовской интерпретации, будет неудовлетворительным. Тут готовы прийти на помощь церковные инструменты благодати, в особенности те, что вверены католическим священникам, поскольку их форма и значение исходно соответствуют природе бессознательных содержаний. Потому-то священники не только выслушивают исповедь, но и задают вопросы — даже обязаны их задавать. Более того, они вправе спрашивать о том, чем люди обычно делятся разве что с врачами. Ввиду имеющихся в его распоряжении инструментов благодати вмешательство священника не может рассматриваться как превышение компетенции, поскольку он вполне уполномочен усмирять бурю, которую сам и вызвал.

543 Для протестантского священнослужителя все не так просто. Помимо общей молитвы и святого причастия, в его распоряжении нет ритуальных церемоний, духовных упражнений, розариев, паломничеств и прочего инструмента с выразительной символикой. Поэтому он вынужден упирать на моральные основания, ставя тем самым инстинктивные силы, исходящие из бессознательного, под угрозу нового подавления. Любое сакральное действие в любой форме делается своего рода сосудом для приема содержаний бессознательного. Пуританское упрощение лишило протестантизм именно этого средства воздействия на бессознательное; во всяком случае, лишило священнослужителя качества священного посредника, столь необходимого для души. Вместо этого ответственность возлагается на индивидуума, который остается наедине с Богом. В этом как преимущество, так и опасность протестантизма. Отсюда же внутреннее беспокойство, которое на протяжении нескольких столетий породило более четырехсот протестантских деноминаций (явный симптом взбунтовавшегося индивидуализма).

544 Не подлежит сомнению тот факт, что психоаналитическое развенчание бессознательного имеет важные последствия. Столь же несомненным видится влияние католической исповеди, особенно когда подразумевается не просто пассивное выслушивание, а активное вмешательство священника. А потому поистине удивительно, что протестантские церкви не предприняли до сих пор попыток возродить исповедь как воплощение пастырской связи между пастырем и паствой. Впрочем, для протестанта нет — и не может быть — возврата к этой примитивной католической форме; она слишком резко противоречит природе протестантизма. Протестантский священнослужитель, правильно усматривающий в исцелении душ истинную цель своего труда, вполне осознанно ищет новые способы взывания к сердцам, а не только к ушам прихожан. Аналитическая психология, как кажется, может быть в этом подспорьем, поскольку смысл и цель его служения не обретаются в ходе воскресной проповеди, которая, достигая ушей прихожан, редко проникает в сердца, а тем более в душу, в самые сокровенные глубины скрытого в человеке. Исцеление души можно практиковать лишь в частной беседе, в здоровой атмосфере безоговорочной уверенности. Душа должна воздействовать на душу, многие двери должны быть распахнуты, открывая путь к сокровенному святилищу. Психоанализ обладает средствами открывать такие духовные двери, которые в противном случае оставались бы плотно закрытыми.

545 Правда, открытие этих дверей зачастую походит на хирургическую операцию, когда врач со скальпелем в руке готов к любому исходу, совершая разрез. Психоаналитик также может обнаруживать нечто непредвиденное, нечто крайне неприятное, вроде скрытых психозов и тому подобного. Хотя со временем все это нередко само всплывает на поверхность сознания, принято винить именно аналитика, который-де своим вмешательством преждевременно обнажил расстройство. Лишь доскональное знание психиатрии и ее специализированных методик может защитить врача от таких промахов. Поэтому непрофессиональный аналитик всегда должен работать в сотрудничестве с врачом.

546 По счастью, несчастные случаи, о которых я только что упомянул, происходят относительно редко. Но психоанализ выявляет материал, сам по себе достаточно сложный для того, чтобы с ним справиться. Пациент сталкивается лицом к лицу со своими жизненными проблемами и, следовательно, вынужден отвечать на ряд серьезнейших, фундаментальных вопросов, от которых он до сих пор уклонялся. Поскольку человеческая природа очень далека от невинности, выявляемых фактов обыкновенно вполне хватает для того, чтобы объяснить, почему пациент их избегал: он инстинктивно чувствовал, что не знает удовлетворительного ответа на эти вопросы. Соответственно, он ожидает ответов от аналитика. Последний может преспокойно оставить некоторые критически важные вопросы открытыми — в интересах пациента, ибо ни один здравомыслящий пациент не будет ожидать от врача чего-либо, кроме медицинской помощи. От священнослужителя же ждут большего, а именно — ответов на вопросы веры.

547 Как уже было сказано, католическая церковь располагает способами и орудиями, издавна служившими для объединения низших, инстинктивных сил психики в символы и для дальнейшей их интеграции в иерархию духовного. У протестантского священнослужителя нет таких орудий, и поэтому он часто застывает в недоумении перед некоторыми фактами человеческой натуры — из разряда тех, с которыми не в состоянии справиться ни увещевания, ни прозрения, ни благие намерения и ни героическое самобичевание. В протестантизме добро и зло категорически и непримиримо противопоставлены друг другу. Нет зримого прощения; человек остается один на один со своим грехом. А Бог, как мы знаем, прощает только те грехи, которые люди побеждают самостоятельно. Для протестантского духовенства серьезное психологическое затруднение заключается в том, что у пасторов нет форм, которые могли бы уловить низшие инстинкты психической жизни. Именно проблема бессознательных конфликтов, выявленных в ходе психоанализа, требует решения. Врач может — на основе научного материализма — взяться за эту задачу с надлежащим рвением, то есть может рассматривать этические проблемы своего пациента как лежащие вне медицинской компетенции. Он может спокойно укрыться за искренним сожалением: «Вот с этим вам следовало бы разобраться поскорее». А протестантский священнослужитель, на мой взгляд, не должен умывать руки ввиду собственной невиновности; ему ведь поручено сопровождать душу человека, который доверяет пастору, в ее темном путешествии. Редукционистская точка зрения психоанализа здесь приносит мало пользы, потому что любое развитие есть приращение, а не разрушение. Добрый совет и моральное увещевание помогают плохо, если помогают вообще, в серьезных случаях, ибо, если им следовать, они рассеивают ту густую тьму, что предшествует рассвету. Как гласит мудрое восточное изречение, лучше творить добро, чем избегать зла. Посему мудрый притворяется нищим, царем или преступником и памятует о богах.

548 Католическому духовенству использовать элементы психологического анализа куда проще, нежели протестантам. Последние стоят перед более сложной задачей. Католики располагают готовой пастырской техникой в виде исторически санкционированной формы исповеди, покаяния и отпущения грехов, а также имеют в своем распоряжении богатую и зримую ритуальную символику, которая полностью удовлетворяет потребности и утишает смутные страхи простых умов. Протестантам же психологическая техника насущно необходима, поскольку им не хватает даже основных форм ритуала. По моему мнению, интерес протестантского духовенства к психологии вполне оправдан и даже необходим. Возможное посягательство священнослужителей на медицинские владения более чем уравновешивается вторжениями врачей в религию и философию (врачи наивно полагают, что имеют на это право; вспомним хотя бы объяснение религиозных процессов в терминах сексуальных симптомов или детских желаний). В аналитической психологии врач и священнослужитель, несомненно, сталкиваются лицом к лицу. Это столкновение должно вести к сотрудничеству, а не к вражде.

549 Из-за отсутствия ритуальных форм протестантское (в отличие от католического) исцеление душ перерастает в личную дискуссию в смысле отношений «я и ты». Тут невозможно превратить фундаментальную проблему переноса во что-то безличное, как у католиков, зато протестантизм позволяет уверенно трактовать ее как личный опыт. Любой плотный контакт с бессознательным ведет к переносу. Следовательно, всякий раз, когда священнослужитель углубляется в психическое, он тем самым осуществляет перенос (это бывает и с мужчинами, и с женщинами). Имеет место личное вовлечение, а вдобавок у него нет формы, которой он мог бы заменить собственную личность, как может или, скорее, должен делать католический священник. Потому он оказывается вовлеченным в непосредственное участие в происходящем ради духовного благополучия прихожан — даже сильнее, чем аналитик, для которого спасение души конкретного пациента отнюдь не обязательно является вопросом первостепенной важности. Ничто не мешает аналитику прибегнуть к правдоподобным оправданиям, которые священнослужитель, пребывая в легкой растерянности, должен отвергнуть по более возвышенным причинам. Значит, священнослужителю грозит постоянная опасность быть вовлеченным в серьезные психические конфликты, которые, мягко говоря, не способствуют подлинному душевному спокойствию. Эта опасность вовсе не пустяковая, однако она обладает существенным преимуществом, так как возвращает ответственного священнослужителя в реальную жизнь и одновременно подвергает его испытаниям в духе ранней церкви (ср. сплетни, от которых приходилось защищаться апостолу Павлу).

550 Пастор должен решить, насколько общественное положение, доходы и заботы о семье мешают ему выполнять опасную миссию по исцелению душ. Я не подумаю о нем плохо, если он решит не следовать совету, который Тертуллиан давал своим катехуменам: что они должны сознательно посещать арену. Подлинное пастырское служение с опорой на современную психологию может легко подвергнуть священнослужителя мученичеству в результате неверного публичного толкования. Общественное положение и уважение к семье, будучи мирскими условностями, побуждают к мудрому воздержанию (ведь дети этого мира, как мы знаем, мудрее «сынов света и сынов дня»). Тем не менее душа взирает с завистью на тех, кто, вопреки мирскому благополучию, способен бросить все на чашу весов ради чего-то лучшего. Конечно, одним детским порывом ничего не добиться; однако смелостью — той смелостью, что никогда не отрывается от твердой почвы реально возможного и не уклоняется от страданий — вполне можно достичь чего-либо более ценного.

551 Выходит, что именно отсутствие у протестантского священнослужителя ритуального снаряжения удерживает его от более тесного контакта с миром и в то же время толкает на отважные поступки, выводя этого пастора прямиком на линию огня. Хочется надеяться, что протестантам хватит мужества для выполнения этой задачи.

552 Все разумные психотерапевты были бы только рады, поддержи духовенство их усилия. Разумеется, проблемы человеческой души, к которым священник и врач подходят с противоположных точек зрения, вызовут значительные затруднения у обоих, не в последнюю очередь из-за разницы во взглядах. Но именно от этой встречи мы можем ожидать наиболее плодотворного сотрудничества для обеих сторон.

IX Ответ Иову<a l:href="#n_672" type="note">[672]</a>

Lectori benevolo<a l:href="#n_673" type="note">[673]</a>

Doleo super te frater mi…[674]

553 По причине несколько необычного содержания мое сочинение нуждается в кратком предисловии, и желательно, чтобы читатель не оставил его без внимания. Далее я намерен рассуждать о почитаемых предметах религиозных верований, и всякий, кто отваживается на подобное, неминуемо рискует быть растерзанным на куски сразу обеими партиями, оспаривающими друг у друга как раз эти предметы. Спор возник вследствие странного допущения, будто нечто может быть «истинным» лишь тогда, когда оно представляется в качестве физического факта. Так, например, в то, что Христос рожден девой, одни верят как в физическое событие, а другие отвергают это событие как физически невозможное. Для любого человека очевидно, что это противоречие логически неразрешимо и что лучше избегать ввязываться в такие бесплодные споры. Обе партии одновременно правы и неправы, однако они без труда достигли бы согласия — при условии, что отказались бы от определения «физический». Эта характеристика физического — далеко не единственный критерий истины: существуют также психические истины, которые с точки зрения физической не объяснить и не оспорить. Случись, к примеру, всем поверить, что Рейн некогда струил воды от устья обратно к истоку, эта вера сама по себе являлась бы неким фактом, пусть такое утверждение в физическом выражении следовало бы признать совершенно недопустимым. Подобного рода вера и составляет совокупность психических фактов, которые не могут быть оспорены и не требуют доказательств.

554 Религиозные высказывания принадлежат к той же области. Они целиком и полностью относятся к предметам, которые невозможно установить и описать физически. Не будь они таковы, эти высказывания неотвратимо попали бы в область естествознания и были бы сопоставлены с непознаваемым. При соотнесении с физическим бытием они и вовсе лишаются всякого смысла, становятся просто-напросто чудесами, которые в этом качестве подлежат сомнению, но не смогут указывать на реальность духа или смысла, лежащего в их основе, ибо смысл всегда свидетельствует о себе из себя самого. Смысл и дух Христов ощущается и воспринимается нами безо всяких чудес. А чудеса важны лишь для рассудка тех, кто не в состоянии постигать смысл иначе. Это всего-навсего подмена реальности духа, пока еще не понятой. Сказанное не означает отрицания того, что живое присутствие духа время от времени может сопровождаться чудесными физическими событиями; я только хочу подчеркнуть, что эти события не могут ни заменить, ни сделать возможным познание духа, сущностно важное как таковое.

555 Тот факт, что религиозные высказывания нередко противоречат наблюдаемым физическим явлениям, доказывает самостоятельность духа по отношению к физическому восприятию и известную независимость душевного опыта от физических данностей. Психическое есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть психические исповедания, основанные в конечном счете на бессознательных, то бишь на трансцендентальных процессах. Последние недоступны физическому восприятию, но проявляют себя через соответствующие психические исповедания. Эти итоговые высказывания опосредуются человеческим сознанием: им как бы придаются наглядные формы, которые, в свою очередь, подвергаются многообразным воздействиям изнутри и извне. Вот почему мы, ведя речь о религиозных содержаниях, неизбежно попадаем в мир образов, указывающих на нечто невыразимое. Мы не знаем, сколь точны или неточны эти образы, подобия и понятия в отношении своего трансцендентального предмета. К примеру, словом «бог» мы выражаем некий образ или словесное понятие, в ходе времени претерпевшее множество изменений. При этом мы не в состоянии привести (разве что при помощи веры) сколько-нибудь надежных обоснований в пользу утверждения, что эти изменения затронули только образы и понятия, а не само невыразимое. Ведь Бога с равным успехом можно воображать и как вечный жизнетворный поток, принимающий бесчисленное множество обликов, и как вечно неподвижное, неизменное бытие. Наш рассудок уверен только в одном: он манипулирует образами и представлениями, что зависят от человеческого воображения с его временной и пространственной обусловленностью и потому много раз менялись на протяжении тысячелетней истории. Нет сомнения в том, что за этими образами скрывается нечто, превосходящее сознание и действующее так, что подобные высказывания не просто меняются, безбрежно и хаотично, но явно соотносятся с рядом немногочисленных принципов — если угодно, архетипов. Указанные архетипы, как само психическое или как материя, непознаваемы в своей основе; мы в состоянии разве что строить их приблизительные модели, догадываясь о несовершенстве таковых, о чем снова и снова говорят нам религиозные высказывания.

556 Стало быть, обращаясь далее к этим «метафизическим» предметам, я вполне осознаю, что действую в мире образов и что ни одно из моих рассуждений не затрагивает сущности непостижимого. Мне слишком хорошо известно, сколь ограничено наше восприятие, не говоря уже о скудости и бедности нашего языка, чтобы я смел думать, будто мои соображения могут принципиально отличаться от веры дикаря в зайца или змею как в бога-хранителя. Но, пусть весь мир наших религиозных представлений состоит из антропоморфных образов, которые не выдерживают рациональной критики, все же не следует забывать о том, что эти образы восходят к нуминозным архетипам, то есть к эмоциональной основе, неуязвимой для критического разума. Мы имеем тут дело с психическими фактами, которые можно только игнорировать, но нельзя опровергнуть доводами. Совершенно справедливо Тертуллиан в своем сочинении «De testimonio anumae»

(«О свидетельстве души») призывал в свидетели душу:

«Haec testimonia animae quanto vera tanto simplicia, quanto simplicia tanto vulgaria, quanto vulgaria tanto communia, quanto communia tanto naturalia, quanto naturalia tanto divina. Non puto cuiquam frivola et ridicula videri posse, si recogitet naturae maiestatem, ex qua censetur auctoritas animae. Quantum dederis magistrae, tantum adiudicabis discipulae. Magistra natura, anima discipula est. Quicquid aut illa edocuit aut ista perdidicit, a deo traditum est, magistro scilicet ipsius magistrae. Quid anima possit de principali institutore praesumere, in te est aestimare de ea quae in te est. Senti illam quae ut sentias efficit. Recogita in praesagiis vatem, in ominibus augurem, in eventibus prospicem. Mirum, si a deo data novit homini divinare? Tam mirum, si eum, a quo data est, novit?»[675]

557 Я делаю следующий шаг, рассматривая изречения Священного Писания в качестве высказываний психического, хотя вполне сознаю, что рискую быть обвиненным в психологизме. Высказывания сознания легко могут оказаться обманом, ложью или произволом, но с психическими высказываниями все обстоит иначе: указывая на реальности, превосходящие сознание, они всегда действуют как бы через нашу голову. Эти entia (реальные факты) суть архетипы коллективного бессознательного, вызывающие к жизни комплексы представлений, которые выступают в виде мифологических мотивов. Представления такого рода не изобретаются, а входят во внутреннее восприятие — например, в сновидениях — в качестве готовых образований. Это спонтанные феномены, не подвластные нашей воле, и потому справедливо признавать за ними известную автономию. Посему надлежит их рассматривать не только как объекты, но и как субъекты, подчиняющиеся собственным законам. Разумеется, с точки зрения сознания их можно описывать как объекты, а также объяснять в той же самой мере, в какой мы описываем и объясняем живого человека. При этом, безусловно, придется оставить без внимания их автономию. Но если учитывать последнюю, мы будем вынуждены обращаться с этими представлениями как с субъектами, иными словами, признавать за ними спонтанность и целенаправленность, то бишь некую сознательность и liberum arbitrium, свободу воли. Мы наблюдаем за их поведением и прислушиваемся к их высказываниям. Такая двойная позиция, которую следует занимать по отношению к любому относительно самостоятельному организму, дает, естественно, двоякий результат: с одной стороны, мне сообщается, что именно я делаю с объектом, а с другой — что делает объект (в том числе со мной). Ясно, что такой неустранимый дуализм поначалу произведет в умах читателей некоторое замешательство — особенно когда нам доведется далее столкнуться с архетипом Бога.

558 Если кто-то ощутит искушение трактовать божественные образы наших представлений под знаком выражения «всего лишь», он неминуемо впадет в противоречие с опытом, который вне всяких сомнений свидетельствует об исключительной нуминозности этих образов. Их чрезвычайная действенность (= мана) такова, что не только вызывает ощущение указания на ens reallisimum (наиреальнейшая сущность, внутреннее содержание всей реальности (Бог)), но и убеждает в их способности его выражать и утверждать. Из-за этого спорить становится необыкновенно трудно, если вообще возможно. Ведь мы не в силах наглядно воображать Бога, кроме как посредством образов, возникающих преимущественно спонтанно или освященных традицией, причем их психическая природа и воздействие для наивного разума еще не отделены от непознаваемой метафизической основы. Этот разум без колебаний совмещает действенный образ с тем трансцендентальным «икс», на который тот указывает. Мнимая обоснованность этого шага воспринимается как самоочевидная и не принимается во внимание в качестве проблемы до тех пор, пока против подобного утверждения не выдвигаются серьезные возражения. Если же повод для критики найден, приходится вспоминать о том, что образ и утверждение суть психические процессы, отличные от своего трансцендентального предмета; они не полагают, а лишь указывают. В области психических процессов критика и обсуждение не просто дозволены, но даже необходимы.

559 Далее я попытаюсь затеять именно такое обсуждение, чтобы достичь согласия с рядом традиционных религиозных воззрений. Имея дело с нуминозными факторами, я вынужден ставить определенные рамки как для интеллекта, так и для чувства. Поэтому я не смогу сохранять холодную объективность и должен буду предоставлять слово эмоциональной субъективности, дабы описать то, что ощущаю, читая некоторые книги Священного Писания или обращаясь памятью к впечатлениям, полученным мною от нашего вероучения. Я пишу эти строки не как книжник (каковым не являюсь), а как мирянин и как врач, которому выпала честь глубоко заглянуть в душевную жизнь многих людей. В первую очередь я выражаю свои личные взгляды, но понимаю вместе с тем, что говорю и от имени многих, жизнь которых подобна моей.

Ответ Иову

560 Книга Иова является вехой на долгом пути разворачивания «божественной драмы». Ко времени, когда эта книга появилась, уже имелись многочисленные свидетельства, рисовавшие противоречивый образ Яхве — Божества, не ведавшего меры в страстях и страдавшего именно от этой безмерности. Наверное, он и сам понимал, что снедаем гневом и ревностью, а сознавать это было мучительно. Проницательность соседствовала в нем со слепотой, доброта с жестокостью, а творческая мощь — с тягой к разрушению. Все это существовало одновременно, и одно не мешало другому. Подобное состояние мыслимо лишь в двух случаях: либо при отсутствии рефлектирующего сознания, либо при слабой рефлексии, сводящейся к чему-то сопутствующему. Столь характерное состояние вполне заслуживает определения аморального.

561 О том, как воспринимали своего бога люди Ветхого Завета, мы знаем благодаря свидетельствам Священного Писания. Но речь пойдет не об этом, а главным образом о том, как христиански воспитанный и образованный человек наших дней воспринимает божественную тьму, что разверзается в книге Иова, а также о том, как этот опыт на нем сказывается. Экзегеза, с хладнокровной точностью воздающая должное любой подробности, тут не нужна, ибо вполне достаточно субъективной реакции. Тем самым я надеюсь выступить голосом тех, кто испытывает сходные ощущения, и выразить изумление и благоговение перед зрелищем незамутненной божественной ярости и дикой жестокости. Даже зная о расколе и муках внутри Божества, мы понимаем, что все это бессознательное и потому морально бесполезное; эти эмоции возбуждают не сочувствующее понимание, а столь же нерефлектированный, но устойчивый аффект, подобный долго не заживающей ране. Как эта рана напоминает об оружии, которым ее нанесли, так и упомянутый аффект соответствует вызвавшему его акту насилия.

562 Книга Иова служит парадигмой того способа переживания Бога, который имеет специфическое значение для нашей эпохи. Подобного рода переживания охватывают человека изнутри и извне, а потому бессмысленно их истолковывать рационально, тем самым апотропеически ослабляя. Лучше признать наличие аффекта и покориться его власти, чем попытаться ускользнуть — посредством всякого рода интеллектуальных операций или эмоциональных суждений. Пускай, поддаваясь аффекту, человек воспроизводит все дурные стороны насилия и, значит, берет на себя все свойственные тому пороки, однако все сводится именно к этому: насилию суждено проникнуть в него, а он должен претерпеть его воздействие. Он будет аффицирован, а иначе воздействие его не затронет. Но следует знать (точнее, усвоить), что конкретно его аффицировало, ибо так он превратит слепоту насилия и аффекта в познание.

563 Исходя из этого, я без страха и смущения буду в дальнейшем предоставлять слово аффекту и на несправедливое отвечать несправедливостью, тем самым постигая, почему или для чего страдал Иов и что из этого воспоследовало — как для Яхве, так и для людей.

1

564 В ответ на речь Яхве Иов говорит:

…вот, я ничтожен; что буду я отвечать Тебе? Руку мою полагаю на уста мои.

Однажды я говорил, — теперь отвечать не буду, даже дважды, но более не буду[676].

565 Действительно, в присутствии безмерной творческой мощи это единственно возможный ответ для человека, который до сих пор дрожит всем телом от страха перед почти полным уничтожением. Что иное хоть сколько-то разумное может ответить червь, ползающий во прахе и наполовину раздавленный, при подобных обстоятельствах? Вопреки своей жалкой ничтожности и слабости этот человек знает, что перед ним сверхчеловеческое существо, необычайно обидчивое как личность, а потому лучше уж воздерживаться от малейших критических суждений, тем более — от неких моральных притязаний, с которыми как будто принято взывать к божеству.

566 Восхваляется праведность Яхве. Быть может, Иов мог бы подать богу как праведному судье свои жалобы и предъявить доказательства невиновности. Однако он сомневается в возможности этого шага: «…но как оправдается человек перед Богом?.. Если действовать силою, то Он могуществен; если судом, кто сведет меня с Ним?» Яхве без причины «в вихре разит… и умножает безвинно… раны… губит и непорочного и виновного. Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмеивается». Я знаю, говорит Иов Яхве, «что Ты не объявишь меня невинным. Если же я виновен, то для чего напрасно томлюсь?» Даже если он очистится, Яхве все равно погрузит его «в грязь», «ибо Он не человек, как я, чтобы я мог отвечать ему и идти вместе с Ним на суд!». При этом Иов стремится разъяснить Яхве свою точку зрения и жалуется: мол, он-то «не беззаконник, и… некому избавить меня от руки Твоей». Он говорит, что «желал бы состязаться с Богом», что «желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его», и уверен, что «будет прав»; Яхве должен его призвать и позволить держать ответ — или хотя бы разрешить подать жалобу. Верно оценивая несоизмеримость Бога и человека, он задает вопрос: «Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь, и не сухую ли соломинку преследуешь?» Бог «ниспроверг» его и «обложил… Своею сетью». Бог лишил его суда, но: «…доколе не умру, не уступлю непорочности моей. Крепко держал я правду мою, и не опущу ее». Друг Иова Елиуй не верит в неправедность Яхве: «…Бог не делает неправды, и Вседержитель не извращает суда», причем непоследовательно ссылается на право могущества: «Можно ли сказать царю: ты нечестивец, и князьям: вы — беззаконники?»; нужно смотреть в «лица князей» и предпочитать богатого бедному. Впрочем, Иов не колеблется и ранее произносит знаменательные слова: «И ныне вот на небесах Свидетель мой, и Заступник мой в вышних!.. К Богу слезит око мое. О, если бы человек мог иметь состязание с Богом…», а в другом месте прибавляет: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он… восставит (меня) из праха…»

567 Из этих слов явственно следует, что Иов, сомневаясь в возможности человека оправдаться перед богом, чрезвычайно затрудняется прогнать мысль о разговоре с божеством на основании права, а тем самым и морали. Ему нелегко признать, что божественный произвол нарушает закон, поскольку Иов, несмотря ни на что, не в состоянии отринуть веру в божью праведность. С другой стороны, приходится мириться с тем, что несправедливость и насилие чинит не кто иной, как сам Яхве. Иов не может отрицать, что восстает на бога, которому нет дела до моральных суждений и который, соответственно, не признает никакой обязательной для себя этики. Возможно, самое важное в Иове то, что, столкнувшись с таким затруднением, он не заблуждается насчет единства бога, что он ясно понимает: бог находится в противоречии с самим собой, притом столь полно, что Иову суждено обрести в нем помощника и заступника против него же самого. В Яхве он отчетливо прозревает зло — и не менее четко видит добро. В человеке, причиняющем зло, мы вовсе не ожидаем найти помощника. Но Яхве — не человек; он — гонитель и помощник, в одном лице, причем одна сторона в нем не слабее другой. Яхве — не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения. Исходя из такого понимания, Иов упорно стремится «отстоять пути свои» перед богом, то есть донести свою точку зрения, поскольку Яхве, при всей своей гневливости, еще и заступник перед богом человека, подавшего жалобу.

568 Тот, кто впервые слышит об аморальности Яхве здесь, удивится такому пониманию бога, которое мы видим в Иове. Но все эти мгновенные смены настроений и губительные припадки божественного гнева известны давным-давно. Яхве выказал себя ревностным блюстителем морали, особенно чувствительным в отношении праведности. Поэтому его постоянно приходилось славословить как «праведного», что, по-видимому, было для него немаловажно. Благодаря этому обстоятельству, этой характерной черте, он обладал личностью, которая отличалась от личности более или менее архаичного царя лишь размахом. Его ревнивый и ранимый характер, недоверчивая слежка за вероломными сердцами людей и их сокровенными мыслями — все с необходимостью вело к личностным отношениям между богом и людьми, а последним оставалось только ощущать вызов, обращенный к каждому лично. Это существенно отличало Яхве от повелевающего мирозданием Зевса-отца, несколько отстраненно благоволившего хозяйству мира, позволявшего тому идти своим освященным стариной чередом и каравшего лишь за отступления от правил. Зевс не морализировал, а правил сугубо инстинктивно. От человека он не требовал ничего помимо положенных жертвоприношений, а заботиться о людях и вовсе не желал, не имея на их счет никаких планов. Зевс был образом, но никак не личностью. А вот для Яхве человек был очень, даже первостепенно важен. Яхве нуждался в людях (как и те нуждались в нем), настоятельно и лично. Зевс тоже впадал в гнев и швырял молнии, но такая участь подстерегала только злостных нарушителей заведенного порядка. Против человечества в целом он не имел ничего, да оно, в общем-то, его и не интересовало. Зато Яхве чрезвычайно пристально следил за людьми — и за родом, и за отдельными индивидуумами, — злился, когда те вели себя не так, как он желал или ожидал, как будто не задумываясь в своем всемогуществе о том, что в его власти создать нечто лучшее, нежели эти «скверные глиняные горшки»[677].

569 При столь очевидно личностном отношении к своему народу со стороны Яхве было вполне ожидаемо заключить подлинный союз, распространяемый и на отдельных лиц — например, на Давида. Согласно 88-му псалму[678], Яхве сказал Давиду:

«…милости же Моей не отниму от него, и не изменю истины Моей.

Не нарушу завета Моего, и не переменю того, что вышло из уст Моих.

Однажды Я поклялся святостью Моею: солгу ли Давиду?»[679]

570 Но все-таки тот, кто столь ревниво следил за соблюдением законов и договоров, нарушил собственный обет. Нынешний щепетильный человек почувствовал бы, как распахнулась бездна и под ногами заходила земля, ибо он ожидает от своего бога превосходства над смертными в любом отношении — чтобы божество было лучше, выше и благороднее, но не ждет моральной податливости и ненадежности, когда допустимо даже клятвопреступление.

571 Разумеется, к архаичному божеству нельзя предъявлять требования современной этики. С точки зрения человека ранней архаики, все выглядело несколько иначе: его боги процветали и плодоносили всем подряд — как добродетелями, так и пороками. А потому их можно было наказывать, брать в плен, обманывать, натравливать друг на друга, притом они не теряли в престиже — а если и теряли, то ненадолго. Тогдашний человек настолько привык к божественным причудам, что не слишком обращал внимание, когда они происходили. С Яхве, безусловно, было несколько по-другому, ибо уже довольно рано личные и моральные узы начали играть значительную роль в религиозных отношениях. При таких обстоятельствах нарушение договора наносило урон не только в личностном, но и в моральном выражении. Это вполне ясно из ответа Давида Яхве:

«Доколе, Господи, будешь скрываться непрестанно, будет пылать ярость Твоя, как огонь?

Вспомни, какой мой век: на какую суету сотворил Ты всех сынов человеческих?..

Где прежние милости Твои, Господи?»

572 Будь эти слова обращены к человеку, они звучали бы приблизительно так: «Соберись же наконец с силами, перестань бесполезно буйствовать. В самом деле, ведь это очень странно с твоей стороны — так раздражаться по поводу растений, уродившихся худо не без твоей вины. Раньше ты был разумен и как следует пекся о своем саду, а ныне его топчешь».

573 Конечно, рассказчик не смеет тягаться со всемогущим партнером из-за нарушения договора. Он отлично знает, какой бы скандал поднялся, доведись ему самому оказаться презренным нарушителем. Поскольку в любом ином случае под угрозой его жизнь, он вынужден подняться в высшие слои разума и тем самым, того не желая и не ведая, встать выше — в интеллектуальном и в моральном отношении — своего божественного партнера. Яхве не замечает, что над ним насмешничают, и совсем не понимает, по какой причине его постоянно славословят в качестве праведного. Он непрестанно требует от своего народа «восхвалений»[680] во всевозможных формах и задабривания, а народ недвусмысленно преследует цель во что бы то ни стало удержать расположение божества.

574 Такой характер, который раскрывается в этих чертах, подходит личности, способной обрести чувство собственного существования лишь через отношения с объектами. Подобная зависимость от объекта абсолютна, когда субъект полностью лишен саморефлексии, следовательно, не понимает себя. Словно он существует лишь в силу того обстоятельства, что располагает объектом, который удостоверяет его наличие. Обладай Яхве подлинным самосознанием (чего вправе ожидать от него любой разумный человек), он, ввиду фактического положения дел, положил бы конец славословиям своей праведности. Однако же ветхозаветный бог чересчур бессознателен, чтобы быть «моральным». Моральность предполагает сознание. Я вовсе не хочу сказать, что Яхве можно приписать, скажем, несовершенство или зло, как какому-нибудь гностическому демиургу. Он есть все во всей полноте, а потому, среди прочего, и праведен, но одновременно обладает полной же противоположностью этого качества. По крайней мере, так его следует себе представлять, если мы желаем составить целостный образ его сути. Нужно только помнить при этом, что перед нами всего лишь набросок антропоморфного образа, даже не слишком наглядный. Судя по способам выражения божественной сущности, отдельные ее свойства недостаточно соотносятся друг с другом, а потому проявляются в противоречащих друг другу действиях. Так, например, Яхве раскаивается в том, что создал людей, хотя в своем всеведении он исходно должен был знать, как люди себя поведут.

2

575 Поскольку Всеведущий читает в сердцах, а очи Яхве «объемлют взором всю землю»[681], для рассказчика 88-го псалма лучше не торопиться с осознанием (и утаивать от себя) своего тайного морального превосходства над бессознательным божеством, поскольку Яхве не по нраву критические мысли, как-либо преуменьшающие вожделенный для него приток почитания. Чем больше он громыхает своей мощью на все мироздание, тем уже становится основа (Basis) его бытия, которая нуждается как раз в осознанном отображении, чтобы существовать в реальности. Бытие реально, лишь когда оно кем-то осознается. Потому Создателю и требуется сознающий человек, пусть он предпочел бы, из-за своей бессознательности, препятствовать обретению человеком сознания. По той же причине Яхве нужны выражения бурного одобрения со стороны малого сообщества людей. Можно вообразить, что случилось бы, возжелай это сообщество вдруг прервать овации: последовало бы возбуждение с припадками слепой разрушительной ярости, за которым пришло бы погружение в адское одиночество и мучительное небытие, а далее началось бы постепенное пробуждение бессловесной тоски по чему-то такому, что позволило бы божеству ощутить себя самое. Возможно, именно поэтому все, сотворенное Создателем, даже человек — до того, как сделаться канальей, — обладало волнующей, волшебной красотой, ибо «в состоянии зачатия» все это, каждое «по роду его», являло собой нечто поистине драгоценное, вожделеннейшее и нежнейшее, будучи отблеском бесконечной любви и благости Творца.

576 С учетом несомненной губительности божьего гнева, во времена, когда люди ведали, что такое «страх божий», было вполне естественно, чтобы бессознательность отчасти вышестоящей позиции человека еще сохранялась. Могущественная личность Яхве, лишенного вдобавок всех предшественников (его изначальная соотнесенность с элохим[682] давно канула в Лету), вознесла этого бога над всеми божествами тогдашних народов (numina der gentiles[683]) и тем самым уберегла его от длившейся уже несколько столетий утраты языческими божествами былого влияния и положения. Именно эта подробность их мифологической биографии, бестолковость и непристойность которой становились все более явными с ростом человеческой способности к критическому суждению, сделалась роком этих божеств. А у Яхве не было ни личной истории, ни прошлого — за исключением миротворения, с которого начинается всякая история вообще, а также отношения к той части человечества, чей праотец Адам был создан по образу и подобию бога как Антропос, первочеловек, причем посредством особого акта творения. Другие люди, которые в то время тоже существовали, были, надо полагать, слеплены на божьем гончарном круге раньше, заодно со «зверями земными по роду их и скотом по роду его». Речь о тех людях, из которых Каин и Сиф взяли себе жен[684]. Если это допущение будет отвергнуто, остается всего одна, гораздо более предосудительная возможность — что они женились на своих сестрах (о чем Священное Писание умалчивает), как утверждал в конце девятнадцатого столетия философ истории Карл Лампрехт.

577 Особое провидение, выделившее евреев из числа осененных божественной милостью сообществ и сделавшее их избранным народом, исходно обременило их тяжким обязательством, которое они по понятным причинам всеми силами пытались обойти стороной, как обыкновенно и бывает с подобными закладными. Поскольку избранный народ всячески норовил отпасть от божества, а для Яхве было жизненно важно нерушимо привязать к себе необходимый объект, который он ради этой цели сотворил «богоподобным», то уже в начальные времена он предложил патриарху Ною «завет» между собой, с одной стороны, и Ноем, его детьми и их домашними и дикими животными — с другой стороны (договор, суливший выгоды всем участникам сделки). Дабы закрепить этот завет и удержать его в памяти, он в качестве зарока создал радугу. Потому в дальнейшем, когда он нагонял тучи, что несли молнии и водяные потоки, появлялась радуга, которая напоминала ему и его народу о договоре. Конечно, искушение использовать скопление облачных масс для эксперимента с потопом было немалым, а потому представлялось полезным иметь особый знак, заблаговременно предупреждающий о возможной катастрофе.

578 Вопреки таким мерам предосторожности договор с Давидом был порван в клочья; это событие оставило литературный осадок в Священном Писании — к огорчению немногих благочестивых людей, которые при чтении этих книг задумывались над описанием. При усердном чтении Псалтири кто-то из этих вдумчивых людей наверняка да запинался, доходя до 88-го псалма[685]. Как бы то ни было, фатальное впечатление нарушения договора никуда не делось, и хронологически вполне возможно, что этот мотив повлиял на составителя книги Иова.

579 Книга Иова ставит благочестивого и верного, но пораженного Богом человека на открытую со всех сторон сцену и заставляет излагать свое дело на глазах у всего мира. А Яхве удивительно легко и беспричинно поддается влиянию одного из своих сынов, духа сомнения[686], позволяя ввести себя в заблуждение относительно верности Иова. Ранимое и подозрительное божество обеспокоено простой возможностью того, что кто-то в нем сомневается, и этого было достаточно, чтобы Яхве разъярился и склонился к тому двуличному — ни «да», ни «нет» — поведению, примером которого уже послужил рай, когда бог обратил внимание прародителей человечества на райское древо и одновременно запретил им есть от него. Тем самым он во многом предвосхитил грехопадение, явно вначале не предусматривавшееся. А верный раб Иов без повода и цели оказался обречен на моральное испытание, хотя Яхве был убежден в его верности и стойкости; вдобавок, внемли он своему всеведению, ему не составило бы труда определенно в этом удостовериться. Зачем же тогда понадобилось, несмотря ни на что, создавать искушение и без всякой ставки держать спор с бессовестным шептуном за счет безответной твари? Сколь поспешно Яхве предал в руки духа зла своего верного раба, сколь холодно и равнодушно он дал тому погрузиться в пучину физических и моральных мучений — все это поистине удручающее зрелище. Поведение Яхве с человеческой точки зрения столь возмутительно, что поневоле спрашиваешь себя, а не кроется ли за этим всем что-то еще? Может, Яхве испытывал тайную неприязнь к Иову? Это объяснило бы его уступчивость по отношению к Сатане. Но что есть у человека такого, чего может недоставать богу? Из-за своей малости, ничтожности и беззащитности перед могуществом Всевышнего он, как мы уже дали понять, обладает несколько более острым сознанием, проистекающим из саморефлексии; чтобы выжить, ему постоянно надлежит осознавать собственное бессилие перед лицом всемогущего бога. Божество же не нуждается в такой осторожности, ибо никогда не сталкивается с непреодолимыми препятствиями, которые побуждали бы его мешкать и, следовательно, оценивать свои силы. Может быть, Яхве подозревал, что человек владеет светом — пусть неизмеримо меньшим, зато куда более насыщенным, чем у бога? Такого рода ревность, пожалуй, могла бы объяснить поведение Яхве. Вполне понятно, почему подобное — лишь смутное и едва ли желательное — отклонение от установленных простой твари пределов так взбудоражило божью недоверчивость. Слишком уж часто люди поступали не так, как им было заповедано. В конце концов, не исключено, что и верный Иов вынашивал исподволь коварный замысел… Отсюда поразительная готовность Яхве внимать нашептываниям Сатаны вопреки собственным убеждениям!

58 °Cразу следует похищение у Иова стад, умерщвляются его рабы, сыновья и дочери гибнут, а сам он недугом доводится до края могилы. Дабы целиком отнять у него душевный покой, на него натравляют жену и ближайших друзей, что ведут неправедные речи. Его обоснованная жалоба не достигает слуха судьи, восхваляемого за праведность. Иову отказано в справедливости, ибо Сатане предписано разыграть свою ставку.

581 Нужно помнить, что темные дела сменяют друг друга в кратчайшие сроки: тут и грабеж, и убийство, и умышленное членовредительство, и отказ в праве на суд. Усугубляется все тем, что Яхве не выказывает понимания, сожаления или сострадания, с его стороны налицо только беспощадность и лютость. Мольба к бессознательному бесполезна, ведь божество вопиющим образом нарушает по меньшей мере три заповеди из тех, что само же выдало на горе Синай.

582 Друзья Иова вносят посильный вклад в его моральные мучения и вместо помощи от всего сердца человеку, которого бог столь вероломно покинул, слишком по-человечески, то бишь откровенно глупо, морализируют, лишая его даже поддержки в виде участия и человеческого понимания, причем невозможно окончательно отделаться от подозрения в божьем попустительстве.

583 Не совсем ясно, почему муки Иова и божественные происки столь внезапно обрываются. Поскольку Иов не умирает, бессмысленное страдание может продолжаться бесконечно. Впрочем, следует изучить подоплеку этих событий: быть может, найдется нечто такое, что будет постепенно проявляться — в качестве воздаяния Иову за безвинные муки (они не могли оставить Яхве безучастным, даже пусть он имел о ней лишь смутное представление). Невиновный мученик, сам того не ведая и вопреки намерениям божества, мало-помалу тайно вознесся над богом в богопознании. Обратись Яхве к своему всеведению, у Иова не было бы никакого превосходства. Но тогда, конечно, не случилось бы и многого другого.

584 Иов познает внутреннюю антиномичность Бога, благодаря чему его познание обретает степень божественной нуминозности. Возможность такого развития заключается, надо полагать, в богоподобии, каковое вряд ли следует сводить к морфологии человека. Подобное заблуждение упредил сам Яхве, запретив поклоняться идолам. Иов, настаивая на необходимости изложить дело богу даже без надежды быть выслушанным, проявляет стойкость и тем творит затруднение, вынуждающее бога раскрыть свою сущность. На этой драматической ноте Яхве вдруг решительно обрывает свое жестокое развлечение, но немалое разочарование ожидает того, кто подумает, что гнев божества обратится теперь против клеветника. Яхве не намерен привлекать к ответственности своего сына, уговорам которого он последовал, и ему не приходит на ум объяснить свое поведение и дать Иову хотя бы какое-то моральное удовлетворение. Он предпочитает разразиться в своем всемогуществе грозой и наброситься на полураздавленного человеческого червя с упреками:

«Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?»

585 С учетом дальнейших речей Яхве тут вполне уместно задаться вопросом: а кто и какое провидение омрачает? Ведь омрачено-то оно как раз с тех пор, как бог решил биться об заклад с Сатаной. Вовсе не Иов омрачил что-либо, менее всего — провидение, о котором речи вообще не было и впредь не будет. Заклад, по всей видимости, не предполагал никакого «провидения»; если, конечно, сам Яхве не подстрекнул Сатану к спору, дабы в конце Иов был возвышен. Такое развитие событий, естественно, было заранее предречено всеведением, и слово «Провидение», может быть, указывает на это вечное и абсолютное знание. Если так, то отношение Яхве выглядит тем более непоследовательным и непонятным: ему следовало бы тогда раскрыть Иову глаза, что, раз уж человек пострадал несправедливо, было бы честно и подобающе. Поэтому я отвергаю эту возможность.

586 А чьи слова, собственно, «без смысла»? Яхве, по всей видимости, не подразумевает друзей Иова: он осуждает самого Иова. Но в чем же тот виновен? Единственным, что можно поставить ему в вину, является оптимизм, с каким он верит в возможность взывания к божественной справедливости. В этом он ошибается, что и доказывают дальнейшие речи Яхве. Бог вовсе не стремится быть праведным, кичится своим могуществом, которое выше всякого права. Иов не в состоянии понять подобного, ибо привык считать бога воплощением морали. Он никогда не сомневался в могуществе бога, но также уповал на его праведность. Впрочем, эту ошибку он сам и исправил, познав противоречивую природу божества и тем указав праведности и доброте Божьим их место. О недостатке проницательности здесь говорить не приходится.

587 Значит, ответ на вопрошание Яхве будет следующим: сам Яхве омрачает собственное провидение и не выказывает ни малейшего понимания. Он, так сказать, переводит стрелки на Иова и порицает того за собственные деяния: человеку не позволено иметь мнение о божестве, особенно же возбраняется прозорливость, которой божество лишено. На протяжении семидесяти одного стиха Яхве вещает о могуществе творца мира, обращаясь к несчастной жертве, что посыпает себя пеплом и скребет свои струпья, сполна успев осознать сверхчеловеческое насилие. Иову совершенно не нужно вновь и вновь слушать об этом могуществе. Яхве в своем всеведении мог бы, конечно, постичь, сколь неуместно в подобной ситуации запугивание. Ему нетрудно было бы увидеть, что Иов по-прежнему верит в его всемогущество, как верил и раньше, никогда в нем не сомневался и никогда не предавал своего бога. Но бог уделяет Иову так мало внимания, что по праву возникает подозрение в наличии какого-то другого, более важного для него мотива: Иов — не более чем внешний повод к разбирательству внутри самого божества. Громогласно вещая Иову, Яхве настолько очевидно общается не с тем, с кем следует, что поневоле замечаешь: бог сильно занят самим собой. Эмфатическое выпячивание собственного всемогущества и величия с его стороны не имеет никакого смысла для Иова, ведь последний и без того не нуждается в убеждении; оно становится понятным лишь тому, кто сомневается в боге. Этот дух сомнения — Сатана, после своих злодеяний вернувшийся в отчее лоно, дабы продолжить свою подрывную деятельность. Разумеется, Яхве должен был видеть, что верность Иова непоколебима и что Сатана проиграл спор. Также он должен понимать, что, ввязываясь в этот спор, сделал все, чтобы довести своего верного раба до измены, даже до совершения целого ряда преступлений. Но отнюдь не раскаяние, не говоря уже о моральном ужасе, возникает в его сознании; скорее, появляется смутное ощущение того, что присутствует сомнение в его всемогуществе. (В этом отношении Яхве особенно чувствителен, ибо «сила» — великий довод. Однако всеведение знает, что силой нельзя оправдать что угодно.) Такое подозрение относится, конечно, к тому в высшей степени неприятному обстоятельству, что Яхве поддался на уговоры Сатаны. Правда, этот изъян не осознается ясно, поскольку к Сатане проявляют великое терпение и оглядку. Его интриги явно упускаются из виду в ущерб Иову.

588 По счастью, Иов, внемля возвышенным речам, понимает, что речь идет обо всем, кроме его права. Он осознает, что прямо сейчас невозможно отстаивать свои права, ибо предельно ясно, что Яхве нисколько не заинтересован в деле Иова, что бог занят собственными вопросами. Сатана же должен как-то исчезнуть. Это и происходит, благодаря тому, что на Иова падает подозрение в бунтарстве. Тем самым ситуация преображается, а случай с Сатаной остается необсужденным и неосознанным. Зрителю не совсем очевидно, почему всемогущество показывается Иову посредством грома и молнии, однако зрелище само по себе оказывается достаточно внушительным и убеждает не только всю публику, но и в первую очередь самого Яхве в неоспоримом божественном могуществе. Сознает ли Иов, какое насилие тем самым Яхве чинит над своим всеведением, — этого мы не знаем, но его молчание и смирение оставляют открытым ряд возможностей. Так что Иов просто вынужден по всей форме отозвать свой иск, вот он и отвечает уже приведенными словами: «Руку мою полагаю на уста мои».

589 Он никак не проявляет и следа возможного reservatio mentalis (душевной сдержанности). Его ответ не оставляет сомнений в том, что он всецело и без возражений подчиняется воздействию грозного божественного зрелища. Таким результатом мог бы удовлетвориться самый ревнивый тиран, будучи уверен, что у раба — уже от страха, не говоря о безусловной верности — отныне и впредь пропадет охота лелеять хотя бы одну несогласную мысль.

59 °Cтранно, что Яхве не замечает ничего подобного. Он вообще не видит ни Иова, ни его ситуации. Как будто вместо Иова перед ним стоит кто-то могущественный, кому стоит бросить вызов. Это видно из повторяющегося дважды обращения:

«Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй мне».

591 Чтобы наглядно показать несоизмеримость противников, придется приводить откровенно гротескные примеры. Яхве видит в Иове нечто такое, что можно приписать, скорее, самому божеству, — некую равную силу, дающую повод предъявить обширный аппарат могущества. Яхве проецирует на Иова личину скептика, которая ему ненавистна, ибо это его собственная личина, — та, что взирает суровым и критическим взглядом. Она страшит его, ибо лишь перед какой-нибудь угрозой обыкновенно начинают восхвалять собственные силу, ловкость, мужество, непобедимость и тому подобное. Зачем нужно проделывать это с Иовом? Надо ли слону пугать мышь?

592 Яхве не может удовлетвориться первой победой, хотя Иов давно уже повержен: великий противник, чей призрак проецируется на взывающего к милосердию страдальца, до сих пор стоит прямо. Поэтому Яхве вновь воздевает длань:

«Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он?»

593 Человек, лишенный защиты и справедливости, малая тварь, которой постоянно колют глаза ее ничтожностью, явно представляется Яхве столь опасным, что бог считает необходимым применить сверхтяжелую артиллерию. Причину раздражения открывает его вызов мнимому Иову:

«Взгляни на всех высокомерных, и унизь их, и сокруши нечестивых на местах их. Зарой всех их в землю, и лица их покрой тьмою. Тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя».

594 Иову бросают вызов, как если бы он сам был богом. Но в метафизике тех времен отсутствовал δεύτερος θεός, второй бог, если не считать таковым Сатану, который владел слухом Яхве и мог оказывать на того влияние. Ему единственному дозволялось ошарашивать божество, путать и вынуждать к обширным нарушениям собственного уголовного законодательства. Это действительно серьезный противник, настолько компрометирующий своим близким родством, что необходимо держать его в строжайшей тайне! Яхве должен прятать его в лоне своем от собственного сознания, а несчастного и верного раба выставлять враждебным жупелом (Popanzen), дабы покрыть пугающие «лица… тьмою» и удержать себя в состоянии бессознательности.

595 Организация воображаемого единоборства, произносимые речи и внушительное зрелище первобытного зверинца получили бы, пожалуй, неполное объяснение, сводись они только к негативному фактору боязни Яхве перед осознанием и к релятивизации следствий. Конфликт становится для Яхве насущным, скорее, из-за некоего нового факта, разумеется, не укрывшегося от всеведения. Но в данном случае это наличествующее знание не приводит ни к каким выводам. Тот новый факт, о котором идет речь, есть нечто, прежде небывалое и неслыханное: какой-то смертный благодаря своему моральному поведению возносится, сам того не желая и о том не ведая, выше небес, откуда может разглядеть даже изнанку Яхве — бездонный мир «чрева»[687].

596 Понимает ли Иов, что открылось его взору? Он достаточно мудр или умудрен опытом, чтобы не выдать этого. А его слова дают основание для любых догадок:

«Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено».

597 Яхве и вправду может все, он просто позволяет себе все, и глазом не моргнув. Без зазрения совести он может проецировать свою теневую сторону и оставаться бессознательным за счет человека. Он может кичиться своим сверхмогуществом и вводить законы, которые для него самого — не более чем пустой звук. Убить или поразить человека до смерти ему ничего не стоит, а если заблагорассудится, то он, словно grandseigneur (сеньор, феодал), может даже возместить своим подневольным крестьянам тот урон, который нанесен их нивам: «Ах, ты потерял сыновей, дочерей и рабов? Не беда, я дам тебе других, получше».

598 Иов продолжает (наверняка с потупленным взором и вполголоса):

«Кто сей, помрачающий Провидение, ничего не разумея? — Так я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал. Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне. Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле».

599 Иов разумно соглашается с агрессивными словами Яхве и простирается перед божеством ниц, как если бы действительно был побежденным противником. Его речь звучит недвусмысленно, но вполне могла бы иметь второй смысл. Он хорошо усвоил свой урок и пережил «дела чудные», понять которые не так-то просто. Ранее он знал Яхве только «слухом уха», а ныне познал в реальности, больше, нежели Давид; урок поистине столь содержательный, что забыть его попросту невозможно. Прежде он был наивен, грезил, может быть, о «милосердном» Господе, благосклонном владыке и праведном судье, воображал, будто «завет» есть предмет права, а договаривающаяся сторона вправе настаивать на полагающемся по закону; будто бог крепок в истине и верен — или хотя бы праведен; как позволяют считать Десять заповедей, будто бог признает некие этические ценности или, по крайней мере, чувствует себя связанным своим правовым состоянием. Однако, к собственному ужасу, он выяснил, что Яхве — не только не человек, но в известном смысле меньше человека; он таков, как Яхве говорит о крокодиле:

«На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости».

600 Бессознательность естественна для животного. Как и все древние боги, Яхве обладал животной символикой, неприкрыто опиравшейся на гораздо более ранние териоморфные фигуры богов Египта, особенно Гора и четверых его сыновей. Из четырех «животных» Яхве лишь одно имеет человеческий лик. Видение Иезекииля приписывает богу в образе животных три четверти звериного и лишь четверть человеческого, а «верхний» Бог на престоле из сапфира выглядит только подобным человеку. Эта символика объясняет поведение Яхве, с человеческой точки зрения совершенно невыносимое. Это поведение того, кто по большей части бессознателен, а потому не подлежит моральным оценкам: Яхве — некое явление, а «не человек»[688].

601 Не составит затруднения предположить в речи Иова подобное содержание. Как бы там ни было, Яхве в конце концов успокаивается. Еще раз подтвердилась действенность терапевтической процедуры безропотного приятия. Но в отношении Яхве к друзьям Иова все еще сквозит что-то нервозное: они «не так верно» говорили о боге. Следовательно, проекция фигуры скептика распространяется — надо признать, почти комически — даже на этих уважаемых и несколько филистерски настроенных лиц, словно от того, что они думают, зависит бог весть что. Сам факт того, что люди способны думать, тем более о божестве, жутко раздражает, и это надлежит как-то прекратить. Ведь происходящее слишком уж схоже с поведением беспутного бродяги-сына, которое частенько уязвляет бога в больные места. Сколь часто ему приходилось сожалеть о своих неразумных порывах!

602 Непросто избежать впечатления, будто всеведение постепенно близится к некоему осознанию, будто брезжит некое прозрение, чреватое, как кажется, самоистреблением. Правда, заключительное речение Иова сформулировано так, что с достаточной уверенностью позволяет надеяться на окончательное исчерпание разногласий.

603 Мы — поясняющий хор великой трагедии, которая еще ни в одну эпоху не утрачивала своей жизненности — воспринимаем все, конечно, не совсем так. Наши современные чувства ничуть не убеждают в том, будто глубокое преклонение Иова перед всемогуществом божественного присутствия и его мудрое молчание являются истинным ответом на вопрос, подброшенный сатанинской проделкой для спора с богом. Иов не столько отвечает, сколько разумно откликается, выказывая изумительное самообладание, но недвусмысленный ответ все же не звучит.

604 А как же — если присмотреться к очевидному — та моральная несправедливость, которую претерпел Иов? Или человек в глазах Яхве столь ничтожен, что не достоин даже какого-нибудь «tort moral» (морального вознаграждения)? Это противоречило бы тому факту, что Яхве жаждет человека и что для него крайне важно, «праведно» ли говорят о божестве люди. Он цепляется за верность Иова, от которой для него зависит столь многое, что ради своего испытания он не остановится ни перед чем. Такая установка придает человеку едва ли не божественное положение, ибо, что иное во всем белом свете может что-то значить для того, у кого и так все есть? Противоречивое поведение Яхве, который, с одной стороны, решительно топчет человеческие счастье и жизнь, а с другой стороны, жаждет иметь в лице человека партнера, ставит последнего в прямо-таки невозможную ситуацию: то Яхве слепо действует по образцу природных катастроф и тому подобных непредвиденных по последствиям событий, то желает, чтобы его любили, почитали, поклонялись и славословили его праведность. Он болезненно реагирует на любое слово, хотя бы отдаленно похожее на критику, а сам ничуть не озабочен соблюдением собственного морального кодекса, когда его поступки начинают нарушать пункты этого свода законов.

605 Такому Богу человек может служить только в страхе и трепете, косвенно стараясь умилостивить полного владыку неумеренными славословиями и показным смирением. Доверительные отношения в духе современных понятий совершенно исключены. Ожидать морального удовлетворения со стороны столь бессознательного, природного божества и вовсе не приходится, хотя Иову такое удовлетворение дается — без сознательного желания Яхве и, может, неведомо для Иова, — по крайней мере, такое впечатление хотел бы внушить рассказчик. Речи Яхве неотрефлектированы, но, тем не менее, явственно нацелены на то, чтобы предъявить человеку чудовищное могущество демиурга: «Вот он Я, творец всех необузданных, слепых сил природы, не подчиненных никаким этическим законам; значит, Я и сам есть аморальная власть природы, сугубо феноменальная личность, не ведающая о своих глубинах».

606 Это и есть (или должно быть) для Иова моральное удовлетворение большого размаха, ведь благодаря такому заявлению человек, несмотря на свое бессилие, возвышается до суда над божеством. Мы не знаем, осознавал ли это Иов. Однако по многочисленным комментариям на книгу Иова мы определенно знаем, что от всех последующих столетий укрылось важное обстоятельство: над Яхве властвует какая-то µοῖρα или δίκη, побуждающая столь открыто ронять себя. Всякий, кто на это отважится, увидит, как бог неосознанно возвышает Иова именно тем, что втаптывает его в прах. Тем самым он произносит приговор над самим собой и дает человеку то удовлетворение, отсутствие которого в книге Иова столь для нас обидно.

607 Сочинитель этой драмы выказал образец искусного умолчания, опустив занавес в тот самый миг, когда его герой посредством простирания ниц перед ἀπόφασιs µεγάλη (важным решением) демиурга безусловно признает божественную правоту. Только такое впечатление и остается от этой сцены. Ведь на кон поставлено слишком многое: незаурядный скандал грозит разразиться в метафизике, чреватый губительными, надо полагать, последствиями, и наготове нет никакой спасительной формулы, избавляющей монотеистическое понятие Бога от катастрофы. Это биографическое новоприобретение критический рассудок греков с легкостью подхватил бы и использовал уже в те времена (что и произошло много позже)[689] не в пользу Яхве, дабы уготовить ему участь, ожидавшую самих греческих богов. Какая-либо релятивизация божества была попросту немыслимой ни в те времена, ни в два последующих тысячелетия.

608 Бессознательный дух человека понимает все правильно, даже когда сознающий разум ослеплен и бессилен: драма разыграна на все времена, двойственная природа Яхве раскрыта, увидена и отмечена кем-то или чем-то. Подобное откровение, дошло ли оно до человеческого сознания или нет, не могло остаться без последствий.

3

609 Прежде чем обратиться к вопросу о том, как развивался дальше зародыш этого разлада, вернемся в эпоху, когда возникла книга Иова. Датировка ее, к сожалению, ненадежна. Принято считать, что текст появился между 600-ми и 300-ми годами до Р. X.; стало быть, он не так уж далек по времени от так называемых «Притч Соломона» (IV–III вв. до н. э.). В «Притчах» мы и обнаруживаем симптом греческого влияния, достигшего иудейских пределов, если считать раньше — то через Малую Азию, а если считать позже — то через Александрию. Это идея Σοφία, или Sapientia Dei (мудрости Божией), совечной Богу, существовавшей прежде творения, почти гипостазированной Пневмы, обладающей женской природой:

«Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони;

от века я помазана, от начала, прежде бытия земли.

Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою…

Когда Он уготовлял небеса, я была там…

…когда полагал основания земли:

тогда я была при Нем художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время,

веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими».

610 Эта София, уже разделяющая важные общие черты с иоанновым Логосом, близко примыкает, с одной стороны, к иудейской Хохме[690], но, с другой стороны, однако же столь далеко выходит за ее пределы, что нельзя не вспомнить об индийской Шакти. Ведь сношения с Индией тогда, в эпоху Птолемеев, уже существовали. Другим источником для образа Мудрости является книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова (ок. 200 г. до н. э.). Мудрость говорит о себе самой:

«…я вышла из уст Всевышнего и подобно облаку покрыла землю;

я поставила скинию на высоте, и престол мой — в столпе облачном;

я одна обошла круг небесный и ходила во глубине бездны;

в волнах моря и по всей земле и во всяком народе и племени имела я владение…

Прежде века от начала Он произвел меня, и я не скончаюсь во веки.

Я служила пред Ним во святой скинии и так утвердилась в Сионе.

Он дал мне также покой в возлюбленном городе, и в Иерусалиме — власть моя…

Я возвысилась, как кедр на Ливане и как кипарис на горах Ермонских;

я возвысилась, как пальма в Енгадди и как розовые кусты в Иерихоне;

я, как красивая маслина в долине и как платан, возвысилась.

Как корица и аспалаф, я издала ароматный запах и, как отличная смирна, распространила благоухание…

Я распростерла свои ветви, как теревинф, и ветви мои — ветви славы и благодати.

Я — как виноградная лоза, произращающая благодать, и цветы мои — плод славы и богатства.

Приступите ко мне, желающие меня, и насыщайтесь плодами моими;

ибо воспоминание обо мне слаще меда и обладание мною приятнее медового сота»[691].

611 Стоит более внимательно рассмотреть этот текст. По сути, Мудрость характеризует себя как Логос — Слово Божье. В качестве ruach, Духа Божьего, она парила над начальными водами. Ее трон — в небесах, как у Бога. Будучи космогонической Пневмой, она пронизывает небо, землю и все сотворенное. Логос первой главы Евангелия от Иоанна соответствует ей, так сказать, вплоть до малейших черт. Ниже мы увидим, насколько важно это соотношение и с точки зрения содержания.

612 Это есть женский нумен «метрополиса» как такового, Мать городов — Иерусалим. Она — мать-возлюбленная, подобие Иштар, языческой богини-покровительницы города[692]. Это подтверждается подробными сравнениями Мудрости с деревьями — кедром, пальмой, теревинфом, маслиной, кипарисом и т. д. Все эти деревья с незапамятных времен являлись символами семитской богини-матери и богини любви. Возле ее алтаря на возвышенных местах росло священное дерево. В Ветхом Завете дубы и теревинфы — деревья-оракулы. Бог или ангел представал в деревьях или подле них. Давид обращался за советом к оракулу тутового дерева. Дерево олицетворяет также (вавилонского) Таммуза, сына-возлюбленного, наряду с Осирисом, Адонисом, Аттисом и Дионисом — умирающими в юности богами Передней Азии. Все эти символические атрибуты появляются и в Песни Песней, где они принадлежат обоим — и sponsus, и sponsa (супругу и супруге). Здесь важную роль играют лоза, гроздь и цветы винограда, а также виноградник. Возлюбленный уподобляется яблоневому дереву. Возлюбленная должна спуститься с гор (мест отправления культа богини-матери), обиталищ львов и пантер; ее лоно — «сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица… мирра и алой с всякими лучшими ароматами». Руки ее сочатся миррой. (Адонис появляется на свет из миррового дерева!) Как и Дух Святой, Мудрость даруется всем избранным; отсюда позднее разовьется представление о Параклете.

613 В еще более поздней апокрифической книге Премудрости Соломона (100–50 гг. до Р. X.), пневматическая природа Софии и ее миростроительный характер Майи[693] становятся более явственными: «Человеколюбивый дух — премудрость» (φιλανθρωπον πνεύµα σοφία, Прем. 1:6). Мудрость — «художница всего» (πάντων τεχνιτίς, 7:21). «Она есть дух разумный, святый» (πνεῦµα νοερὸν ἅγioν, 7:22), «дыхание (ἀτµίς) силы Божией», «излияние (ἀπόρροια) славы Вседержителя» (7:23), «отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия» (7:26), тонкая сущность, проницающая все. Она «имеет сожитие» (συµβίωσιν… ἔχονσα, 8:3) с Богом, и Владыка всех (πάντων δεσπότης) ее возлюбил. «…Какой художник лучше ее?» (8:6). Она ниспослана от небес и от престола славы Божьей в качестве «Святого Духа» (9:10, 17). Как психопомп она приводит к Богу и обеспечивает бессмертие (6:8; 8:13).

614 Книга Премудрости Соломона подчеркивает Божью праведность и — пожалуй, не без прагматического умысла — отваживается, как говорится, править к ветру: «Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть» (1:15). Неправедные же и нечестивые говорят:

«Будем притеснять бедняка праведника…

Сила наша да будет законом правды, ибо бессилие оказывается бесполезным.

Устроим ковы праведнику… он… укоряет нас в грехах против закона и поносит нас за грехи нашего воспитания; объявляет себя имеющим познание о Боге и называет себя сыном Господа; он пред нами — обличение помыслов наших.

Испытаем его оскорблением и мучением, дабы узнать смирение его и видеть незлобие его…»

615 Где же совсем недавно мы прочли: «И сказал Господь Сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла, и доселе тверд в своей непорочности; а ты возбуждал Меня против него, чтобы погубить его безвинно»? «Мудрость лучше силы», говорит Екклесиаст.

616 Очевидно, что не по недомыслию и бессознательности, а в силу какого-то глубокого побуждения книга Премудрости Соломона затрагивает здесь болезненное место, но это, разумеется, станет понятным до конца только в том случае, если нам удастся выяснить, в каком отношении книга Иова стоит к близкому от нее по времени изменению в положении Яхве вследствие появления Софии. Речь вовсе не об истории литературы, а об участи Яхве, переживаемой человеком. Из древних писаний мы знаем, что божественная драма разыгрывалась между божеством и его народом, который, подобно женщине, выдавали за него (за мужскую энергию) и верность которого он ревниво оберегал. Особым случаем здесь выступает Иов, чья верность подвергается жестокому испытанию. Как я уже сказал, Яхве удивительно легко поддается нашептываниям Сатаны. Если правда, что он полностью доверял Иову, было бы вполне логично, возьми он его под свою защиту, а злонамеренного клеветника разоблачи и заставь серьезно поплатиться за ославление верного раба Божия. Но Яхве об этом и не думает — даже когда невиновность Иова доказана. О выговоре или выражении неодобрения в отношении Сатаны не упоминается ни словом. В попустительстве со стороны Яхве сомневаться не приходится. Его готовность вручить Иова в смертоносную хватку Сатаны доказывает, что он сомневается в Иове вследствие того, что проецирует собственную тягу к вероломству на некоего козла отпущения. Есть основания подозревать, что он намеревается разорвать свой брачный союз с Израилем, но утаивает такое намерение от себя самого. А потому эта воображаемая неверность побуждает его искать нарушителя при помощи Сатаны, и он благополучно находит виноватого в лице вернейшего из верных, каковой тут же подвергается преследованию — как бы за тягчайшее преступление. Яхве изменяет собственной верности.

617 Приблизительно тогда же или несколько позже стало известно, что, собственно, произошло: он припомнил о некоем существе женского пола, не менее привлекательном для него, чем для человека, — о подруге и наперснице с незапамятных времен, о первенце творения, непорочном отблеске своего великолепия в вечности, художнице всех вещей, более близкой и милой его сердцу, нежели поздние отпрыски сотворенного напоследок по подобию божества протопласта (первочеловека). Видимо, имелась суровая необходимость, вызвавшая этот анамнесис (воспоминание) Софии: дальше так продолжаться не могло, «праведный» Господь больше не мог творить неправедное сам, а «Всеведущий» не мог более поступать, словно какой-то наивный и глупый человек. Саморефлексия становится настоятельной необходимостью, для нее потребна мудрость: Яхве должен дать себе отчет в своем абсолютном знании. Уж если Иов познает бога, то бог и подавно должен познать себя сам. Невозможно, чтобы весь мир знал о двойственной природе Яхве, но само божество о том не ведало. Познавший бога может тем повелевать. После краха попытки погубить Иова Яхве переменился.

618 Теперь, на основе намеков Священного Писания и истории, попробуем реконструировать последствия подобного превращения. Для этого нужно обратиться к началу творения, описанному в книге Бытие, а именно к прачеловеку ante lapsum (до грехопадения). В качестве своей женской ипостаси прачеловек Адам при содействии Творца произвел из своего ребра Еву, как сам Творец создал из собственного исходного материала Адама-гермафродита, а с ним и богоподобную часть человечества, то есть народ Израиля и других потомков Адама[694]. По таинственному совпадению у Адама вышло так, что первый его сын (совсем как Сатана) оказался злодеем и убийцей перед Господом, благодаря чему пролог на небесах был повторен на земле. Нетрудно угадать скрытую причину того, что Яхве берет негодного Каина под особую защиту: ведь Каин — точное уменьшенное подобие Сатаны. При этом ничего не сказано о каком-либо праобразе рано угасшего Авеля, любимого Богом сильнее Каина, передового (и потому, верно, получившего наставления от какого-нибудь ангела Сатаны) земледельца. Возможно, его прообразом был какой-то другой сын Божий, от природы более консервативный, нежели Сатана, не прохвост, исправно лелеявший черные замыслы, а некто, привязанный к отцу детской любовью, не имевший иных мыслей, кроме внушенных отцом, и пребывавший во внутреннем круге небесного хозяйства. Потому-то, наверное, его земное повторение Авель и должен был так скоро вновь «поспешно удалиться от мира зла», вторя словам книги Премудрости Соломона, и вернуться к Отцу, а Каину сполна пришлось изведать проклятие развития, с одной стороны, и моральной неполноценности — с другой, в земной юдоли.

619 Если праотец Адам является отражением Творца, то его сын Каин определенно воспроизводит образ сына божества (Сатаны), вот почему обоснованно предполагать, что и у любимца бога Авеля имелся свой прототип ἐν ὑπερουρανίῳ τόπῳ (в занебесном месте). Уже первые тревожные события в якобы удавшемся и одобренном тварном мире — грехопадение и братоубийство — заставляют насторожиться, и невольно приходит на ум, что исходная ситуация, когда Дух Божий носился над водами бездны, вряд ли позволяла надеяться на безусловно удачный результат. Творец, который находил хорошим каждый день своих трудов, даже не пытался подвергнуть основательной цензуре события понедельника. Он попросту ничего не сказал, и это обстоятельство соответствует argumentum ex silentio (доводу по умолчанию)! В тот день произошло окончательное разделение верхних и нижних вод твердью между ними. Ясно, что такой неизбежный дуализм и тогда, и позже не вмещался в понятийные рамки монотеизма, поскольку указывал на метафизическую разъединенность. Эта трещина, как мы знаем из истории, на протяжении столетий заделывалась вновь и вновь, замалчивалась или вовсе отрицалась. Тем не менее уже с самого начала, в раю, она раскрылась сама собой, поскольку выявилась странная непоследовательность Творца (или была ему подсунута): в противоположность его намерению в последний день творения создать человека как наиболее разумное среди всех созданий и господина над всем сотворенным случилось сотворение змия, который оказался намного толковее и сознательнее Адама — и появился раньше. Вряд ли Яхве сыграл такую злую шутку с самим собой; гораздо правдоподобнее, что тут приложил руку его сын Сатана. Это плут и трикстер[695], обожающий подстраивать досадные случайности. До Адама Яхве сотворил и рептилий, но это были обыкновенные, совсем неразумные змеи, из числа которых Сатана и выбрал древесную змею, чтобы незаметно прошмыгнуть под ее личиной. С того мгновения и стали распространяться слухи, будто змея — τὸ πνευµατικώτατον ζῶον (самое одухотворенное из животных)[696]. Впоследствии она сделалась излюбленным символом νοῦς (ума, мышления), удостоилась почестей и даже стала притязать на то, чтобы символизировать второго Сына Божьего, в котором видели мироспасающий Логос (часто отождествлявшийся с Нусом). Более поздняя легенда утверждает, будто в раю змея была первой женой Адама, Лилит, с которой Адам произвел на свет целое полчище демонов. Эта легенда тоже предполагает обман, едва ли преднамеренный, со стороны Творца. Священное Писание, напомню, знает в качестве законной супруги Адама только Еву. Но все же характерно, что первочеловек, божественное подобие, имел согласно традиции двух жен — точно так же, как его небесный прототип. Яхве сочетался законными узами с женой-Израилем, но при этом у него от века была доверенная наперсница — женственная Пневма; Адам же сначала взял в жены Лилит (дочь или эманацию Сатаны) в качестве сатанинского соответствия Софии. Ева тогда соответствует народу Израиля. Конечно, мы не знаем, почему столь поздно было признано, что Ruach Elochim («Дух Божий»), не просто имеет женскую природу, но и существует рядом с богом относительно самостоятельно, и что задолго до брака с Израилем у Яхве были отношения с Софией. Мы не знаем также, отчего знание об этом первом союзе в более поздней традиции было утрачено. Впрочем, столь же поздно стало известно об опасной связи Адама с Лилит. Была ли Ева для Адама супругой, в той же мере неудобной, в какой для Яхве — народ, постоянно, так сказать, впадавший в неверность, нам тоже неизвестно. Во всяком случае, семейная жизнь прародителей человечества не была безоблачной: оба их первенца — типичная пара враждующих братьев, ибо тогда, по-видимому, еще существовал обычай проживать наяву мифологические мотивы. (Ныне это воспринимается как нечто возмутительное, а когда встречается в действительности, то отвергается.) Прародители могли бы возложить друг на друга вину за бремя греховности: Адаму следовало бы помнить о своей демонической супруге, а Ева не должна была забывать, что именно она первой клюнула на приманку змия. Подобно грехопадению, история Каина и Авеля вряд ли может считаться превосходным результатом творения. Такой вывод можно сделать потому, что сам Яхве, видимо, не был заранее осведомлен об упомянутых событиях. Тогда и позже имелись основания подозревать, что из всеведения не воспоследовало никаких выводов: Яхве не пришло на ум обратиться к своему всеведению, а потому он был поражен ходом развития ситуации. Это случается и с людьми, когда они не в состоянии отказаться от наслаждения собственными эмоциями. Надо признать, что припадки ярости или скорби обладают некоей причудливой притягательностью. В противном случае многие простецы давно бы обрели толику мудрости.

620 Исходя из этого, нам, пожалуй, будет легче понять, что же случилось с Иовом. В плероматическом состоянии (или в состоянии бардо, как говорят тибетцы[697]) наблюдается совершенная игра мировых сил, но с началом творения, то есть с разделением мироздания на последовательности пространственных и временных событий, все принимается как бы тереть и толкать друг друга. Укрытый пологом отцовской мантии, Сатана немедленно начинает вносить поправки, то к лучшему, то к худшему, тем самым порождая осложнения, которые, по всей видимости, отсутствовали в исходном плане Создателя, а потому вызывают изумление. Бессознательные твари, будь то животные, растения или кристаллы, функционируют, насколько нам известно, удовлетворительно, однако выясняется, что с человеком постоянно что-то не так. Поначалу его сознание почти не превосходит уровня животного, а потому и его свобода воли проявляется в крайне ограниченной степени. Но Сатана им интересуется и на свой лад экспериментирует с ним, подбивая на неуместные проступки, а его ангелы учат человека наукам и искусствам, прежде относившимся к исключительному ведению совершенной плеромы. (Уже в ту пору Сатана заслуженно носил имя Люцифера!) Странные, неожиданные выходки людей возбуждают гнев Яхве, втягивая божество в дела собственных созданий. Божественное вмешательство всякий раз оказывается настоятельной необходимостью, причем неизменно обеспечивает — прискорбным образом — лишь мимолетный успех; даже драконовская мера наказания, утопление всего живого (за исключением избранных), чего, по мнению стародавнего ученого Иоганна Якоба Шойхцера, не избежали и рыбы, как показывают окаменелости, приносят разве что кратковременный результат. Творение ведет себя словно зараженное. Яхве же, как ни удивительно, всегда ищет первопричину происходящего в людях, которые, очевидно, не желают повиноваться, но никогда не винит своего сына, отца всех трикстеров. Столь ошибочная установка попросту не может не усугубить его и без того раздражительный нрав, так что страх Божий людьми повсеместно воспринимается в качестве принципа и даже отправного пункта всяческой мудрости. Пока человечество под столь жестким управлением норовит расширить свое сознание через обретение толики мудрости, то есть прежде всего осторожности или предусмотрительности[698], историческое развитие явственно дает понять, что сразу же после дней творения Яхве откровенно упустил из виду свое плероматическое сосуществование с Софией. Место последней занял завет с избранным народом, которому тем самым была навязана женская роль. В ту пору «народ» воплощало патриархальное мужское общество, в котором женщина занимала второстепенное положение. Брак Бога с Израилем был поэтому делом сугубо мужским, в чем-то схожим с основанием греческих полисов, происходившим приблизительно одновременное с этим. Подчиненное положение женщины было неоспоримым. Женщина считалась менее совершенной, чем мужчина, что доказывала восприимчивость Евы к нашептываниям змия в раю. Совершенство являлось пределом стремлений мужчины, а женщина признавалась от природы склонной к обретению полноты натуры. Фактически и сегодня мужчина лучше и дольше выдерживает состояние относительного совершенства, как правило, не подходящее для женщин и даже для них опасное. Стремясь к совершенству, женщина забывает о восполняющей его полноте, каковая, сама по себе несовершенная, образует столь необходимый противовес совершенству. Если полнота всегда несовершенна, то совершенство всегда неполно, а потому является безнадежно стерильным конечным состоянием. «Ex perfecto nihil est» («Совершенство бесплодно»), говорили древние учителя, а вот imperfectum (несовершенное), напротив, несет в себе зародыш собственного улучшения. Перфекционизм неизменно упирается в тупик, а полноте недостает выбора ценностей.

621 В основе брака Яхве с Израилем лежала перфекционистская установка божества. Благодаря этому исключалась та соотнесенность, которую можно обозначить как «Эрос». Отсутствие Эроса, отношения к ценности, предельно отчетливо проявляется в книге Иова: характерно, что великолепной парадигмой творения выступает чудовище, а не человек! У Яхве нет Эроса, нет отношения к человеку, есть только цель, для достижения которой он использует человека. Все это ничуть не препятствует ему быть ревнивым и недоверчивым, подобно мужу в семье, пусть даже у него на уме не человек, а собственный замысел.

622 Верность народа тем важнее, чем больше Яхве забывает о мудрости. А народ, несмотря на многократные подтверждения благосклонности божества, раз за разом отпадает от веры. Такое поведение, разумеется, не утишает ревность и недоверчивость Яхве, поэтому происки Сатаны ложатся на благодатную почву, и отчие уши охотно внемлют яду сомнений в верности Иова. Вопреки всей своей убежденности в этой верности, Яхве без промедления дает согласие на применение наихудших пыток. Здесь более чем где бы то ни было ощущается недостаток человеколюбия, свойственного Софии. Даже Иов тоскует по мудрости, которой нигде не сыскать[699].

623 Иов знаменует высшую точку такого печального направления развития. Он воплощает собой парадигматическое выражение мысли, созревшей у человечества тех времен, — рискованной мысли, предъявляющей к мудрости богов и людей высокие требования. Осознавая эти требования, Иов явно мало знает о совечной Богу Софии. Поскольку люди чувствуют себя оставленными на произвол Яхве, им нужна мудрость. Яхве же, которому до сих пор не противостояло ничего, кроме людского ничтожества, в этом не нуждается. Однако ситуация в корне меняется, когда разыгрывается драма Иова. Тут Яхве сталкивается со стойким человеком, который прочно держится за свое право и вынужденно уступает только грубой силе. Он узрел божий лик и оценил бессознательную раздвоенность божества. Отныне бог был познан, и это познание продолжало сказываться не только на Яхве, но и на людях — таких, какими они были в последние дохристианские столетия: едва ощутив близость вечной Софии, они восполняли поведение Яхве и одновременно завершали анамнесис мудрости. Мудрость же, в значительной степени персонифицированная и тем возвещающая о своей автономии, открывала им себя в качестве заботливого помощника и защитника перед лицом Яхве и показывала светлую, добрую, праведную и достойную любви ипостась бога.

624 Когда проделка Сатаны со змием скомпрометировала рай, призванный быть совершенным, Яхве изгнал Адама и Еву, сотворенных по образу его мужской сути и ее женской эманации, в промежуточный внерайский мир — или в междумирие. Не ясно, насколько София представлена в Еве и как соотносится с последней Лилит. Адам имеет приоритет в любом отношении. Ева сотворена из его плоти, второй, а поэтому ей остается второе место. Я упоминаю об этой частности из книги Бытие, поскольку повторное появление Софии на божественной сцене указывает на грядущее обновление творения. Ведь она — «художница»; она воплощает замыслы Бога, придавая им вещественный облик, что и является прерогативой женской природы как таковой. Ее «сожитие» с Яхве означает вечную иерогамию, в которой зачинаются и порождаются миры. Предстоит неизбежный поворот: Бог желает обновиться в таинстве небесной свадьбы (как с давних пор поступали главные боги Египта[700]) и стать человеком. Для этого он как будто пользуется египетским образцом инкарнации бога в фараоне, каковая является, опять-таки, всего-навсего отражением вечной плероматической иерогамии. Было бы, однако, неверно полагать, что этот архетип воспроизводится, так сказать, механически. Насколько нам известно, так никогда не бывает — архетипические ситуации повторяются всякий раз по другому поводу. Истинную причину вочеловечения следует искать в препирательстве с Иовом. Мы еще вернемся к этому вопросу ниже, рассмотрев его более подробно.

4

625 Поскольку намерение вочеловечиться, по всей видимости, опирается на древнеегипетский образец, мы могли бы ожидать, что сам этот процесс будет следовать определенному предвоображению. Появление Софии предвещает новое творение. Однако на сей раз не мир подлежит изменению, а бог желает преобразить собственную природу. Человечество должно быть не уничтожено, как раньше, а спасено. В таком решении можно уже различить человеколюбивое влияние Софии: будут сотворены не новые люди, а всего один человек — Богочеловек. Для достижения этой цели следует применять противоположную процедуру. Мужчина-Адам, второй своего имени, не выйдет, в отличие от первого, непосредственно из рук Создателя, но будет рожден человеческой женщиной. То есть теперь приоритет отдается Еве secunda (второй), причем не только во временном, но и в субстанциальном выражении. С учетом так называемого протоевангелия, то бишь конкретно книги Бытие (Быт. 3:15), можно считать, что эта вторая Ева соответствует «жене и семени ее», поражающей змея в голову. Адам изначально признавался существом двуполым, и точно так же упомянутая «жена и семя ее» будут воплощать человеческую пару — Царицу небесную и Богоматерь, с одной стороны, и сына бога, не зачатого человеком, с другой стороны. Тем самым Дева Мария избирается в качестве чистого сосуда для грядущего рождения божества. Ее самостоятельность и независимость от мужчины подчеркиваются сохранением девственности. Она — «дочь бога», исходно, как будет позднее установлено догматом, отмеченная привилегией непорочного зачатия, а потому освобожденная от пятна первородного греха. Следовательно, она принадлежит «состоянию до грехопадения». Это сулит новое начало. Ее божественная незапятнанность сразу дает понять, что она не просто несет в себе «образ божий» в нетронутой чистоте, но и — в качестве невесты бога — служит инкарнацией прототипа, Софии. Ее человеколюбие, о котором столько говорится в древних сочинениях, позволяет предположить, что в этом новейшем творении Яхве почти всегда поддается влиянию Софии. Ведь Мария, «благословенная среди жен», предстает покровительницей и заступницей грешников, каковыми являются все люди без исключения. Подобно Софии, она — посредница, которая приводит к Богу и тем обеспечивает людям счастье бессмертия. Ее вознесение — прообраз телесного воскресения людей. Как невеста бога и Царица небесная она занимает место ветхозаветной Софии.

626 Поразительны те чрезвычайные меры предосторожности, которыми окружена фигура Марии: «непорочное зачатие», «упразднение пятна первородного греха», вечная девственность. Богоматерь явно оберегают от покушений и проделок Сатаны. Отсюда можно заключить, что Яхве прислушался к своему всеведению, в котором имеется ясное понимание извращенных наклонностей, присущих темному отпрыску бога. Марию надлежит тщательно охранять от его разлагающего влияния. Неизбежным следствием всех этих многочисленных охранных мер, несомненно, выступает обстоятельство, недостаточно учтенное в догматической оценке воплощения: освобождение от первородного греха отделяет Деву от человечества как такового — в отсутствие первородного греха ей не требуется искупление. Status ante lapsum (состояние до грехопадения) равнозначно райскому бытию, то есть плероматическому и божественному существованию. Посредством особых охранных мер Мария возвышается фактически до положения богини и тем самым утрачивает свою человеческую природу: она зачинает дитя не во грехе, как все прочие матери, и потому ее дитя никогда не станет человеком — оно будет богом. До сих пор, насколько мне, по крайней мере, известно, не обращалось внимания на то, что из-за этого под вопрос ставится действительность вочеловечения бога, которая осуществляется лишь частично. Оба, мать и сын, не настоящие люди, а боги.

627 Такое преображение, в ходе которого, кстати, происходит и возвышение личности Марии в мужском выражении, ибо она приближается к совершенству Христа, наносит урон принципу женского несовершенства, принципу полноты, поскольку этот принцип в итоге сводится к ничтожной разнице, еще отделяющей Марию от Христа. Phoebo propior lumina perdit (Солнечный Феб истребляет свет)! Чем сильнее женский идеал клонится в направлении мужского, тем больше женщина утрачивает возможность восполнять мужское стремление к совершенству, и возникает типичное мужское идеальное состояние, которому, как мы увидим далее, угрожает энантиодромия. Из состояния совершенства нет пути в будущее, допустимо лишь движение назад, крушение идеала, которого, впрочем, не составит труда избежать благодаря женскому идеалу полноты. Ветхий Завет получает свое продолжение в Новом заодно с перфекционизмом Яхве, и, вопреки всяческому признанию и прославлению женского принципа, этот принцип бессилен против патриархального господства. Но он еще даст о себе знать.

5

628 Прародители, погубленные Сатаной, вряд ли гордились своим первенцем. Он был сатанинским eidolon (подобием); только младший сын, Авель, оказался любезен богу. Образ божества в Каине предстал искаженным, а в Авеле был помрачен значительно меньше. Как изначальный Адам мыслился подобием божества, так и этот удавшийся сын бога, прообраз Авеля (о нем, как мы помним, нет никаких свидетельств), являл собой предвоображение Богочеловека, о котором мы положительно знаем, что он, будучи Логосом, предшествует бытию и совечен, даже единосущ (ὁµοούσιος) богу. Выходит, мы вправе рассматривать Авеля в качестве несовершенного прототипа того сына божьего, который должен быть зачат Марией. Яхве когда-то предпринял попытку создать в лице прачеловека Адама свой хтонический аналог, а теперь вознамерился сотворить нечто похожее, но куда более совершенное. Этой цели и служат вышеупомянутые чрезвычайные меры предосторожности. Новый сын — Христос — должен, с одной стороны, быть хтоническим человеком, как Адам, то есть быть смертным и подверженным страданию, но, с другой стороны, ему суждено, в отличие от Адама, быть не просто подобием, а самим богом, порождающим себя в качестве Отца и обновляющим Отца в качестве Сына. Будучи богом, он всегда им был; будучи сыном Марии, этого очевидного подобия Софии, он есть Логос (синонимичный Нусу) и потому, вместе с Софией, является художником творения, о чем говорится в Евангелии от Иоанна[701]. Такое тождество матери и сына многократно засвидетельствовано в мифологии.

629 Хотя рождение Христа является событием, уникальным в истории, оно, тем не менее, всегда наличествовало в вечности. В уме человека, непосвященного в эти тонкости, представления о тождестве вневременного, вечного и уникально-исторического совмещаются с немалыми усилиями. Впрочем, нужно приучать себя к мысли о том, что «время» — понятие относительное и должно быть дополнено понятием «одновременного существования» (в плероме или состоянии бардо) всех исторических процессов. Существующее в плероме как вечный «процесс» проявляется во времени как апериодическая последовательность, как многократное нерегулярное повторение. Вот лишь один пример: у Яхве один сын хороший, а другой вышел неудачным. Этому прототипу соответствуют Каин и Авель, а также Иаков и Исав; во все времена и у всех народов встречается мотив враждующих братьев, который в своих бесчисленных современных вариациях до сих пор разрушает семьи и обеспечивает занятие психотерапевтам. Столько же примеров, не менее поучительных, дает мотив двух женщин, предвоображаемых в вечности. Когда нечто подобное получает современное выражение, это следует воспринимать не просто как частный случай, прихоть или беспричинную индивидуальную идиосинкразию: перед нами осколки плероматического процесса, который, будучи разложенным на отдельные временные события, выступает существенным элементом (или стороной) божественной драмы.

630 Когда Яхве создавал мир из своей праматерии, из так называемого «ничто», ему не оставалось ничего иного, как вдохнуть в творение самого себя, и всякий разумный богослов готов признать, что творение бога в любой своей части есть он сам. Отсюда произрастает убежденность в том, что бога можно познать из его творения. Когда я говорю, что Яхве не оставалось ничего иного, это означает не попытку ограничить его всемогущество, а, наоборот, признание того, что в нем заключены все возможности, и потому нет вообще никаких других возможностей, кроме тех, в которых он себя выражает.

631 Весь мир принадлежит богу, и бог изначально присутствует во всем мире. Но возникает вопрос, зачем же тогда потребовалось такое великое предприятие, как воплощение? Ведь бог de facto уже во всем; тем не менее чего-то очевидно недоставало, если понадобилось осуществить, так сказать, второе вхождение в творение — с большей осмотрительностью и тщанием. Творение универсально, оно объемлет отдаленнейшие звездные туманности, а органическая жизнь предусмотрена как бесконечно изменчивая и способная к развитию; откуда же могут взяться какие-либо упущения? Сатана повсюду привносит свое разлагающее влияние, и это по многим причинам прискорбно, однако в главном ничего не меняет. Ответить на такой вопрос нелегко. Можно, конечно, говорить, что Христос должен прийти, дабы избавить человечество от зла. Но если вспомнить, что зло изначально внедрено в божественный замысел Сатаной и он продолжает свои усилия, то Яхве, казалось бы, гораздо проще всего единожды настоятельно призвать этого practical joker (неуемного шутника) к порядку и прекратить его вредоносное воздействие, тем самым искоренив ростки зла. Тогда не понадобилось бы прибегать к какому-то особому воплощению со всеми непредсказуемыми последствиями, которые несет с собой вочеловечение бога. Только попробуйте вообразить, что это значит, когда бог становится человеком. Это означает не меньше, чем разрушительную для мира трансформацию божества. Еще это означает ровно то же, что в свое время означало творение, — объективацию бога. Исходно он раскрывал себя в природе, а теперь желает большего и хочет стать человеком. Правда, следует отметить, что стремление в этом направлении присутствовало всегда. Ведь когда на сцене появились люди, сотворенные, по-видимому, до Адама, а также высшие млекопитающие, Яхве особым актом творения создал на другой день человека, который был подобием бога. Тем самым состоялось предвоображение вочеловечения. Народ потомков Адама очутился в личном владении Яхве, и время от времени бог ниспосылал свой дух пророкам этого народа. Все это — лишь подготовительные события и симптомы стремления к вочеловечению, свойственного богу. Но во всеведении от века содержалось знание о человеческой природе бога и о божественной природе человека. Поэтому мы находим, задолго до составления книги Бытие, соответствующие свидетельства в древнеегипетских записях. Эти предзнаменования и предвоображения вочеловечения кому-то могут показаться совершенно невразумительными или ненужными — ведь все творение, вышедшее ex nihilo (из ничто), принадлежит богу и состоит из бога, а потому и человек, подобно всякой твари, есть обретший конкретное воплощение бог. Однако сами по себе предвоображения суть не события творения, а лишь ступени процесса осознавания. Только намного позднее выяснилось (или же начало выясняться), что бог — это сущее здесь и сейчас, то есть, не в последнюю очередь, и человек. Постижение этого факта — секулярный процесс.

6

632 Обширность задачи, обсуждать которую нам предстоит, делает вполне уместным такой вводный экскурс в область плероматических событий.

633 В чем же заключается подлинная причина вочеловечения как исторического события?

634 Чтобы ответить на этот вопрос, придется снова обратиться к минувшему. Как мы видели, Яхве как будто не склонен пользоваться своим абсолютным знанием в качестве противовеса всемогуществу. Быть может, наиболее показательным в этом ключе выглядит его отношение к Сатане; поневоле складывается впечатление, будто Яхве не осведомлен о замыслах своего сына. Но так происходит оттого, что он не обращается к своему всеведению. Единственное объяснение здесь таково: Яхве настолько увлекся последовательностью своих творческих актов, что попросту забыл о собственном всеведении. Совершенно ясно, что колдовское наделение плотью самых разных реалий, которые прежде столь наглядно и зримо еще никогда и нигде не существовали, вызывало у божества восхищение. София, похоже, вспоминает верно, когда говорит:

«…когда [он] полагал основания земли: тогда я была при нем художницею, и была радостию всякий день…»

635 Книга Иова вторит эху гордой творческой радости, когда Яхве указывает на успешно созданных огромных тварей:

«Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…

Это — верх путей Божиих: только Сотворивший его может приблизить к нему меч свой».

636 Даже во времена Иова Яхве по-прежнему опьяняется чудовищной силой и величиной своих творений. Что в сравнении с ними шпильки Сатаны и ламентации человеческих существ, сотворенных заодно с бегемотом, пусть и по образу бога? Яхве как будто забывает об этом, иначе он, наверное, не игнорировал бы с такой последовательностью человеческое достоинство Иова.

637 Все это, собственно, лишь тщательно осуществляемые и предусмотрительные подготовительные действия для рождения Христа, которые показывают, что всеведение начинает отчасти влиять на поступки Яхве. Становятся заметными некоторые черты благотворительности и всеобщности. «Дети Израиля» постепенно утрачивают былую значимость, пропуская вперед детей человеческих, да и о новых заветах со времен книги Иова уже ничего не слышно. В повестке дня, как кажется, теперь притчи и мудрые наставления, и можно различить подлинное novum (новшество), а именно — апокалиптические сообщения. Это указание на метафизические акты познания, то есть на собранные воедино («констеллированные») бессознательные содержания, готовые вторгнуться в сознание. Во всем этом, как уже отмечалось, просматривается деятельная помощь со стороны Софии.

638 Если рассмотреть в целом поведение Яхве вплоть до повторного появления Софии, то нельзя не заметить несомненного факта: его поступки сопровождаются неполноценной сознательностью. Все время ощущается отсутствие рефлексии и пренебрежение абсолютным знанием. Сознательность Яхве представляется ненамного более высокой, чем какое-нибудь первобытное awareness (здесь: интуитивное понимание), которому неведомы рефлексия и нравственность. Это своего рода «чисто воспринимающее сознание», в котором возможны только простые акты восприятия и слепые действия, в котором нет сознательной вовлеченности субъекта, а индивидуальное существование последнего не ставит вопросов. Сегодняшний психолог назвал бы такое состояние «бессознательностью», а юрист — «недееспособностью». Тот факт, что сознание не осуществляет актов мышления, не доказывает, впрочем, их отсутствия. Просто они протекают бессознательно и косвенно выражаются в сновидениях, озарениях, откровениях и «инстинктивных» изменениях сознания, сама природа которых дает понять, что они проистекают из «бессознательного» знания и являются плодами бессознательных умозаключений и выводов.

639 Нечто подобное можно усмотреть и в том странном изменении, которое претерпело поведение Яхве после эпизода с Иовом. Не подлежит сомнению, что он далеко не сразу осознал понесенное от рук Иова моральное унижение. В божественном всеведении, разумеется, это обстоятельство отложилось от века, и можно предположить, что соответствующее знание бессознательно побудило Яхве вести себя столь сурово с Иовом, дабы в препирательстве с тем хоть как-то осознать себя и прийти хоть к какому-то пониманию. Сатана, которого позже по праву нарекли именем «Люцифер», умел пользоваться всеведением чаще и лучше, чем его отец[702]. Возможно, он единственный из сыновей бога был способен на такую инициативность. В любом случае именно он подстраивал те самые непредусмотренные события, которые осознавались во всеведении как необходимые, даже неизбежные для хода и завершения божественной драмы. К их числу принадлежал и поворотный эпизод с Иовом, состоявшийся лишь благодаря проискам Сатаны.

640 Торжество побежденного и претерпевшего насилие Иова очевидно: он морально возвысился над Яхве. Творение опередило в этом отношении Творца. Как и всегда, когда внешнее событие входит в соприкосновение с бессознательным знанием, последнее может стать осознанным. Такое событие принимают за deja vu («уже виденное») и вспоминают некое пред-знание о нем. Нечто подобное и должно было случиться с Яхве. С превосходством Иова уже нельзя было мириться. В итоге сложилась ситуация, потребовавшая настоящей рефлексии. Вот почему в дело вмешивается София. Она поддерживает необходимое самоощущение и тем дает Яхве возможность принять решение стать человеком. Это решение чревато немалыми последствиями: бог поднимается над прежним, первобытным состоянием своего сознания, косвенно признавая, что человек Иов морально выше и что поэтому необходимо догонять человека в развитии. Не прими Яхве такое решение, он очутился бы в вопиющем противоречии с собственным всеведением. Яхве должен стать человеком, ибо причинил тому несправедливость. Как блюститель праведности он знает, что любое неправое дело должно быть искуплено, а Мудрость знает, что моральный закон властен и над богом. Он должен обновить себя, поскольку обойден творением.

641 Раз все на свете свершается по прообразу — даже creatio ex nihilo (создание из ничто), которое вынуждено постоянно обращаться к вечной сокровищнице образов в фантазии «художницы», — то в качестве непосредственного образца для грядущего Сына берутся Адам (лишь в ограниченной степени) и Авель (в большей степени). Ограничение для Адама состоит в том, что он, будучи Антропосом, по существу — творение и отец. Преимущество же Авеля заключается в том, что он — сын, любезный сердцу бога, рожденный, а не сотворенный. При этом приходится мириться с тем, что Авель рано был изгнан из жизни насилием — слишком рано, чтобы оставить после себя вдову и детей, что, собственно, и было бы настоящим человеческим уделом. Авель не может считаться подлинным архетипом сына, любезного сердцу бога, хотя уже является неким его подобием, первым из таких, о ком говорится в Священном Писании. Умирающий юным бог, равно как и братоубийство, хорошо знаком тогдашним языческим религиям. Поэтому мы вряд ли ошибемся в предположении, что судьба Авеля указывает на некое метафизическое событие, разыгравшееся между Сатаной и другим, светлым и более преданным отцу сыном божества. Сведения об этом можно почерпнуть в египетской традиции[703]. Как уже сказано, предвоображенный недостаток авелевского типа, по-видимому, неизбежен, поскольку он является составной частью мифической сыновней драмы; на это указывают многочисленные языческие варианты данного мотива. Краткая и драматическая жизнь Авеля может, судя по всему, считаться парадигмой жизни и смерти вочеловечившегося бога.

642 Подведем итог: непосредственную причину вочеловечения мы усмотрели в возвышении Иова, а цель его — в развитии сознания Яхве. Тут потребовалась доведенная до крайних пределов ситуация, насыщенная аффектами перипетия, без которой никакой более высокий уровень сознания недостижим.

7

643 В качестве прообраза грядущего рождения Сына Божия нужно, наряду с фигурой Авеля, принимать в расчет сложившееся в незапамятные времена устойчивое традиционное представление о типичной жизни героя вообще. Ведь сын бога мыслится не просто национальным мессией, а спасителем всего человечества, и потому следует присмотреться к языческим мифам и откровениям о жизни человека, одаренного вниманием богов.

644 Рождение Христа очевидно характеризуют признаки, обычные для рождения героев, например, провозвестие, божественное зачатие девственницей, временно́е совпадение с трижды повторенным coniunctio maxima (великим соединением) в знаке Рыб (), которое возвещает о наступлении новой эры, связанной с рождением ребенка в семье правителя; еще упомянем преследование новорожденного, его сокрытие посредством бегства, невзрачность обстоятельств самого рождения и т. д. Мотив развития героя различим в образе двенадцатилетнего мудреца в храме, и есть несколько примеров мотива отрыва от матери.

645 Вполне понятно, что характер и судьба вочеловечившегося бога-сына вызывают особый интерес. С расстояния почти в две тысячи лет реконструировать биографический образ Христа из сохранившегося материала, безусловно, крайне затруднительно, поскольку мы не располагаем ни одним текстом, который удовлетворял бы даже самым скромным требованиям современной историографии. Факты, верифицируемые в качестве исторических, крайне скупы, а всего остального материала, пригодного для биографии, недостаточно, чтобы построить на этом непротиворечивую картину жизни или описать сколько-нибудь правдоподобный характер. Некоторые авторитетные теологи усматривали главную причину такого положения дел в том, что с биографией и психологией Христа неразрывно связана эсхатология. Под эсхатологией следует понимать, в сущности, утверждение о том, что Христос — не просто человек, но одновременно и Бог, а потому Он претерпевает как человеческую, так и божественную судьбу. Обе природы настолько в Нем переплетены, что попытка их разделить искалечила бы каждую: божественность заслонила бы собою человека, а человек едва ощущался бы в качестве эмпирической личности. Даже познавательных средств современной психологии не хватит для того, чтобы пролить свет на этот мрак. Любая попытка выделить ради ясности одну какую-либо черту насильственно искажает другую, столь же существенную применительно к божественности или к человечности. Будничное настолько пронизано чудесным и мифическим, что поистине невозможна окончательная уверенность в его фактическом содержании. А больше всего, пожалуй, сбивает с толку и запутывает то обстоятельство, что наиболее древние тексты, а именно сочинения апостола Павла, не проявляют, похоже, ни малейшего интереса к человеческому бытию Христа. Равно неудовлетворительны и синоптические Евангелия, которые выглядят, скорее, пропагандой, чем житийной литературой.

646 Что касается человеческой стороны Христа, если вообще можно вести речь только о сугубо человеческой стороне, особо выделяется «филантропия» (человеколюбие). Эта черта уже просматривается в отношении Марии и Софии, а затем, еще отчетливее, в зачатии Духом Святым, чья женская природа персонифицируется в Софии, поскольку та является прямой исторически предшествующей формой того ἅγιον πνεῦµα, чьим символом выступает голубка, птица богини любви. Эта же богиня чаще всего является матерью умирающего юным бога. Филантропия Христа, впрочем, значительно урезается очевидной склонностью к избранным — каковая порой побуждает его даже отказывать в спасительном откровении тем, кто не избран. Если трактовать учение о предызбранности буквально, то непросто понять, как оно вмещалось в рамки христианского благочестия. Зато с психологической точки зрения оно видится средством достижения определенной цели, и нетрудно заметить, что даже намек на предызбранность порождает в человеке возвышенное ощущение. Когда знаешь, что с сотворения мира ты выделен божественным выбором и умыслом, приходит чувство вознесения над бренностью и незначительностью обыкновенного человеческого существования: человек перемещается на новый уровень достоинства и значительности, становится участником мировой божественной драмы. Тем самым он приближается к богу, что полностью соответствует смыслу евангельского послания.

647 Наряду с человеколюбием в характере Христа заметна некоторая гневливость и, как это нередко бывает у натур эмоциональных, наблюдается отсутствие саморефлексии. Нет свидетельств тому, что Христос когда-либо дивился самому себе. Должно быть, Ему не приходилось вступать в конфликты с самим собой. Имеется лишь одно важное исключение из этого правила — полный отчаяния вопль с креста: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?» Здесь человеческая природа достигает божественности, и это происходит в миг, когда бог переживает бытие смертного человека и на себе узнает то, что когда-то заставил претерпеть своего верного раба Иова. Тут дается и ответ Иову, причем ясно, что это возвышенное мгновение столь же божественно, сколь и человечно, столь «эсхатологично», сколь же и «психологично». Вдобавок человек проявляется в сей миг во всей полноте, но божественный миф ничуть не теряет своей силы. То и другое сливаются в единое целое. Как же можно «демифологизировать» образ Христа? Ведь такая рационалистическая операция выхолащивает всю тайну этой личности, а остаток будет уже не рождением и судьбой Бога во времени, но исторически слабо засвидетельствованным пересказом жизни религиозного учителя, иудейского реформатора, истолкованным на эллинистический манер и неверно понятым, словно это какой-нибудь Пифагор или, пожалуй, Будда, Мухаммад, но отнюдь не Сын Божий и не вочеловечившийся Бог. Кроме того, никто как будто не понимает, поводом для каких соображений стал бы Христос, очищенный от всякой эсхатологии. Эмпирическая психология, существующая в наши дни вопреки тому, что теология по возможности ее игнорирует, в состоянии взять некоторые высказывания Христа и рассмотреть их под микроскопом. Если отделить все эти высказывания от связи с мифом, то останется всего одна возможность их объяснять — через соотнесение с личностью. Какой же вывод мы обязаны сделать, сведя, например, высказывание: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня» к психологии личности? Должно быть, тот самый, который сделали «ближние» Иисуса, не ведавшие ни о какой «эсхатологии»[704]. Какой прок от религии без мифа, если религия означает лишь одно, если она выражает лишь функцию связи с вечно сущим мифом?

648 Учитывая все это знаменательное нагромождение бессмыслиц, был сделан вывод (как бы в досаде на кропотливую работу с трудным фактическим материалом), что Христос — просто миф, что вся Его история — не более чем выдумка. Но миф — не выдумка, он состоит из беспрерывно повторяющихся фактов, которые можно наблюдать все снова и снова. Миф сбывается в человеке, и все люди обладают мифической судьбой не меньше, чем греческие герои. То обстоятельство, что жизнь Христа преимущественно мифологична, вовсе не противоречит фактическому существованию; хочется даже сказать, что дело обстоит противоположным образом, что мифический характер жизни выражается именно в ее общечеловеческом значении. С точки зрения психологии вполне возможно, что бессознательное, какой-нибудь архетип, совершенно подчинит себе человека и будет определять его участь в малейших подробностях. При этом могут возникнуть объективные, непсихические, параллельные явления, которые тоже представляют этот архетип. Тогда не только покажется, но и сбудется в действительности, что этот архетип обретет воплощение психически — в индивидууме — и объективно, вне человека. Полагаю, Христос был именно такой личностью. Жизнь Христа такова, какой ей надлежало быть, если это жизнь Бога и человека одновременно. Это symbolum, соединение разных природ, какое получилось бы, сочетайся Иов с Яхве в одной личности. Желание Яхве стать человеком, возникшее из столкновения с Иовом, сбылось в жизни и страданиях Христа.

8

649 Припоминая более ранние этапы творения, можно задаться вопросом, куда подевался Сатана со своим подрывным влиянием. Ведь повсюду, где растут злаки, он сеет свои плевелы. По-видимому, он был причастен к избиению младенцев при Ироде. Известна его попытка соблазнить Христа положением светского владыки. Столь же несомненно, что он, как следует из слов одержимого бесами[705], был хорошо осведомлен о природе Христа. Кажется, он же воодушевлял Иуду, но не сумел ни подстроить такое важное событие, как жертвенная смерть Христа, ни воспрепятствовать ему.

650 Его относительная недееспособность объясняется отчасти, разумеется, тщательной подготовкой к божественному рождению, а отчасти — тем примечательным метафизическим событием, которое не укрылось от Христа: «Я видел Сатану, спадшего с неба, как молнию». Здесь метафизика приобретает временное измерение, указывает на исторический и (насколько можно судить) окончательный разрыв между Яхве и его темным отпрыском. Сатана изгоняется с небес и лишается возможности подбивать своего Отца на сомнительные затеи. Это «событие» могло бы объяснить, почему Сатана, где бы он ни возникал в истории вочеловечения, всегда играет подчиненную роль, несравнимую с прежними доверительными отношениями с Яхве. Он откровенно утратил отчее благоволение и отправился в изгнание. Тем самым он все же подвергся, пусть и в причудливо смягченной форме, той каре, отсутствие которой удивляло нас в истории Иова. Будучи удален от небесного двора, он сохраняет за собой, тем не менее, владычество в подлунном мире. Его низвергают не прямиком в преисподнюю, а на землю, и лишь в конце времен он будет заточен и надолго утратит возможность действовать. За смерть Христа он не в ответе, поскольку, через предвоображение Авеля и умирающих юными богов, эта смерть — в качестве избранной Яхве судьбы — означает исправление причиненной Иову несправедливости, с одной стороны, и деяние во благо духовного и морального совершенствования человека — с другой стороны. Безусловно, значение человека многократно возрастает, когда даже сам бог становится человеком.

651 В результате частичного обуздания Сатаны Яхве отождествляет себя со своей светлой стороной и превращается в доброго Бога и любящего Отца. Да, он не лишился своего гнева и умеет карать, но праведно. По всей видимости, случаев, подобных трагедии Иова, ожидать больше не приходится. Бог выказывает благость и милосердие; он милостив к грешным детям человеческим и даже определяется как Любовь. Хотя Христос питает к Отцу совершенное доверие и ощущает себя единым с ним, Он все же находит необходимым вставить в молитву «Отче наш» предусмотрительную просьбу (и увещевание): «Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого». Бога просят не побуждать нас ко злу прямым соблазном, а избавлять от него. Возможность того, что Яхве, несмотря на все меры предосторожности и высказанное им намерение стать Summum Bonum (высшим благом), опять вернется к прежним повадкам, не так уж, следовательно, далека, чтобы можно было упускать ее из вида. Во всяком случае, Христос считает целесообразным напомнить Отцу в молитве о пагубных для людей склонностях и молить забыть о них. Ведь по человеческим меркам неблагородно и в высшей степени аморально склонять малых детей к поступкам, для них опасным, просто с целью испытать их моральную устойчивость! К тому же различие между ребенком и взрослым неизмеримо меньше, нежели между богом и его творением, чьи моральные изъяны превосходно известны. Несоизмеримость столь велика, что, не будь такой просьбы в молитве, ее следовало бы счесть кощунственной — ведь нельзя же, в самом деле, приписывать противоречивое поведение Богу-любви и Summum Bonum.

652 Эта шестая просьба молитвы действительно позволяет заглянуть более глубоко, ибо через нее бесконечная уверенность Христа относительно свойств характера Отца предстает несколько спорной. К сожалению, всем нам из опыта известно, что наиболее утвердительные и категоричные суждения появляются чаще всего там, где налицо стремление подавить сомнения, дающие о себе знать в глубине души. Конечно, надо допустить, что будет крайне нелогичным считать, будто божество, исходно проявлявшее наряду с великодушием припадки слепой ярости, в одночасье превратилось в чистое благо. Невысказанное, но вполне понятное сомнение Христа подтверждается в Новом Завете, в Откровении Иоанна. Там Яхве снова впадает в неслыханную, все уничтожающую ярость по отношению к роду людскому, из которого суждено уцелеть лишь 144 тысячам человек.

653 В самом деле, довольно затруднительно согласовать подобную реакцию с поведением любящего отца, от которого ждут, что он в конце концов преобразит терпением и любовью свое творение. Хуже того, все выглядит так, словно именно попытка содействия добру в приближении окончательной и абсолютной победы ведет к опасному накоплению зла, то бишь к катастрофе. Рядом с гибелью мироздания разрушение Содома и Гоморры и даже сам потоп кажутся жалкими игрушками, ибо на сей раз обречено погибнуть все творение в целом. Поскольку Сатана временно заточен, а затем будет побежден и брошен в озеро огненное, уничтожение мира не может быть делом рук дьявола: оно должно быть act of God (деянием Божьим) без вмешательства Сатаны.

654 Концу света, правда, будет предшествовать тот факт, что даже победа Сына Божия — Христа — над Его братом Сатаной (ответный удар Авеля Каину) не окажется подлинной и окончательной, ибо заранее следует ожидать еще одного, последнего и могучего, появления Сатаны. Едва ли можно рассчитывать на то, что воплощение Бога в одном своем сыне — Христе — будет воспринято Сатаной хладнокровно. Оно, конечно, должно возбудить в нем величайшую ревность и вызвать желание подражать Христу (каковая роль и подобает ему как πνεῦµα ἀντίµιµον — духу подражающему) и воплотиться в качестве темного божества. (Поздние легенды, как известно, обстоятельно разрабатывали эту тему.) Соответствующий замысел будет реализован через введение фигуры Антихриста по истечении предопределенной тысячи лет — срока, приписываемого астрологией владычеству Христа. В этом, уже новозаветном чаянии заметно сомнение в том, что спасение имеет окончательный или универсально действенный характер. К сожалению, надо признать, что такого рода чаяния ведут к нерефлектированным откровениям, никак не соотнесенным или совершенно не согласованным с обычным учением об искуплении.

9

655 О событиях апокалиптического будущего я упоминаю главным образом лишь для того, чтобы наглядно отобразить сомнение, косвенно выраженное в шестой просьбе молитвы «Отче наш», а не ради того, чтобы изложить общее истолкование Апокалипсиса. К этому я вернусь ниже. Но прежде следует обратиться к вопросу о том, как обстоит дело с вочеловечением по смерти Христа. Нас всегда учили, что вочеловечение является уникальным историческим событием. Нельзя ожидать, что оно повторится, и бессмысленно верить в новое откровение Логоса, поскольку оно тоже заключено в уникальности вочеловечивания бога на земле почти две тысячи лет назад. Тогда единственным источником откровения и неоспоримым авторитетом оказывается лишь Библия, а бог важен постольку, поскольку дал полномочия на составление Нового Завета. С окончанием Нового Завета прекращают поступать и подлинные вести от бога. Этим исчерпывается протестантская точка зрения. Католическая церковь, непосредственно наследовавшая первоначальному христианству и приложившая усилия к его распространению, подходит к этому вопросу более осторожно, полагая, что при поддержке со стороны Духа Святого догматы возможно совершенствовать и развивать далее. Такая трактовка вполне соответствует учению Христа о Святом Духе и определяет дальнейшее продолжение воплощения. Христос учит, что верующий в Него (признающий Его Сыном Божьим) способен на многое:

«…дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит». Он напоминает своим ученикам о том, что, как уже им было сказано, они — боги. Верующие или избранные — это дети Божьи и «сонаследники Христу». Когда Христос покинет земное поприще, он будет просить Отца, чтобы тот дал своей пастве «утешителя» («Параклета»), который вечно с ними и в них пребудет. Этот утешитель — Святой Дух, ниспосылаемый Отцом; как «Дух истины» он будет учить верующих и «наставлять их на всякую истину». Следовательно, Христос провидит некое постоянное осуществление Бога в детях Божьих, а значит, в Своих братьях и сестрах в духе, а Его труды вовсе не обязательно должны считаться величайшими.

656 Поскольку Святой Дух представляет собой третий лик Троицы, а в каждом из трех ликов Бог присутствует целиком, то наитие Духа есть приближение верующего к положению Сына Божьего. Отсюда нетрудно понять смысл указания: «Вы боги». Деифицирующее воздействие Святого Духа естественным образом подкрепляется присущим избранникам Imago Dei (образом Бога). Божество в облике Святого Духа ставит свою скинию подле человека и внутри него, будучи приверженным стремлению все больше и больше проявляться не только и потомках Адама, но и в бесконечно большом числе верующих — или, может быть, в человечестве вообще. Симптоматично, что Варнаву и Павла отождествляли в Листре с Зевсом и Гермесом: «Боги в образе человеческом сошли к нам». Разумеется, перед нами более наивная, языческая концепция христианского преображения, но как раз поэтому она убедительна. Такого рода превращение, наверное, мыслил себе Тертуллиан, когда описывал sublimiorem Deum (высочайшего бога) как своеобразного «заимодавца божественности»[706].

657 Вочеловечение бога в Христе нуждается в продолжении и восполнении в связи с тем, что Христос из-за девственного зачатия и безгрешности не был эмпирическим человеком, а потому, как сказано у Иоанна (Ин. 1:5), был светом, светившим во тьме, но тьма не объяла его. Он остался вне и выше фактического человечества, а вот Иов был обыкновенным человеком, и, следовательно, несправедливость, причиненная ему, а вместе с ним — всему человечеству, может, по божьей праведности, быть заглажена через воплощение бога в эмпирическом человеке. Этот акт искупления производится Параклетом, ибо, как человек страдает в боге, так и бог должен страдать в человеке. Иначе между ними никогда не будет «примирения».

658 Продолжающееся непосредственное воздействие Святого Духа на признаваемое детьми божьими человечество на самом деле означает расширение процесса вочеловечения. Христос, рожденный от Бога Сын, — это первенец, за которым появится неуклонно возрастающее число братьев и сестер. Но они не будут, конечно, ни зачатыми Святым Духом, ни рожденными девой. Это может повредить их метафизическому положению, однако сугубо человеческое происхождение ничуть не угрожает их будущему почетному месту при небесном дворе и не препятствует им творить чудеса. Более низкое происхождение (из класса млекопитающих) не мешает вступать в близкородственные отношения с Богом как отцом и с Христом как «братом». В переносном смысле это даже «кровное родство», ибо они обретают свою долю крови и плоти Христовой; такое приобщение есть нечто гораздо большее, нежели простое усыновление. Подобные существенные изменения в человеческом статусе являются непосредственным результатом искупительного подвига Христа. У спасения, или избавления, имеются разные аспекты, важнейшим среди которых выступает искупление грехов человечества посредством крестной — жертвенной — смерти Христа. Его кровь смывает с нас дурные следы греховности. Он примиряет Бога с человеком и освобождает людей от нависшего над ними рока — гнева Божьего и вечного проклятия. Совершенно очевидно, что подобные представления все еще рисуют Бога-Отца как грозного и потому нуждающегося в задабривании Яхве: мучительная смерть Сына должна давать удовлетворение за некую обиду; Он испытывает побуждение страшно отомстить за некую tort moral. Тут мы снова сталкиваемся с разладом между Создателем мира и его творениями, которые, к досаде Творца, никогда не ведут себя так, как задумывалось. Приблизительно так чувствовал бы себя человек, сумевший вывести какую-нибудь культуру бактерий, которая отказывалась соответствовать его ожиданиям. Он может проклинать судьбу, но вряд ли станет искать причину ошибки в самих бактериях и пытаться подвергнуть их моральной каре. Ясно, что он найдет более подходящую для них питательную среду. Яхве ведет себя по отношению к своим творениям в противоречии со всеми требованиями так называемого «божественного» разума, обладание которым должно отличать человека от животного. К тому же бактериолог может ошибиться в выборе питательной среды, и человеку это простительно, однако всеведущее божество, если только оно обращается к своему всеведению, ошибаться не вправе. Оно исходно снабжает людей толикой сознания и, следовательно, дарит им соответствующую степень свободы воли, но ему надлежит знать, что тем люди ввергаются в искушение, в соблазн опасной самостоятельности. Этот риск был бы не так уж велик, имей человек дело с благим Творцом. Но Яхве не замечает своего сына, Сатану, коварству которого даже сам иногда поддается. Как же может он ожидать, что человек с его ограниченным сознанием и несовершенным знанием справится лучше? Еще он не хочет видеть, что чем больше у человека сознания, тем дальше люди отходят от своих инстинктов, которые, пусть изредка, позволяют прикоснуться к сокровенной мудрости бога, и тем больше подвержены ошибкам. А уж постичь коварство Сатаны им и вовсе не дано, если даже Создатель не может или не хочет сдерживать этого могущественного духа.

10

659 Факт божественной бессознательности проливает нежданный свет на учение о спасении: человечество избавляется не столько от грехов, даже в том случае, когда крещение происходит по всем правилам и тем самым душа полностью отмывается, сколько от страха перед плодами греховности, то есть перед гневом божества. Искупительный подвиг должен, таким образом, спасти человека от страха Божия, что, конечно, возможно лишь там, где вера в любящего Отца, пославшего своего единорожденного Сына для спасения рода людского, вытеснила веру в упрямого Яхве с его склонностями к опасным решениям. Такого рода вера предполагает, впрочем, недостаток рефлексии, или sacrificium intellectus («жертвоприношения интеллекта»), причем сомнительно, чтобы то и другое имело моральные обоснования. Не стоит забывать, что сам Христос учил пускать в рост взятые в долг таланты, а не зарывать их в землю. Не нужно притворяться глупее и бессознательнее, чем мы есть, ибо во всех других отношениях нам заповедано быть трезвомыслящими, критически настроенными и осознавать себя, дабы «не впасть в искушение» и дабы испытывать «духов», что тщатся овладеть нами, «от Бога ли они», — тогда-то мы и сможем познавать ошибки, которые допускаем. Чтобы избежать коварных ловушек Сатаны, потребно даже сверхчеловеческое разумение. Такие обязательства неизбежно обостряют понимание, любовь к истине и позыв к знаниям, каковые, будучи сугубо человеческими добродетелями, могут считаться и проявлениями того Духа, что «все проницает, и глубины Божии». Эти интеллектуальные и моральные способности обладают божественной природой, а потому не могут и не должны ущемляться. Посему путь к наиболее мучительным вызовам долга пролегает именно через соблюдение христианской морали. Таких вызовов избежит лишь тот, кто привык на все смотреть сквозь пальцы. Тот факт, что христианская этика вводит человека в борьбу за душу, говорит в ее пользу. Вызывая неразрешимые конфликты, а вместе с ними и afflictio animae (скорбь душевную), она приближает человека к богопознанию: все противоположности заключены в боге, а потому человек должен взваливать на себя эту ношу. Если он так и поступает, это значит, что бог завладел им во всей своей противоречивости, воплотился в нем. Человек становится сосудом, в который вливается божественный конфликт. Мы по праву связываем идею страдания с состоянием, в котором противоположности мучительным образом сшибаются, но боимся принимать подобное переживание за искупление. Однако нельзя забывать, что великий символ христианской веры — крест, к которому воплощенным страданием прикреплена фигурка Спасителя, — вот уже почти два тысячелетия во всей своей выразительности предстает взорам христиан. Эту картину дополняют образы двух разбойников, из которых один попадает в преисподнюю, а другой входит в рай. Выразить всю противоречивость центрального символа христианства более удачно попросту невозможно. Почему именно этот неизбежный результат психологии христианства должен означать спасение, понять трудно, но тут важно следующее обстоятельство: процесс осознания противоположностей, сколь бы болезненным он ни был, влечет за собой непосредственное ощущение искупления. Это, с одной стороны, избавление от раздражающего состояния глухой и беспомощной бессознательности, а с другой стороны — растущее постижение божественной противоречивости, соучаствовать в которой человек может в том случае, если не станет избегать ранения «мечом разделяющим», то бишь Христом. Именно в самом предельном и роковом конфликте христианин испытывает чувство божественного спасения, если сумел уцелеть в столкновении и взвалил на себя бремя избранного Богом. Только таким образом реализуется в нем Imago Dei, вочеловечение Бога. Седьмую просьбу «Отче наш» — «избавь нас от лукавого» — в этом отношении следует понимать в том же смысле, какой имеет молитва Христа в Гефсиманском саду: «…Если возможно, да минует Меня чаша сия». В намерения Бога как будто не входило избавлять человека от конфликта, а стало быть, и от лукавого, поэтому выражать подобное желание вполне по-человечески, однако его невозможно возвести в принцип, потому что оно направлено против Божьей воли и порождается исключительно человеческой слабостью и страхом. Этот страх, разумеется, в некотором смысле оправдан, поскольку для исчерпания конфликта необходимы сомнения и неуверенность в том, не потребуется ли чрезмерного напряжения сил.

660 Поскольку образ Божий пронизывает собой всю человеческую область и вынужденно предстает в человечестве, можно предположить, что и существующая вот уже четыре столетия церковная схизма, и нынешний политический раскол мира выражают неосознаваемую полярность этого доминирующего архетипа.

661 Традиционное представление об искупительном подвиге соответствует одностороннему подходу, как бы мы его ни оценивали — в качестве чисто человеческого или же одобренного Богом. Иной взгляд, рассматривающий крестную жертву не как перекладывание человеческой вины на Бога, а как заглаживание несправедливости, причиненной Богом человеку, мы в общих чертах изложили выше. Этот взгляд, как мне кажется, лучше отражает и охватывает реальные противоречия. Ягненок, конечно, может мутить воду, которой хотел бы напиться волк, но другого вреда он причинить не в состоянии. Творение, сходным образом, может разочаровать Творца, но вряд ли нанесенная им обида будет сколько-нибудь заметной. Лишь Творцу по силам совершить нечто такое в отношении бессильного творения. Правда, уже божество оказывается повинным в неправедности, но это вряд ли хуже, чем подозрение в том, что замучить Сына на кресте до смерти понадобилось лишь для того, чтобы утолить гнев Отца. Что это за отец, который предпочитает убить сына, а не простить великодушно человечество, развращенное и соблазненное другим отпрыском бога — Сатаной? В чем смысл такого показательно зверского и архаичного жертвоприношения Сына? Может, это Божья любовь? Или Божья непримиримость? На примерах из книг Бытие (гл. 22[707]) и Исход (22:29) нам известно, что Яхве проявлял склонность использовать такие меры, как умерщвление сына и умерщвление первенцев — либо для испытания твердости веры, либо для утверждения своей воли, пусть ни всеведение, ни всемогущество вовсе не подсказывали столь жестоких процедур, которые, помимо всего прочего, служили дурным примером для власть имущих среди людей. Вполне понятно, что наивный разум тяготеет к бегству от подобных вопросов наутек и к тому, чтобы приукрашивать такой поступок как sacrificium intellectus. Если кто-то предпочтет не читать 88-й псалом, иными словами, выберет побег, то дело на этом еще не будет кончено. Кто однажды себя обманул, будет делать это опять и опять, притом отлично сознавая собственную провинность. Но именно самопознание и требуется — в форме исследования совести — по христианской этике. Крайне благочестивые люди утверждали некогда, что самопознание прокладывает путь для богопознания.

11

662 Вера в бога как Summum Bonum невозможна для рефлектирующего сознания. Оно вовсе не чувствует себя избавленным от страха перед богом и потому обоснованно спрашивает себя, что же, собственно, означает для него Христос. Это поистине принципиальный вопрос: можно ли сегодня, в наши дни, как-то истолковать Христа? Или следует довольствоваться историческими истолкованиями?

663 Несомненно, пожалуй, лишь одно: Христос — фигура предельно нуминозная. Восприятие Его как Бога и как Сына Божия соответствует такому пониманию. Древний взгляд, опиравшийся на учение самого Христа, гласил, что он пришел в сей мир для спасения человечества от угрозы божественного гнева, страдал и умер. Кроме того, Он верил, что Его телесное воскрешение из мертвых станет залогом, и всех чад Божьих ожидает такое же будущее.

664 Мы уже ранее отмечали и останавливались на том, сколь странное впечатление производит эта спасательная акция Бога. Ведь фактически Он, в облике Своего Сына, Сам спасает человечество от Себя Самого. Такая мысль не менее причудлива, чем старинное раввинистическое представление о Яхве, который прячет праведников от своего гнева под своим же престолом, где, разумеется, не может их видеть. Как если бы Бог-Отец и Бог-Сын были разными богами, что, конечно же, совершенно бессмысленно. Подобное допущение не является, кстати, и психологически необходимым, ведь для объяснения странного поведения бога достаточно очевидной нерефлектированности его сознания. Поэтому страх Божий справедливо считается источником всяческой мудрости. С другой стороны, восхваляемые благость, любовь и праведность Творца не следует рассматривать лишь как задабривание; нужно трактовать их как подлинное переживание, поскольку Бог есть coincidentia oppositorum (совпадение противоположностей). Оправдано и то и другое — и страх перед Богом, и любовь к нему.

665 Более дифференцированное сознание уже затрудняется, рано или поздно, испытывать любовь к богу как к доброму отцу, которого надо опасаться ввиду свойственных ему припадков безотчетного и внезапного гнева, непостоянства, несправедливости и лютого нрава. Упадок античных божеств вполне доказывает, что человек не оценивает по достоинству слишком человеческие проявления непоследовательности и слабости своих богов. Моральный провал Яхве в истории с Иовом тоже не обошелся, похоже, без скрытых последствий: случилось явно непредусмотренное возвышение человека, а также произошло возмущение бессознательного. Поначалу первое последствие остается просто фактом, не откладывается а сознании — но запечатлевается в бессознательном. Это вмешательство в бессознательное усугубляет его возбуждение, и тем самым оно получает более высокие в сравнении с сознанием возможности: человек в бессознательном добивается большего, нежели осознанно. При таких обстоятельствах возникает движение от бессознательного к сознанию, и бессознательное прорывается в сознание в виде сновидений, образов и откровений. Датировка книги Иова, к сожалению, ненадежна. Как уже упоминалось, она была составлена в промежутке от 600-х до 300-х гг. до Р. X. В первой половине шестого столетия появляется Иезекииль[708], пророк с так называемыми «патологическими» чертами, которые среди профанов считаются характерными для его видений. Как психиатр я просто обязан подчеркнуть, что видения и сопровождающие их явления нельзя некритически оценивать в качестве патологических. Подобно сновидениям, они необычны, но естественны, а потому могут быть названы «патологическими», лишь когда доказана их болезненная природа. С чисто клинической точки зрения видения Иезекииля имеют архетипическую природу и свободны от каких бы то ни было патологических отклонений. Нет оснований причислять их к патологическим[709]. Они служат симптомом того расщепления, что уже в ту эпоху существовало между бессознательным и сознанием. Суть первого большого видения составляют две упорядоченные и плотно сбитые четвертичности — образы целостности, которые сегодня мы часто можем наблюдать в виде спонтанных феноменов. Их quinta essentia (пятая сущность, квинтэссенция) представлена фигурой «как бы подобия человека». Вообще считать, будто всякое видение патологично уже как таковое — заблуждение. Иезекииль ухватил тут важную содержательную особенность бессознательного, а именно — идею высшего человека, которому Яхве морально проиграл и которым после этого захотел стать сам.

666 В Индии то же самое стремление проявилось почти одновременно в лице Гаутамы Будды (р. 562 г. до Р. X.), считавшего, что предельно развитому сознанию по силам превзойти даже верховных божеств брахманизма[710]. Такая линия развития была логическим следствием учения о Пуруше — Атмане[711], сложившемся из внутреннего опыта йогических практик.

667 Иезекииль постиг через символ факт сближения Яхве с человеком; Иову выпало это пережить, но осознать, похоже, не довелось. Если коротко, он не смог принять, что поднялся сознанием выше Яхве и что вследствие этого бог захотел стать человеком. Вдобавок у Иезекииля впервые появляется титул «сын человеческий», посредством которого Яхве, что характерно, обращается к пророку, как бы давая понять, что пророк — сын того «человека» на престоле; вот предвоображение еще далекого во времени откровения Христа! Поэтому ничуть не удивительно, что четыре серафима престола Божьего стали эмблемами евангелистов — они образуют четвертичность, выражающую целостность Христа, как четыре Евангелия символически представляют четыре столпа Его престола.

668 Возмущение бессознательного длилось на протяжении нескольких столетий. Пророк Даниил ок. 165 г. до Р. X. зрит видение о четырех животных и Ветхого днями, к которому «с облаками небесными шел как бы Сын человеческий». Здесь этот сын — уже не пророк, а самостоятельный отпрыск Ветхого днями, на которого возложена задача омолодить отца.

669 Книга Еноха, сочиненная около 100 г. до Р. X., куда богаче подробностями. Она дает содержательный отчет о преобразовательном наступлении сынов Божьих на мир человеческий, то есть еще об одном превоображении, которое стало известно как «низвержение ангелов». Когда Яхве, согласно книге Бытие, принял решение, что его дух больше не будет, как раньше, обитать в людях и что человекам впредь не нужно жить сотни лет, сыны Божии, как бы в качестве компенсации, влюбились в прекрасных дочерей человеческих. Случилось это в эпоху исполинов. Енох рассказывает, что две сотни ангелов под водительством Семъйяза сошли, сговорившись между собою, на землю, взяли в жены дочерей человеческих и породили с ними исполинов высотою в три тысячи локтей[712]. Ангелы, среди которых особенно выделялся Азазель, учили людей наукам и искусствам. Они стремились развивать человечество, расширять и пополнять людское сознание (так и злодей Каин рядом с Авелем олицетворял идею развития). Так они «исполински» умножили значение человека, что указывает на инфляцию тогдашнего культурного сознания. Инфляция же всегда подразумевает угрозу ответного выпада бессознательного, и это случилось теперь в форме Всемирного потопа. Ранее люди настолько развратились, что исполины «поели все приобретения людей, так что люди не могли уже прокармливать их», а затем принялись пожирать друг друга, а люди, в свою очередь, «стали согрешать по отношению к птицам и зверям», и «земля сетовала о неправедных»[713].

670 Вторжение сынов Божьих в мир людей ознаменовалось угрожающими последствиями, из-за которых понятнее становятся меры предосторожности, предпринятые Яхве перед собственным появлением на земле. Ведь человек даже в мыслях не мог равняться с божественным сверхмогуществом. Поэтому в высшей степени интересно проследить за поведением Яхве в таких обстоятельствах. Речь шла, как доказывает вынесенный позже драконовский приговор, о важном в небесном хозяйстве событии: не менее двухсот сынов Божьих оставили придворную жизнь при отцовском дворе, дабы на свой страх и риск пуститься в эксперименты над людьми. Следовало бы ожидать, что такой sortie en masse (массовый исход) тотчас получит огласку (а не только сделается известным божественному всеведению). Однако ничего подобного не случилось. Лишь после зачатия исполинов и начала смертоубийств вкупе с пожиранием людей четверо архангелов, почти случайно, услыхали плач и вопли людские — и выяснили наконец, что творится на земле. Поистине не знаешь, чему больше удивляться — то ли слабой организованности ангельских воинств, то ли скверной осведомленности небес. Как бы то ни было, архангелы ощутили необходимость явиться к Богу с такими речами:

«Ты все сотворил и владычество надо всем Тебе принадлежит: все пред Тобою обнаружено и открыто, и Ты видишь все, и ничто не могло сокрыться пред Тобою. Так посмотри же, что сделал Азазель, как он научил на земле всякому нечестию и открыл небесные тайны мира. И заклинания открыл Семъйяза, которому Ты дал власть быть вождем его сообщников. И пришли они (стражи) друг с другом к дочерям человеческим и переспали с ними — с этими женами, и осквернились, и открыли им эти грехи. Жены же родили исполинов, и через это вся земля наполнилась кровию и нечестием… И Ты знаешь это и их дела, и, однако же, ничего не говоришь нам. Что мы теперь должны сделать с ними за это?»

671 Либо все то, что вещают ангелы, ложь, либо же Яхве, по каким-то непонятным причинам, не извлек никаких выводов из своего всеведения, — или, что скорее всего, ангелам следовало бы напомнить ему, что однажды он уже предпочел забыть о всеведении. В любом случае их вмешательство становится началом акции всеобщего возмездия, но это вовсе не справедливое наказание: Яхве без разбора топит в водах потопа всех живых тварей, за исключением Ноя и его близких. Это событие — intermezzo (интермеццо, промежуток) — подсказывает, что сыны Божьи кое в чем хитрее, предусмотрительнее и сознательнее своего отца. Тем выше следует оценить перемену, произошедшую с Яхве позднее. От подготовительных мер к воплощению складывается впечатление, что опыт его чему-то и вправду научил и что он теперь подходит к делу более осознанно, чем прежде. Этому приумножению сознания, несомненно, способствует то обстоятельство, что он вспомнил о Софии. Одновременно становится более развернутым и раскрытие метафизической структуры. У Иезекииля и Даниила мы находим лишь намеки на четвертичность и на сына человеческого, а вот Енох приводит уже подробные и ясные сведения. Подземный мир, своего рода Гадес[714], поделен на четыре «гладкие» полости, в которых души умерших пребывают до Судного дня. Три из них темны, а четвертая светла, и в ней есть некий «источник воды». Там обитают праведники.

672 Сообщения такого рода напрямую вводят в область психологии, точнее, в область истолкования символики мандалы, которая включает в себя в том числе и пропорции 1:3 и 3:4. Поделенный на четыре части Гадес Еноха соответствует хтонической четвертичности, которая, надо полагать, всегда составляет разительный контраст пневматической, или небесной, четвертичности. Первая соответствует в алхимии четверке (quaternio) элементов, а вторая — четверичному, целостному, состоянию божественности, что можно наблюдать на таких примерах, как Барбело, Колорбас[715], Mercurius quadratus (четверичный) или боги с четырьмя ликами.

673 В видении Еноху действительно открываются четыре лика божества. Из них три заняты славословиями, молитвами и ходатайствами, но четвертое «отражает врагов (дьяволов) и не дозволяет им приступать к Господу духов, чтобы клеветать (или жаловаться) на живущих на земле».

674 Это видение обнажает для нас существенное развитие образа божества: у него четыре лика, точнее, четыре ангела с ликами, четыре ипостаси или эманации, из которых один занят исключительно тем, что не подпускает близко к богу Сатану, старшего сына, ныне преобразившегося во множество, а также не позволяет дальнейшие божественные эксперименты в духе книги Иова[716]. Множество «дьяволов» все еще обитает в небесных пределах, ибо низвержение Сатаны пока только предстоит. Здесь вышеупомянутые пропорции изображаются посредством того факта, что три ангела отправляют священные, благодетельные функции, а четвертый воинствует, отгоняя Сатану.

675 Природа этой четвертичности откровенно пневматическая и потому выражена в фигурах ангелов, воображаемых, как правило, в виде крылатых, то есть воздушных существ, а особое правдоподобие придает этой картине их предполагаемое происхождение от четверых серафимов Иезекииля[717]. Удвоение и разделение четверки на верхнюю и нижнюю указывает на уже состоявшийся метафизический раскол, как и удаление Сатаны от небесного двора. Но плероматический раскол, в свою очередь, является симптомом значительно более глубокого раскола внутри божественной воли: отец хочет стать сыном, Бог жаждет сделаться человеком, аморальное стремится к благу, а бессознательное — к ответственному сознанию. Правда, пока все находится in statu nascendi (в зачаточном состоянии).

676 Бессознательное Еноха неимоверно возбуждается от зрелища, и его содержания выплескиваются в апокалиптических видениях. Заодно оно побуждает Еноха предпринять pereg-rinatio, паломничество, по четырем небесным пределам и к центру земли, причем своими передвижениями он как бы изображает мандалу, в полном соответствии с «путешествиями» алхимиков-философов и со сходными фантазиями бессознательного современных людей.

677 Когда Яхве называл Иезекииля «сыном человеческим», это было всего-навсего смутным и невнятным намеком. Но тут уже все проясняется: человек Енох не только воспринимает божественное откровение, но и становится соучастником божественном драмы, как будто он, по меньшей мере, один из сынов Божьих. В этом следует видеть указание на то, что в той же степени, в какой божество намеревается стать человеком, сам человек погружается в плероматическое действие — так сказать, принимает в нем крещение и становится причастным божественной четвертичности (распинается со Христом). Вот почему и в наши дни при обряде benedictio fontis (водосвятия) священник крестообразно делит воду рукой и затем кропит четыре стороны света.

678 Божественная драма до такой полноты захватывает Еноха и воздействует на него, что здесь можно усмотреть крайне специфическое понимание грядущего воплощения божества: стоящий подле «Главы дней» «сын человеческий» выглядит совсем как ангел (один из сыновей Божьих). Он тот, «кто имеет правду, при котором живет правда и который открывает все сокровища того, что сокрыто, ибо Господь духов избрал Его, и жребий Его пред Господом духов превзошел все, благодаря праведности, в вечность». Вряд ли совпадение, что так настойчиво подчеркивается именно праведность: это ведь то качество, которого лишен Яхве, что наверняка не укрылось от автора книги Еноха. Под владычеством Сына человеческого «молитва праведных услышана, и кровь праведного искуплена (или отомщена) пред Господом духов». Енох зрит «источник (кладезь) правды, который был неисчерпаем». Сын человеческий «…будет жезлом для праведных и святых, чтобы они оперлись на Него и не падали; и Он будет светом народов и чаянием тех, которые опечалены в своем сердце». «Ибо мудрость излилась на Сына человеческого, как вода… Он силен во всех тайнах правды и неправды, и неправда прейдет пред Ним как тень и не будет иметь постоянства… В Нем живет дух мудрости и дух Того, Кто дает проницательность, и дух учения и силы, и дух тех, которые почили в правде».

679 Под владычеством Сына человеческого:

«…земля возвратит вверенное ей, и царство мертвых[718] возвратит вверенное ему, что оно получило, и преисподняя отдаст назад то, что обязана отдать. И Он изберет между ними (воскресшими) праведных и святых, ибо пришел день, чтобы спастись им. И Избранный в те дни сядет на престоле Своем, и все тайны мудрости будут истекать из мыслей Его уст».

680 Все «соделаются ангелами на небе». Азазелю с его полчищами предстоит пасть в пещь огненную, ибо «они покорились Сатане и прельстили живущих на земле»[719].

681 В конце времен Сын человеческий воссядет и будет вершить суд над всеми созданиями. «Мрак исчезнет, и непрекращаемый свет будет существовать». Даже оба великих творения Яхве, левиафан и бегемот, подчинятся неизбежному, будут расчленены и пожраны. В этом месте дающий откровение ангел обращается к Еноху как к «сыну человеческому», — вот еще одно доказательство того, что он, подобно Иезекиилю, приобщился божественных таинств и был соответственно в них вовлечен; об этом говорит и то, что он является их очевидцем. Енох восхищен на небеса и занимает свое место в вышних. В «небе небес» он прозревает дом Божий из кристалла, объятый пламенем и окруженный крылатыми существами, что никогда не спят. «Глава дней» выходит оттуда с четверкой ангелов (Михаилом, Гавриилом, Рафаилом и Фануилом) и обращается к Еноху: «Ты — сын человеческий, рожденный для правды, и правда обитает над тобою, и правда Главы дней не оставляет тебя… Он призывает тебе мир во имя будущего мира, ибо оттуда исходит мир со времени сотворения вселенной, и, таким образом, ты будешь иметь его вовеки и от века до века».

682 Примечательно, что образ «сына человеческого» и его значение вновь и вновь увязываются с праведностью. По-видимому, таковы лейтмотив и главная цель рассказа. Подобное повышенное внимание к праведности имеет смысл лишь там, где грозит разразиться или уже разразилась неправедность. Никто кроме божества, не вправе оделять хоть сколько-нибудь заметной праведностью, и как раз в отношении божества возникает оправданное опасение, что оно забудет о своей праведности. Тогда его праведный сын выступит перед ним ходатаем за людей. Тем самым появится «прямой путь для праведных». Праведность, которая воцарится при сыне, подчеркивается столь усиленно, что возникает впечатление, будто прежде, при владычестве отца, неправедность преобладала, и лишь с приходом сына наступает эпоха правды. Кажется, что Енох бессознательно дает здесь ответ Иову.

683 Упор на возраст (престарелость) божества логически увязывается с наличием у него сына, но одновременно наводит и на мысль о том, что бог как-то отступает в тень и постепенно передает бразды правления миром людей в руки сына; это сулит установление более справедливого порядка. Очевидно, что душевная травма, а именно воспоминание о некоей «вопиющей к небесам» несправедливости, еще жива и омрачает доверие к Богу. Божество само желает обрести сына, а обыкновенно такое желание испытывают, когда хотят, чтобы сын заменил отца. Этот сын, как мы уже достаточно в том убедились, прежде всех других добродетелей должен обладать безусловной праведностью. Бог и человек стремятся избыть слепую неправедность.

684 Енох в своем воодушевлении осознает себя сыном человеческим — или даже сыном Божьим, хотя ни рождением, ни судьбой он к этой участи, видимо, не предназначен[720]. Он переживает то же богоподобное вознесение, которое у Иова мы предполагали (или о котором, скорее, заключили, что оно неизбежно). Иов и сам как будто подозревает что-то такое, когда восклицает: «А я знаю, Искупитель мой жив». Это в высшей степени примечательное высказывание при тех обстоятельствах могло относиться только к благосклонному Яхве. Традиционное христианское толкование данного места текста как антиципации Христа оправданно лишь постольку, поскольку благосклонная ипостась Яхве воплощается в Сыне человеческом, как собственное проявление; у Еноха этот сын выступает проводником праведности, а в христианстве — ходатаем за человечество. Кроме того, Сын человеческий имеет бытие от века, и потому Иову не возбраняется к нему взывать. Сатана играет роль обвинителя и ябеды, а Христос, другой Сын Божий, становится попечителем и заступником.

685 В этих мессианских представлениях Еноха, несмотря на противоречие, отдельные ученые усматривают (что вполне естественно) христианские интерполяции. Однако такого рода подозрение кажется мне неоправданным по психологическим мотивам. Стоит только обдумать неправедность, открытую аморальность Яхве, и мы поймем, какова она должна быть для человека набожного! Нести такое бремя хождения под богом — поистине тяжелейшее испытание. В еще более позднем источнике сообщается о благочестивом мудреце, которому никак не удавалось прочесть до конца 88-й псалом, «ибо тяжесть ложилась ему на сердце при чтении». Учитывая, с какой настойчивостью и неуклонностью учение самого Христа и церковная догма последующих веков, вплоть до наших дней, отстаивали благость милосердного Отца небесного, избавление от страха Божьего, понятия Summum Bonum и privatio boni, то можно допустить, что составляющие образа Яхве виделись несовместимыми, а религиозному сознанию эта парадоксальность была невыносима. Видимо, это переживание было свойственно данному сознанию уже в дни Иова.

686 Внутренняя нестабильность Яхве является первопричиной творения мира и того плероматического действия, трагический хор которого составляет человечество. Препирательство с творением служит к переменам в самом Творце. Указания на это обнаруживаются в ветхозаветных писаниях с шестого столетия до нашей эры. Две первых кульминации — это трагедия Иова, с одной стороны, и откровения Иезекииля, с другой стороны. Иов страдает несправедливо, а Иезекииль наблюдает вочеловечение и дифференциацию Яхве, тогда как обращение «сын человеческий» дает понять, что воплощение божества в четвертичности есть, так сказать, плероматический прообраз грядущего для человека вообще (а не только для Сына Божия, от века существующим в Провидении) благодаря трансформации и вочеловечению бога. Перед нами интуитивное предвосхищение. Енох воодушевленно становится сыном человеческим в плероме, а его вознесение на колеснице (как с пророком Илией) предвещает воскрешение из мертвых. Ведь для исполнения своей роли провозвестника праведности ему необходимо очутиться в непосредственном соседстве с богом, а как предсуществующий Сын человеческий он более не подвержен смерти. Но, раз он обыкновенный человек и потому смертен, и остальные смертные в состоянии созерцать Бога — способны осознать Спасителя и тем самым обрести бессмертие.

687 Все эти идеи уже в те времена могли бы проникнуть в сознание, поскольку все предпосылки к тому имелись, если бы хоть кто-то хоть немного о том задумался. Тут не требовалось никаких христианских интерполяций. Книга Еноха была громким предвестием, однако содержание ее носилось, образно выражаясь, в воздухе как чистое откровение, не опустившееся на землю. Ввиду этих фактов невозможно при всем желании взять в толк, каким образом христианство, согласно распространенному мнению, ворвалось в мировую историю в качестве абсолютного новшества. Это убедительнейший пример того, как исторически подготавливаются, находя поддержку и обеспечение со стороны сложившихся мировоззрений, некоторые важные события.

12

688 Иисус появляется прежде всего как иудейский реформатор и пророк какого-то исключительно доброго божества. Тем самым он спасает грозящую разрушиться религиозную цельность и в этом смысле фактически выступает как σωτήρ, Спаситель. Он уберегает человечество от утраты общности с богом и от погружения в сугубое сознание с его «разумностью». Это схоже в известной мере с диссоциацией сознания и бессознательного и, следовательно, с неестественным, патологическим состоянием так называемой «бездушности», каковая постоянно грозила человеку с древнейших времен. Снова и снова он все упорнее пренебрегает иррациональными данностями и потребностями своей психики, воображая, будто воля и разум позволяют всем управлять и, так сказать, твердо стоять на ногах. Отчетливее всего это устремление проявляется в таких великих социально-политических движениях, как национал-социализм и коммунизм: при одном страдает государство, а при другом — человек.

689 Очевидно, что Иисус преобразил существовавшую традицию в собственную действительность и возвестил благую весть: «Бог благоволит человечеству. Он — любящий Отец и любит вас, как и я вас люблю. Он послал меня, своего сына, искупить вашу старую вину». Он сам предлагает себя в качестве искупительной жертвы, которая обеспечит примирение с Богом. А чем сильнее желание установить между Богом и человеком по-настоящему доверительные отношения, тем больше должны бросаться в глаза мстительность и непримиримость Яхве по отношению к своим творениям. От Бога, который выступает как добрый отец, как сама любовь, можно было бы ожидать понимания и всепрощения. Потому потрясает, что Высшее Благо принимает в качестве платы за милосердие человеческую жертву, а именно умерщвление собственного Сына. Христос, похоже, не обращал внимания на такой антиклимакс; во всяком случае, все последующие столетия принимали эту точку зрения без возражений. Поистине странно, что бог добра столь непримирим, и ублажить его возможно лишь человеческой жертвой! Подобное положение дел нестерпимо для современного человека, который отказывается принимать его безоговорочно, ведь разве только слепой не видит резкого противоречия в божественном характере Бога и лживости всех рассуждений о любви и Summum Bonum.

690 Христос оказывается посредником двояким образом: он помогает человеку выстоять перед лицом бога и утишает страх, вызываемый у человека божеством. Он занимает важное промежуточное положение между двумя плохо сочетающимися крайностями — богом и человеком. Фокус божественной драмы заметно смещается на посредничающего Богочеловека. В нем достаточно божественного и человеческого, а потому он издавна выражается символами целостности, поскольку в нем видели того, кто объемлет собой все и объединяет противоположности. Ему приписывали и четвертичность Сына человеческого, указание на развитое сознание (vide[721] крест и тетраморфность). Это в целом соответствует описанию Еноха, однако имеется и существенное расхождение: Иезекииль и Енох оба звались «сыном человеческим», но были обыкновенными людьми, а Христос по самому своему происхождению[722], зачатию и рождению — герой и полубог в античном смысле слова. Он девственно зачат Духом Святым, не сотворен как человек, и потому лишен предрасположенности ко греху. От заразы зла его оберегает божественная подготовка к воплощению. Значит, Христос занимает все же, скорее, божественную, а не человеческую позицию. Он воплощает добрую сторону Божьей воли, ее одну, и потому находится, получается, не точно посредине, ибо существенная черта тварного человека, греховность, его не затрагивает. Грех изначально был привнесен на землю из небесного двора Сатаной, и это событие вызвало у Яхве такой гнев, что потребовалось в конце концов принести в жертву собственного сына бога. Как ни удивительно, бог не удалил от себя Сатану сразу. У Еноха против сатанинских поползновений поставлен особый архангел — Фануил, и лишь в конце времен Сатана обречен пасть в бездну в виде взятой в оковы звезды[723] и быть уничтоженным (не так в Откровении Иоанна, где дьявол навечно остается в своей стихии).

691 Хотя в целом принято считать, что жертвоприношение Христа, состоявшееся один-единственный раз, сняло проклятье первородного греха и окончательно примирило Бога с людьми, все-таки кажется, что Христос испытывал в этом отношении кое-какие опасения. Что будет с людьми, в особенности с его последователями, когда паства лишится пастыря и увидит, что с ними нет того, кто был им вместо отца? Он заверял учеников, что всегда будет с ними, мало того, будет в них самих. Однако этого было как будто недостаточно, и он пообещал, помимо всего прочего, что на его место будет послан от Отца другой παράκλητος (заступник, «утешитель»), который будет помогать им словом и делом и навек останется с ними. Исходя из этого можно предположить, что «правовой статус» еще не выяснен окончательно и что, соответственно, имеется фактор сомнения.

692 Впрочем, приход Параклета наделяется и иным значением. Этот «дух истины» и познания есть Святой Дух, зачавший Христа. Это дух физического и духовного зачатия, который отныне должен обосноваться в тварном человеке. А поскольку он представляет третью ипостась Божества, все перечисленные качества равнозначны зачатию Бога в тварном человеке. Отсюда вытекает чрезвычайно сильное изменение положения человека: в известном смысле человек возвышается до положения Сына и до Богочеловечества. Тем самым сбывается предвоображенное Иезекиилем и Енохом, у которых, как мы видели, «сыном человеческим» именовался уже тварный человек. Правда, человек, вопреки присущей ему греховности, оказывается тем самым и в положении посредника, примирителя Бога и творения. Христос, по-видимому, учитывал эту неожиданную возможность, когда говорил: «…Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит…»; ссылаясь же на псалом, где сказано: «Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы» (81:6), он добавлял: «…Не может нарушиться Писание…».

693 Грядущее наитие Духа Святого на человека знаменует поступательное воплощение Бога. Христос как законнорожденный Сын Божий и от века сущий посредник служит первенцем и божественной парадигмой, за которой последуют дальнейшие воплощения Духа Святого в эмпирическом человеке. Но такой человек причастен темной стороне мира, а значит, по смерти Христа складывается критическая ситуация, которая, очевидно, может быть поводом для опасений. Ведь при вочеловечении все темное и злое тщательно отсеивалось. Преображение Еноха в сына человеческого состоялось целиком на светлой стороне, а вочеловечение Бога в Христе — и подавно. Совершенно немыслимо, чтобы связь между Богом и человеком прервалась со смертью Христа; напротив, непрерывность этой связи постоянно подчеркивается и снова подтверждается появлением Параклета. Но чем теснее становится такая связь, тем сильнее угроза столкновения со злом. На основе уже давно возникшего подозрения развивается ожидание того, что за светлым проявлением божества придет темное, а на смену Христу явится Антихрист. Вообще-то ничего подобного не ждешь от метафизической картины, поскольку власть и могущество зла вроде бы преодолены, и вряд ли представимо, что любящий Отец после всеобщего спасения во Христе, после примирения и человеколюбивой декларации, окажется, невзирая на все, что было, готов вновь спустить на своих детей злую сторожевую собаку. Почему он так покровительствует Сатане? Откуда это упорное проецирование зла на людей — ведь бог создал их настолько слабыми, уязвимыми и глупыми, что они, естественно, не в состоянии сравняться с его злыми сынами? Почему бы не вырвать зло с корнем?

694 Преисполненный добрых намерений, Бог производит на свет доброго и отзывчивого Сына, тем самым запечатлевая образ благого Отца; к сожалению, надо признать, он вновь пренебрегает некоей, ведомой ему и совсем другой истиной. Дай он только себе отчет в собственных действиях, Бог непременно увидел бы, в какой диссоциации оказался благодаря вочеловечению. Куда подевалась его темная сторона, например, посредством которой Сатана исправно ускользает от заслуженной кары? Неужели он думает, будто совершенно переменился и избавился от былой аморальности? Даже его светлый Сын не доверяет ему в этом отношении целиком и полностью. А теперь он посылает людям еще и «духа истины», и люди с его помощью очень скоро обнаружат, какая участь их ожидает, если Бог воплотился только в своем светлом проявлении, мня быть благом, — или желает, чтобы его хотя бы принимали за благо. Тут следует быть готовым к широкой энантиодромии. Может, именно таково значение веры в приход Антихриста, которой мы обязаны, видимо, прежде всего деятельностью «духа истины».

695 С метафизической точки зрения Параклет имеет первостепенное значение, но для организации церкви он крайне нежелателен, поскольку, как беспрекословно утверждается в Священном Писании, Святой Дух никому не подчиняется. В интересах непрерывности и церкви сохранение уникальности вочеловечения и искупительного подвига, каковые надлежит настоятельно подчеркивать, а поступательное наитие Духа Святого столь же последовательно должно отвергаться и по возможности игнорироваться. Ведь нельзя потерпеть никаких дальнейших индивидуалистических отклонений. Тот, кто ощутит, например, исходящее от Духа Святого побуждение к особому мнению, наверняка сделается еретиком, чье ниспровержение и искоренение будут действиями по наущению Сатаны. Конечно, следует принять во внимание и то обстоятельство, что, пожелай кто-либо навязать другим интуиции «своего» Святого Духа в целях исправления общепринятого учения, тогдашнее христианство в кратчайшие сроки подверглось бы вавилонскому смешению языков — такая участь, к слову, грозила ему непосредственно.

696 Задача Параклета, этого «духа истины», состоит в том, чтобы обитать и действовать в человеческих существах, напоминать им о том, чему учил Христос, и вести их к божественному свету. Хороший образец такого рода деятельности Духа Святого — апостол Павел, который не знал Господа и воспринял Его благую весть не от других апостолов, а через откровение. Павел принадлежал к тем людям, чье бессознательное в возбужденном состоянии вызывало экстатические переживания, ведущие к откровениям. Жизнь Духа Святого проявляется именно в том, что он деятелен, и его действия не просто укрепляют бытие, но и выводят за его пределы. Уже в высказываниях Христа обнаруживаются наметки идей, выходящих за рамки традиционной «христианской» морали — скажем, притча о неверном домоправителе, мораль которой согласуется с изречением из «Кодекса Безы»[724] и позволяет обнаружить некую этическую норму, принципиально отличную от той, какой следовало бы ожидать. Моральным критерием здесь выступает сознательность, а не закон и соглашение. Можно также вспомнить тот любопытный факт, что Христос хочет сделать скалой и основанием своей церкви именно Петра, человека несдержанного и нерешительного. На мой взгляд, эти черты указывают на привнесение зла в дифференцированную моральную позицию. Например, хорошо, когда зло разумно подавляется; плохо, когда поступок совершается бессознательно. Надо полагать, что к тому времени уже сложились некие воззрения на добро и зло, причем последнее перестали отметать с порога на основании сомнительного предположения, будто всякий раз точно известно, что такое зло.

697 Ожидание Антихриста тоже представляется неким далеко идущим откровением или открытием — равно как и примечательное утверждение, что дьявол, несмотря на низвержение и изгнание, до сих пор остается «князем мира сего» и получает обитель во всеобъемлющем воздухе. Вопреки своим злодеяниям и искупительной жертве Бога в пользу человечества дьявол все еще обладает значительной властью и повелевает в подлунном мире всем сотворенным. Подобную ситуацию нужно признать критической; во всяком случае, она никак не соответствует тому, чего логично было бы ожидать, имея в виду содержание Благовестия. Зло вовсе не обуздано, пусть дни его господства сочтены. Всевышний колеблется, решая, применять ли к Сатане силу. Быть может, он все еще не выяснил, насколько его собственная темная сторона покровительствует ангелу зла. А от «духа истины», вселившегося в человека, такое положение дел не может, естественно, оставаться скрытым надолго. Поэтому возникает возбуждение в человеческом бессознательном — и уже в эпоху первоначального христианства появляется другое великое откровение, которое благодаря своей загадочности становится причиной множества толкований и кривотолков в последующие столетия. Это, разумеется, Откровение Иоанна Богослова.

13

698 Для Иоанна как составителя Откровения вряд ли можно было найти более подходящую кандидатуру, чем автор посланий Иоанна: ведь он исповедует, что Бог есть свет, и «нет в Нем никакой тьмы». (А кто говорил, что в Боге есть хоть что-нибудь темное?) Тем не менее он знает, что мы, греша, нуждаемся в заступнике перед Богом, а именно в Христе, искупительной жертве, хотя грехи нам уже отпущены — ради Него. (Зачем же нам тогда адвокат?) Отец даровал людям свою великую любовь (которая все же подлежит выкупу человеческой жертвой), а мы — чада Божьи. Кто рожден Богом, не творит греха. (А кто не творит греха никогда?) Далее Иоанн проповедует послание любви. Бог сам есть любовь, совершенная любовь изгоняет страх. Однако он вынужден предостерегать насчет лжепророков и лжеучителей, а также возвещает о пришествии Антихриста. Его сознательная установка ортодоксальна, но он обуян дурными предчувствиями. Быть может, ему снились скверные сны, о чем нельзя догадаться по сознательному изложению. Его речь звучит так, будто он познал не только греховное состояние, но и совершенную любовь — в противоположность Павлу, у которого в достатке наблюдается необходимая саморефлексия. Иоанн чересчур уверен, а потому рискует впасть в диссоциацию. Именно при таких обстоятельствах и возникает контрапозиция в бессознательном, которая может внезапно прорваться в сознание в виде какого-нибудь откровения. Такое откровение принимает форму более или менее субъективного мифа, поскольку оно среди прочего восполняет односторонность индивидуального сознания. Обратным примером являются видения Иезекииля или Еноха, где сознательное состояние отмечено главным образом неосведомленностью (в чем трудно их винить) и потому восполняется архетипическим материалом, оформленным более или менее объективным и общепринятым образом.

699 Этим условиям, насколько можно судить, Откровение вполне удовлетворяет. Уже в начальном видении возникает внушающий ужас образ, сочетание Христа и «Ветхого днями», подобие человека и Сына человеческого. Из его уст исходит «острый с обеих сторон меч», который кажется более пригодным для битвы и пролития крови, чем для возвещения братской любви. Христос говорит Иоанну: «Не бойся» — и мы должны, видимо, предположить, что тот, когда пал «как мертвый», был охвачен не любовью, а страхом. (Куда делась та совершенная любовь, что изгоняет всякий страх?)

700 Христос возлагает на Иоанна задачу написать семь посланий общинам в провинции Азия. Эфесскую общину увещевают покаяться, не то ей грозит лишение света. Из этого послания мы также узнаем, что Христос «ненавидит» николаитов[725]. (Как соотнести с этим любовь к ближнему?)

701 Община Смирны отделывается менее суровыми карами. Ее мнимые враги — иудеи, являющие собой, однако, «синагогу сатанинскую»[726], что звучит не слишком дружелюбно.

702 Пергам порицают за то, что там появился лжеучитель и что там тоже в изобилии встречаются николаиты. Потому община должна покаяться, «а если не так, то скоро найду на тебя», что, видимо, надо расценивать как угрозу.

703 Фиатира терпит лжепророчицу Иезавель. Христос обещает повергнуть ее на «одр», а «детей ее поразит смертью». Кто же останется верным ему, «тому дам власть над язычниками, и будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего; и дам ему звезду утреннюю». Христос, как известно, учит: «Возлюбите врагов ваших», а здесь он угрожает, по сути, вифлеемским истреблением младенцев!

704 Дела Сардийской общины несовершенны перед Богом. Поэтому надлежит покаяться, иначе Он найдет на нее, как тать, и она не узнает, «в который час найду на тебя», — не очень-то доброжелательное предупреждение.

705 В Филадельфии порицать нечего. А вот Лаодикию, из-за ее «теплоты», Он «извергнет» из уст своих. Она тоже должна покаяться. Объяснение вполне характерное: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю». Понятно, почему некоторые не слишком стремятся к такой «любви».

706 Пять из семи общин получают скверную оценку. Этот апокалиптический «Христос» ведет себя, скорее, как какой-нибудь придирчивый и деспотичный «босс», — точь-в-точь «тень» епископа, проповедующего о любви.

707 Как бы для подтверждения сказанного далее следует видение Бога в духе Иезекииля. Однако Тот, Кто восседает на престоле, не очень-то похож на человека, а «видом был подобен камню яспису и сардису». Перед ним — «море стеклянное, подобное кристаллу». Вокруг престола — четверо «животных» (ζῶα, animalia), повсюду, спереди и сзади, снаружи и изнутри, исполненных очей. Символика Иезекииля странным образом меняется: Божество отличают камень, стекло, кристалл — мертвые и застывшие материалы, порождения неорганического царства. Невольно приходят на ум предвосхищения последующих эпох, когда таинственный «человек», Homo altus (человек высокий), именовался λίθος οὐ λίθος (камень-некамань), а в море бессознательного[727] сверкали искры множества «глаз». Тут же отчасти проступает Иоаннова психология, сохранившая толику потусторонности, что была свойственна внехристианскому космосу.

708 Затем следует раскрытие книги с семью печатями: делает это Агнец, который отринул человеческие черты «Ветхого днями» и предстал в сугубо териоморфной, монстроподобной форме, будучи одним из множества рогатых зверей Откровения. У него семь глаз и семь рогов, то есть он похож не на агнца, а на овна, и вообще, похоже, выглядит довольно скверно. Хотя его описывают в виде «как бы закланного», но впредь он ведет себя отнюдь не как невинная жертва, действует очень решительно. Сняв первые четыре печати, он выпускает четверых зловещих апокалиптических всадников. При снятии пятой печати раздается вопль мучеников о мщении («Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?»). Шестая печать влечет космическую катастрофу, и все скрывается «от гнева Агнца… ибо пришел великий день гнева Его…» Кроткого Агнца, безропотно идущего на убой, уже не узнать, зато мы видим воинственного и норовистого овна, чья ярость наконец-то получает возможность выплеснуться. В этом я усматриваю не столько метафизическое таинство, сколько, прежде всего, прорыв давно накипевших негативных эмоций, что часто случается у людей, которые стремятся к совершенству. Следует предположить без опаски ошибиться, что автор посланий Иоанна изо всех сил старался делать то, о чем проповедовал единоверцам. Для этой цели ему пришлось исключить все негативные эмоции, а благодаря спасительному недостатку саморефлексии он способен о них забыть. При этом, исчезнув с образной поверхности сознания, они продолжают умножаться под нею и со временем вызывают к жизни буйно разросшуюся паутину горьких сожалений и мстительности, а последние вдруг прорываются в сознание в виде откровения. Отсюда развивается та ужасающая картина, что находится в вопиющем противоречии со всеми представлениями о христианском смирении, негневливости, любви к ближнему и к недругам, о любящем Отце небесном и спасающем людей Сыне и Избавителе. Настоящая оргия ненависти, гнева, мести и слепого разрушения, ненасытно порождающая фантастические образы, буквально затапливает кровью и огнем мир, который и спасать-то стоило, по-видимому, лишь ради восстановления исходного состояния невинности и любовной общности с Богом.

709 Снятие седьмой печати, разумеется, оборачивается новой волной несчастий, угрожающих исчерпать даже нездоровую фантазию Иоанна. В довершение всего он еще обязан проглотить книжку, чтобы «пророчествовать» дальше.

710 После того как седьмой ангел наконец вострубил, на небесах, по разрушении Иерусалима, является жена, облеченная в солнце, под ногами у нее луна, а на голове — венец из двенадцати звезд. Она на сносях и кричит от болей, а перед нею стоит красный дракон, готовый пожрать младенца.

711 Это видение принципиально отличается. От предыдущих картин оставалось впечатление, что они подверглись последующей обработке, куски переставлялись и приукрашивались, а здесь возникает ощущение, будто перед нами текст в изначальном виде, не преследующий никакую воспитательную цель. Видение предваряется разверзанием храма на небесах и явлением ковчега завета[728]. Быть может, это пролог к нисхождению небесной невесты — Иерусалима, аналога Софии, поскольку речь идет о случае небесной hierios gamos, иерогамии, плодом которой будет божественный младенец. Ему грозит участь Аполлона, сына Лето, которую также преследовал дракон[729]. Тут нужно ненадолго задержаться на фигуре матери. Это «жена, облеченная в солнце». Следует обратить внимание на упрощенное обозначение «жена» — это женщина вообще, а не богиня или вечная дева, зачавшая непорочно. Не видно никаких обстоятельств, которые лишали бы ее полной женственности, за исключением, разве что, приданных ей космически-природных атрибутов, которые выдают anima mundi, (мировую душу) равноценную космическому прачеловеку. Она — женский вариант первочеловека, аналог мужского первоначала, и сюда отлично подходит мотив языческой Лето, ибо в греческой мифологии матриархальное и патриархальное еще смешаны друг с другом в равной степени. Вверху — звезды, внизу — луна, посередине — солнце, восходящий Гор и закатный Осирис[730], окруженные материнской ночью, οὐρανὸς ἂνω, οὐρανὸς κάτω (небо вверху — небо внизу[731]); этот символ раскрывает всю тайну «жены»: в ее темноте содержится солнце «мужского» сознания, младенцем выходящее из моря ночи бессознательного и старцем погружающееся в него снова. Она сопрягает темное со светлым, выражает иерогамию противоположностей и примиряет природу и дух.

712 Сын, плод этой небесной свадьбы, неизбежно будет complexio oppositorum (сочетанием противоположностей), объединяющим символом и целостностью жизни. Бессознательное Иоанна — разумеется, не без причины — заимствует тут из греческой мифологии, чтобы передать своеобразное эсхатологическое переживание: ведь оно не должно ассоциироваться с рождением младенца Христа, которое состоялось при совсем других обстоятельствах и очень давно. Пускай новорожденный младенец, явно в подражание «гневному» Агнцу, то есть апокалиптическому Христу, характеризуется в качестве дубликата последнего, а именно в качестве того, кому «надлежит пасти все народы жезлом железным». Тем самым он поглощается преобладающими чувствами ненависти и мщения, и все выглядит так, будто он станет продолжать суд в отдаленном будущем, что вовсе не требуется. Это бесполезно потому, ибо Агнец уже обрел соответствующие полномочия и в ходе откровения доводит выполнение своей задачи до конца, причем новорожденному младенцу не открывается возможности для собственных действий. Он больше не появляется в тексте. Я склонен полагать, что это описание сына мщения не было явной интерполяцией, но пришло к автору как некий расхожий образ и одновременно как естественное толкование. Это тем более возможно, что в то время данный промежуточный эпизод вряд ли можно было понять как-либо иначе, хотя приведенная интерпретация полностью лишена смысла. Как я уже отмечал, сцена с женой, облеченной в солнце, предстает чужеродным телом в череде видений. Поэтому допустимо предположить, что уже автор Откровения — а если не он, то сбитый с толку переписчик — ощущал потребность как-то истолковать эту очевидную параллель Христу или привести ее в соответствие остальному тексту. Это было легко осуществить посредством расхожего образа пастыря с железным жезлом. Не вижу иных причин для такой ассоциации.

713 Младенец возносится к Богу, своему явному Отцу, а мать скрывается в пустыню, что, очевидно, должно указывать на некий латентный (в течение неопределенного времени) образ, которому только предстоит проявиться. Прототипом тут могла служить история Агари. Относительное сходство этой истории с легендой о рождении Христа явно должно означать лишь то, что очередное рождение аналогично предыдущему, и способ, по-видимому, тот же, наряду с упомянутой ранее интронизацией Агнца во всем ее метафизическом великолепии, а это событие, к слову, должно было состояться уже очень давно, во время вознесения. Сходно изображается дракон, то есть дьявол, которого сбрасывают на землю, хотя Христос наблюдал низвержение Сатаны, опять-таки, много ранее. Такое странное повторение или удвоение событий, характерных для жизни Христа, дает повод предположить, что второго, последнего мессию следует ожидать в конце времен. При этом подразумевается не возвращение самого Христа, ведь нам сказано, что он пришел бы «на облаке небесном», а не родился бы вторично — и уж точно не от сочетания солнца и луны. Эпифания конца времен соответствует, скорее, содержанию 1-й и 19-й (стих 11 и далее) глав Откровения. Тот факт, что Иоанн, изображая рождение, опирался на миф об Аполлоне и Лето, указывает, что, в противоположность христианской традиции, речь идет о продукте бессознательного[732]. В бессознательном содержится все то, что отвергается сознанием, и чем более христианским является сознание, тем более язычески ведет себя бессознательное, особенно когда в отвергнутом язычестве остаются жизнеспособные ценности — когда вместе с водой выплескивают и ребенка, как очень часто и происходит. Бессознательное не изолирует и не дифференцирует свои объекты, как это делает сознание. Оно не мыслит абстрактно или отстраненно от субъекта: личность экстатика и визионера всегда включена в происходящее и втягивается в него. В данном случае сам Иоанн оказывается тем, чья бессознательная личность в общих чертах отождествляется с Христом: он родится подобно Христу и для выполнения такого же предназначения. Иоанн столь полно погружен в архетип божественного сына, что бессознательной частью своего существа воспринимает его проявления — иными словами, зрит возрождение божества в бессознательном (отчасти языческом), неотличимом от Иоанновой самости, причем «божественное дитя», равно как и Христос, выступает символом того и другого. Сознательно Иоанн, безусловно, был далек от того, чтобы усматривать в Христе символ. Для верующего христианина Иисус представляет собой все что угодно, только не символ, не выражение чего-то непознаваемого или, может быть, еще не познанного. Тем не менее он символичен по самой природе вещей. Христос не произвел бы на верующих в него никакого впечатления, не будь он одновременно выражением того, что жило и действовало в их бессознательном. Само христианство не распространилось бы по античному миру с такой поразительной быстротой, не соответствуй совокупности его представлений аналогичная психическая предрасположенность. Этот факт дает возможность, помимо прочего, сказать, что не только верующий в Христа содержится в Нем, но и Христос обитает в верующем в качестве богоподобного, совершенного человека, Adam secundus. С точки зрения психологии тут присутствует то же отношение, какое известно индийской мысли применительно к связи между Пурушей — Атманом и человеческим «Я»-сознанием. Это доминирование «совершенного» (τέλειος), целостного человека, тотальность психики, а значит, и тотальность сознания и бессознательного, господствующая над «Я», которое отражает лишь сознание и его содержания и не ведает о бессознательном, хотя во многих отношениях от него зависит и очень часто в решающие мгновения им определяется. Это отношение самости к «Я» воспроизводится в отношении Христа к человеку. Отсюда и проистекают несомненные аналогии между некоторыми индийскими и христианскими представлениями, давшие повод для предположения об индийских влияниях на христианство.

714 Этот параллелизм, до тех пор скрытый внутри психики Иоанна, прорывается в сознание в форме видения. Подлинность такого прорыва доказывается совершенно немыслимым для христианина той поры использованием материала языческой мифологии, причем прослеживаются даже астрологические заимствования. Этим можно объяснить чисто языческое замечание: «…земля помогла жене». Тогдашнее сознание было заполнено исключительно христианскими представлениями, но все же древние и современные языческие содержания были совсем близко, о чем напоминает, например, история Перпетуи[733]. Иудео-христианин — а таким, видимо, и был автор Откровения — также отталкивался в своем мышлении от космической Софии, на которую несколько раз ссылается Иоанн. Нетрудно усмотреть в ней мать божественного младенца[734], ведь она — явно небесная жена, богиня или спутница Бога. София подходит под это определение, равно как и вознесшаяся Мария. Будь наше видение сном современного человека, следовало бы немедля истолковать рождение этого божественного младенца как осознавание самости. В случае Иоанна религиозная установка сознания вызвала принятие образа Христа в материал бессознательного, оживила архетип божественной девы-матери и рождения ее сына-возлюбленного — и обернулась столкновением с христианским сознанием. Тем самым Иоанн оказался втянутым в божественные события лично.

715 Его образ Христа, омраченный негативными эмоциями, превратился в фигуру жестокого мстителя, который со Спасителем уже не имеет, собственно, совершенно ничего общего. Не осталось и уверенности в том, что в конечном счете у этого Христа будет больше от человека Иоанна с его восполняющей тенью, чем от божественного Спасителя, в котором, поскольку он есть lumen de lumine (светоч светочей), напрочь отсутствует тьма. На такое подозрение мог бы навести уже гротескный парадокс «гневного» Агнца. При любом взгляде мститель и судия в свете Евангелия любви был и всегда будет темной фигурой. Можно даже предположить, что в этом и заключается причина, побудившая Иоанна сблизить новорожденного младенца с фигурой мстителя и тем самым затушевать его мифологический характер прелестного и любимого божественного юноши, знакомый нам по образам Таммуза, Адониса или Бальдра. Обворожительная внешняя красота божественного малыша составляет одну из тех ценностей античного мира, которых очевидно недостает христианству и в особенности тусклому мирозданию Откровения: неописуемого блеска весеннего утра, заставляющего землю зеленеть и цвести после мертвенного оцепенения зимы, а сердце человеческое — веселиться и веровать в любящего и благого Бога.

716 Будучи целостностью, самость по определению всегда является complexio oppositorum, а ее проявления бывают тем мрачнее и грознее, чем ревностнее сознание стремится к своей световой природе, притязая тем самым на моральный авторитет. Нечто подобное можно предположить и относительно Иоанна, который был пастырем своей паствы, а также подверженным заблуждениям человеком. Будь Апокалипсис, так сказать, личным предприятием Иоанна и потому просто-напросто прорывом его личной озлобленности, то образ гневливого Агнца целиком бы удовлетворял эту потребность. Rebus sic stantibus (Тем самым) новорожденный младенец должен был бы обладать выраженной позитивной стороной, поскольку, в согласии со своей символической природой, он восполнял бы собой страшные разрушения, причиненные прорывом долго подавляемых страстей; ведь он был плодом coniunctio oppositorum (слияния противоположностей), слияния миров солнечного дня и лунной ночи. Он выступал бы посредником между Иоанном, преисполненным любви, и Иоанном, горящим жаждой мщения, а тем самым сделался бы благим Спасителем, восстанавливающим равновесие. Однако Иоанн, похоже, не заметил этой позитивной стороны, иначе он не поставил бы рядом это дитя и Христа-мстителя.

717 Впрочем, дело не в личных проблемах Иоанна. Речь идет не о личностном бессознательном и не об эмоциональном прорыве, а о видениях, поднявшихся из более глубокой и обширной пучины, то есть из коллективного бессознательного. Озабоченность Иоанна слишком часто выражается в коллективных, архетипических формах, чтобы сводить ее к чисто личностной ситуации. Поступать так было бы не только слишком легкомысленно, но и неверно — и в практическом, и в теоретическом отношениях. Иоанн как христианин был одержим коллективным, архетипическим событием и потому требовал именно такого же объяснения, прежде всего и в первую очередь. Разумеется, у него была и своя личная психология, в которую мы даже немного заглянули, поскольку сочли авторов посланий и Откровения одним и тем же человеком. У нас достаточно доказательств того, что Imitatio Christi (подражание Христу) вызывает к жизни в бессознательном соответствующую тень. Тот факт, что у Иоанна вообще были видения, сам служит неопровержимым свидетельством крайней напряженности во взаимоотношениях между сознанием и бессознательным. Если он действительно тот же человек, что и автор посланий, то, составляя свое Откровение, он должен был находиться уже в преклонном возрасте. In confinio mortis (На рубеже кончины) и на закате долгой, богатой внутренним содержанием жизни часто бывает так, что взгляду открываются непривычные просторы. Человек, с которым это случается, живет впредь вне будничных интересов и особенностей личных отношений; он направляет свой взор поверх хода времени, в вековое движение идей. Взгляд Иоанна проникает в отдаленное будущее христианской эпохи и в темные глубины тех сил, противовесом которых выступает христианство. Внезапно прорывается на поверхность буря времен, предчувствие чудовищной энантиодромии, которую он не в состоянии понять иначе, чем как окончательное уничтожение тьмы, не объявшей свет, что воссиял в Христе. Но он не замечает, что сила разрушения и мести — сама тьма, от которой отделился вочеловечившийся Бог. Поэтому он и не смог понять, что означает дитя солнца и луны, доступное его разумению лишь как очередная фигура мстителя. Страсть, прорывающаяся в его тексте, нисколько не выдает ни утомленности, ни безразличия преклонного возраста; она беспредельно сильнее личной горькой озлобленности. Эта страсть — сам Дух Божий, проницающий бренные покровы и вновь требующий от человека страха перед непостижимым божеством.

14

718 Поток негативных эмоций кажется неисчерпаемым, а недобрые дела продолжают твориться. Из моря выходят «рогатые» (наделенные могуществом) чудовища, очередные исчадия глубин. Перед таким обилием мрака и разрушения сознание перепуганного человека объяснимо принимается искать какую-нибудь спасительную гору, островок покоя и безопасности. Так что Иоанн вполне уместно вставляет в видение Агнца на горе Сион (гл. 14), где толпятся избранные и спасенные числом 144 тысячи человек[735]. Это παρθενοί, девственники, «те, которые не осквернились с женами». Эти люди, следуя по стопам умирающего юным сына божьего, никогда фактически не были полноценными людьми: они добровольно отказались от человеческой участи и уклонились от продолжения земного бытия[736]. Прими все на свете подобную точку зрения, то всего за несколько десятилетий род человеческий исчез бы с лица земли. Но таких избранных относительно немного. Иоанн верует в высший авторитет и предопределение (это откровенный пессимизм с его стороны). Как говаривал гетевский Мефистофель,

Я отрицаю все — и в этом суть моя, Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться, Годна вся эта дрянь, что на земле живет.

719 Виды на будущее, хотя бы отчасти утешительные, тотчас опровергаются бдительными ангелами. Первый возвещает Вечное Евангелие, квинтэссенция которого выражается призывом: «Бойтесь Бога!». О любви Божьей уже никто не возвещает — лишь пугают чем-то ужасным[737].

72 °Cын человеческий держит в руке острый серп, и помощник-ангел тоже берется за серп[738]. Вертоградный урожай оборачивается невиданной кровавой баней: «…и потекла кровь из точила [в котором были раздавлены люди. — Ред.] даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий».

721 Из небесного храма выходят семь ангелов с семью же чашами гнева, которые должны быть вылиты на землю. Главным событием предстает сокрушение великой блудницы — Вавилона, противника небесного Иерусалима. Вавилон есть хтоническое соответствие жены, облеченной в солнце, Софии, причем, что естественно, с противоположным моральным знаком. Избранные преображаются в «дев» в честь великой матери Софии, в бессознательном, в виде компенсации, возникают фантастические сцены мерзкого блуда. Поэтому уничтожение Вавилона обозначает не только искоренение блуда, но и упразднение радости жизни вообще, как явствует из следующего стиха (Откр. 18:22–23):

И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет… и свет светильника уже не появится в тебе; и голоса жениха и невесты не будет уже слышно в тебе…

722 Раз нам выпало жить в конце христианской эпохи, эры Рыб, то невозможно не принимать в расчет роковую судьбу, постигшую наше современное искусство.

723 Символы наподобие Иерусалима, Вавилона и так далее всегда оказываются чрезмерно детерминированными, в их значениях присутствует множество содержаний, допускающих, следовательно, разнообразные истолкования. Меня интересуют лишь психологические интерпретации, а возможные связи с историческими событиями я обсуждать не намерен.

724 Угасание красоты и радости жизни, неописуемые мучения сотворенного мира, некогда вышедшего из-под рук расточительного Творца, — это способно вселить в чувствительную душу глубочайшее уныние. Но Иоанн восклицает: «Веселись о сем, небо и святые Апостолы и пророки; ибо совершил Бог суд над ним [Вавилоном. — Ред.]»[739]; тут видно, насколько далеко заходят мстительность и жажда разрушения и что означает выражение «жало в плоти»[740].

725 Христос как предводитель воинства ангелов и есть тот, кто «топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя». Его одеяние «обагрено кровью». Он едет верхом на белом коне[741], а мечом, исходящим из своих уст, поражает «зверя», а с ним и «лжепророка» — быть может, собственное или Иоанново темное отражение, или тень. Сатана заключается в бездну на тысячу лет, именно на такой срок воцаряется Христос. «После же сего ему [Сатане. — Ред.] должно быть освобожденным на малое время». Тысяча лет по исчислениям астрологов равна первой половине эры Рыб. Освобождение Сатаны по истечении указанного срока соответствует (другую причину вообразить попросту невозможно) энантиодромии христианской эпохи, правлению Антихриста, чье пришествие могло быть предсказано астрологическими способами оснований. Далее, по завершении какого-то, точно не определенного срока, дьявол будет навсегда низвержен в огненное озеро (но не уничтожен целиком, как у Еноха), и все первоначальное творение исчезнет.

726 Теперь может состояться объявленный заранее священный брак, иерогамия Агнца с «женой Его». Невестой выступает сошедший с небес Новый Иерусалим. «Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному». Город имеет форму квадрата и сделан из подобного стеклу золота, как и улицы. Сам Бог и Агнец суть его храм и источник непрерывного сияния. Ночи больше нет, ничто нечистое не способно проникнуть в город. (Тем как бы гасится еще не совсем угасшее сомнение!) От Божьего престола течет вода жизни, а рядом высятся деревья жизни, что указывает на рай и плероматическое предсуществование.

727 Это заключительное видение, обычно принимаемое за выражение отношения Христа к церкви, обладает значением «объединяющего символа» и потому отражает совершенство и целостность; отсюда четвертичность, в образе города проявляемая в форме квадрата, в образе рая — в виде четырех потоков, у Христа в четверых евангелистах, а у Бога — в четырех существах. Круг обозначает небесный окоем и всеобъемлющую природу (пневматического) божества, а квадрат соотносится с землей[742]. Небо олицетворяет мужское, а земля — женское начало. Поэтому престол Бога расположен в небесах, а Мудрость обитает на земле, как она сама и говорит об этом в книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Он дал мне также покой в возлюбленном городе, и в Иерусалиме — власть моя». Она — «матерь возвышенной любви», а Иоанн, рисуя Иерусалим невестой, следует, должно быть, образцу Иисуса Сираха. Этот город — София, которая до всякого времени была у Бога, а в конце времен вновь будет связана с ним священным браком. Как женское начало София совпадает с землей, из которой, по словам одного отца церкви, произошел Христос[743], а потому (у Иезекииля) она тождественна четвертичности богоявления, четырем животным. София означает саморефлексию Бога, тогда как четверо серафимов представляют его сознание с присущими тому четырьмя функциональными проявлениями. На это указывает и множество глядящих очей, что украшают ободья четырех животных. Налицо четверичный синтез бессознательных светимостей, соответствующий tetrameria lapis philosophorum (четверному философскому камню), о котором заставляет вспомнить описание небесного града: все искрится драгоценными камнями, хрусталем и стеклом — в полном соответствии видению Иезекииля. Как священный брак соединяет Яхве и Софию (в каббале — Шехину[744]), тем восстанавливая изначальное плероматическое состояние, так и параллельное описание Бога и града указывает на их общую природу: они от века едины, это некое гермафродитическое прасущество, архетип величайшей универсальности.

728 Такой исход, без сомнения, означает окончательное разрешение жуткого конфликта бытия. Впрочем, он сулит не примирение противоположностей, а окончательный их разрыв, а люди, которым суждено, смогут спастись посредством отождествления со светлой, пневматической стороной Бога. Непременным же условием спасения, по-видимому, будет отказ от продолжения рода и от половой жизни вообще.

15

729 Содержание Откровения, с одной стороны, столь личностно, а с другой — столь архетипично и коллективно, что необходимо учитывать обе эти характеристики. Интерес нашей эпохи, конечно же, вызывает уже сама личность Иоанна. Как отмечалось ранее, вовсе не исключено, что автор посланий Иоанна является и автором Откровения. Психологические выводы свидетельствуют в пользу такого предположения. Откровение переживалось ранними христианами, и одному из них, похоже, пришлось, как главе общины, вести образцовую жизнь и предъявлять остальным пример христианской добродетели — истинную веру, смирение, терпение, жертвенность, бескорыстную любовь и отречение от всех мирских наслаждений. Этого было бы более чем достаточно даже для самых ревностных приверженцев. Раздражительность, дурное настроение и эмоциональные взрывы — классические симптомы хронической добродетельности[745]. Пожалуй, наиболее полное представление о христианской установке Иоанна дают его собственные слова:

«Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь… В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши. Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга… И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем… В любви нет страха… Боящийся несовершенен в любви… Кто говорит: „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец… И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего».

730 Но кто тогда ненавидит николаитов? Кто столь мстителен, что хочет даже повергнуть Иезавель на одр, а ее детей предать смерти? Кто не может насытиться кровожадными фантазиями? Будем, впрочем, психологически точны: не сознание Иоанна измысливает все это, мщение приходит к нему через непроизвольное «откровение»; фантазии нападают на него нежданно и стремительно, настолько яростно, что их сила, как было сказано, превосходит все, чего в нормальном случае можно ожидать от компенсации при несколько однобокой установке сознания.

731 Мне довелось изучить немало компенсирующих сновидений у верующих христиан, которые обманывались насчет собственного душевного состояния и воображали, будто находятся в ином расположении духа, чем было в действительности. Но я не видел ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало суровый исход столкновения противоположностей у Иоанна. Со стороны кажется, что мы имеем дело с тяжелым расстройством. Правда, Иоанн не дает поводов для постановки подобного диагноза: Откровение недостаточно путано и выглядит слишком последовательным, оно не слишком субъективно, пусть и довольно причудливо. Выраженные в тексте аффекты вполне соответствуют предмету повествования. Автор Откровения нисколько не походит на неуравновешенного психопата. Скорее, это истово верующий, но в остальных отношениях перед нами человек, обладающий упорядоченной психикой. Видимо, он подвержен субъективному восприятию Бога, и глубина такого восприятия сделала его уязвимым перед вторжением содержаний много более действенных, нежели любые личностные. Человек по-настоящему религиозный, к тому же от рождения наделенный способностью к необычайному расширению сознания, должен быть готов к подобному риску.

732 Смысл апокалиптических видений заключается не в том, чтобы обыкновенный человек Иоанн узнал, сколь густую тень отбрасывает светлая сторона его природы, а в том, чтобы очи провидца узрели Божью несоизмеримость: кто любит Бога, тот познает Бога. Можно сказать, что Иоанн, возлюбив Бога, изо всех сил старался полюбить и своих ближних. Так ему открылся «гносис», богопознание, и он, как Иов, увидел необузданную ярость Яхве. По сути, он пережил свое Евангелие любви односторонне, восполнив ужасы видения и осознав, что Бога можно любить — и нужно бояться.

733 Тем самым область зрения пророка простирается далеко за пределы первой половины христианской эпохи: он предвидит, что через тысячу лет наступит правление Антихриста, и это ясное указание на то, что Христос не возобладал окончательно. Иоанн выступил предшественником алхимиков и Якоба Беме; быть может, он ощущал личную вовлеченность в божественную драму, предрекая возможность рождения Бога в человеке, о чем впоследствии говорили алхимики, Майстер Экхарт и Ангелус Силезиус. Тем самым Иоанн предначертал ход всей эры Рыб с ее драматической энантиодромией и мрачным концом, который нам еще предстоит пережить и перед реальными, ничуть не преувеличивая, апокалиптическими перспективами которого трепещет человечество. Четверка жутких всадников, грозные звуки труб и проливаемые чаши гнева уже ждут своего часа: атомная бомба нависает над нами дамокловым мечом, а где-то за нею угадываются куда более печальные последствия химической воздушной войны, способные затмить даже жуткие картины Откровения. Luciferi vires accendit Aquarius acres («Водолей воспламеняет неукротимые силы Люцифера»)[746]. Кто всерьез осмелится утверждать, будто Иоанн неверно предвидел хотя бы некоторые события, непосредственно грозящие нашему миру в конце христианской эпохи? Ему было ведомо, что в божественной плероме всегда будет пылать тот огонь, в котором корчится Сатана. Бог имеет устрашающе двойственный вид: море милосердия схлестывается в нем с пылающим огненным озером, а свет любви изливается поверх темного жара, о котором сказано: «Ardet non lucet» («Горит, но не светит»). Вот вечное Евангелие (в отличие от Евангелия временного): Бога можно любить — и нужно бояться.

16

734 Книга Откровение, справедливо замыкающая Новый Завет, выходит за его пределы — в будущее, которое стоит в осязаемой близости, со всеми его апокалиптическими страхами. Опрометчивого решения, принятого каким-нибудь новым Геростратом[747], может оказаться достаточно для того, чтобы вызвать мировую катастрофу. Нить, на которой подвешена наша судьба, истончилась. Не природа, а «гений человечества» сплел для себя роковую бечеву, посредством которой он в любое мгновение может устроить себе гибель. Когда Иоанн говорит о «гневе Божьем», это всего лишь другой facon de parler (способ высказывания) для выражения того же самого.

735 Увы, мы лишены возможности узнать, каким образом Иоанн — если он, как я предполагаю, является и автором посланий — намеревался справиться с двойственностью Божества. Пожалуй, он, что вполне возможно, даже не обращал внимания на эту двойственность. Поистине удивительно, сколь мало люди размышляют о нуминозных объектах и каких усилий стоит такое размышление, если кто-то на него все-таки отваживается. Нуминозность объекта затрудняет мыслительное приближение к нему, ибо постоянно вмешивается наша аффективная сторона. Человек оказывается сразу на обеих сторонах, а достижение «полной объективности» здесь затруднено сильнее, чем где бы то ни было еще. При позитивных религиозных убеждениях, когда люди «веруют», сомнение переживается как нечто крайне неприятное и пугающее. По этой причине предпочитают вовсе не анализировать предмет веры. А если кто-то лишен религиозных воззрений, такой человек не спешит признаваться в ощущении неполноценности; зато он во всеуслышание похваляется просвещенностью — или, по крайней мере, дает понять, что за его агностицизмом стоит благородное свободомыслие. С этой точки зрения вряд ли возможно признать нуминозность религиозного объекта, однако она препятствует критическому мышлению: ведь, как ни досадно, может случиться так, что вера в просвещение или агностицизм будет подорвана. Оба упомянутых типа людей ощущают, сами того не ведая, шаткость своих доводов. Просвещение использует непригодное рационалистическое понятие истинности и ссылается, например, на то, что догматы вроде девственного рождения, богосыновства, воскрешения из мертвых, пресуществления и так далее попросту бессмысленны. Агностицизм же полагает, будто для человека невозможно обладать богопознанием или любым другим метафизическим познанием, и не замечает, что человек никогда сам не распоряжается метафизическими качествами, — наоборот, это они им завладевают. Оба типа людей одержимы разумом, который представляется верховным арбитром, не подлежащим суду. Кто таков этот «разум»? Почему он должен быть верховным? Разве нечто реальное и наделенное бытием не есть инстанция, превосходящая суждения разума? История человеческого духа дает тому множество доказательств? К сожалению, поборники «веры» применяют все те же ничтожные доводы, только в обратном порядке. Несомненным остается тот факт, что имеются метафизические высказывания, которые именно в силу своей нуминозности принимаются или оспариваются предельно эмоционально. Этот факт и выступает прочной эмпирической основой для суждений. В качестве психического феномена он объективно реален. Это же верно для всех без исключения, даже самых противоречивых утверждений, которые были или до сих пор остаются нуминозными. Следует учитывать впредь именно совокупность религиозных высказываний.

17

736 Вернемся к вопросу о принятии парадоксального представления о Боге, раскрываемого в тексте Откровения. Строго евангелическое христианство не нуждается в таком разбирательстве, оно в качестве основной доктрины отталкивается от понятия Бога, который, в противоположность Яхве, совпадает с высшим благом. Иная картина предстала бы взгляду, разумеется, в том случае, будь Иоанн посланий вынужден спорить с Иоанном Откровения. Темное содержание последнего текста в этом отношении вполне могло ускользнуть от сознания людей последующих эпох, поскольку нельзя было легкомысленно ставить под сомнение данное специфически христианское достижение. Человек нашего времени находится, конечно, в другой ситуации. Мы пережили нечто неслыханное и потрясающее, так что вопрос, можно ли сочетать все это с представлением о благом Божестве, приобрел жгучую остроту. Этот вопрос терзает уже не только богословов, им задается общечеловеческое религиозное сознание, и этот кошмар может или даже должен обсуждаться профанами в области теологии — вроде меня самого.

737 Выше я показал, какие, как мне кажется, необходимые выводы следует сделать, взглянув на эту традицию сквозь призму критического common sense (здравого смысла). Если ныне человек указанным образом непосредственно сталкивается с парадоксальным представлением о Боге — и, будучи верующим, ощущает весь размах предприятия, — то он оказывается в ситуации автора Откровения, который, надо полагать, был ревностным христианином. Его возможное тождество с Иоанном посланий раскрывает всю остроту противоречия. В каком отношении находится к Богу этот человек? Как он справляется с невыносимой противоречивостью в самой сути Божества? Мы ничего не знаем о решении, принятом его сознанием, но думаем, что сможем найти отправную точку для понимания — в видении рождающей младенца жены, облеченной в солнце.

738 Парадоксальность Бога разрывает на противоположности и человека, погружая в будто бы неразрешимый конфликт. А что происходит при подобном состоянии? Тут надо предоставить слово психологии, которая воплощает собой сумму наблюдений и знаний, извлеченных из эмпирического материала тяжких конфликтных историй. Например, известны конфликты долга, и никто не знает, как их разрешить. Сознанию ведомо одно: tertium non datur (третьего не дано)! Поэтому врач советует пациентам выжидать, пока бессознательное не выдаст сновидение, которое и предоставит некое иррациональное, непредвиденное и неожиданное «третье». Как показывает опыт, в сновидениях фактически всплывают на поверхность символы объединяющей природы. Среди них чаще всего встречаются мотив юного героя и фигура квадратуры круга, обозначающая соединение противоположностей. Тот, кто не имеет доступа к этим специфическим медицинским сведениям, может применять в качестве наглядного пособия сказки, а также (в особенности) труды алхимиков. Ведь главный предмет герметической философии — это coniunctio oppositorum (соединения противоположностей). «Дитя» этого союза именуется, с одной стороны, камнем (например, карбункул), а с другой — гомункулом либо filius sapientiae (сыном мудрости) или даже Homo altus (высшим человеком). Именно этот образ мы находим в Откровении: это сын жены, облеченной в солнце, история рождения которого есть парафраз рождения Христа — парафраз, многократно воспроизводимый алхимиками в различных видах. Они считали свой «камень» равнозначным Христу (причем, за одним исключением, без всякой связи с Откровением). Опять-таки, вне влияния алхимии, этот мотив в соответствующей форме и в соответствующих ситуациях появляется в сновидениях современного человека, неизменно подразумевая сочетания светлого и темного, словно нынешние люди не хуже алхимиков ощущают предчувствия Откровения применительно к будущему. Алхимики пытались найти ответ на вопрос почти тысячу семисот лет, и современный человек задается тем же вопросом. В каком-то смысле он, конечно, знает больше алхимиков, но в другом смысле осведомлен куда меньше. Современного человека занимает уже не превращение субстанций, как было с алхимиками, а насущное психологическое восприятие, так что в данных обстоятельствах право голоса психиатру принадлежит больше, нежели теологу, который связан по рукам и ногам своим архаическим способом выражения. Врач вынужден, нередко против своей воли, всматриваться из-за обилия неврозов в дела веры. Я и сам не без причины отважился на выводы о природе «высших представлений», определяющих наше моральное поведение, столь важное для повседневной жизни, лишь достигнув возраста семидесяти шести лет. Эти представления суть, в конечном счете, принципы, прямо или косвенно определяющие моральный выбор, от которого зависят блаженство и боль нашего существования. Все такого рода доминанты достигают предела в позитивном или негативном понятии Бога[748].

739 С тех пор как Иоанн Откровения впервые (быть может, бессознательно) пережил тот конфликт, в который прямиком ведет христианство, человечество обременено мыслью о том, что Бог возжелал — и по сей день желает — стать человеком. Наверное, поэтому Иоанн в откровении узрел второе рождение Сына матерью Софией посредством coniunctio oppo-sitorum, — рождение Бога предвосхищает появление filius sapientiae («сына мудрости»); это высшее проявление процесса индивидуации. Таково воздействие веры на христианина начальной эпохи — на человека, прожившего достаточно долгую и полную убежденности жизнь, сумевшего прозреть отдаленное будущее. Сочетание противоположностей возвещается в символике участи Христа, а именно в сцене распятия, где Он висит между разбойниками, из которых одному суждено попасть в рай, а другому очутиться в преисподней. Поскольку все предопределено, то с христианской точки зрения противоположность должна быть между Богом и человеком, причем последнему грозила опасность отождествления с темной стороной. Это обстоятельство, наряду с Божьей предестинацией, сильно повлияло на Иоанна: спасутся лишь немногие — избранные от века, а подавляющее большинство людей сгинет в последней катастрофе. Противоположность между Богом и человеком в христианских воззрениях восходила, по всей видимости, к представлениям о Яхве из тех времен, когда метафизическая проблема заключалась только в отношении Яхве к своему народу[749]. Страх перед Яхве был слишком велик для того, чтобы, несмотря на гносис Иова, кто-то отважился перенести эту антиномию внутрь самого божества. Если принять противоположность между Богом и человеком как данность, неизбежен volens nolens (по необходимости) христианский вывод: «Omne bonum a Deo, omne malum ab nomine» («Всякое благо от Бога, всякое зло от человека»); творение абсурдно противопоставляется Творцу, а человеку приписывается зло поистине космического или демонического размаха. Ужасающая мания разрушения, прорывающаяся в экстазе Иоанна, проливает свет на то, что происходит, когда человека противопоставляют Богу милосердия: он как бы берет на себя темную божественную сторону, которая у Иова занимает подобающее ей место. В обоих случаях человек отождествляется со злом: в первом он отворачивается от блага, а во втором стремится к совершенству, присущему его небесному Отцу.

740 Решение Яхве стать человеком символизирует тот процесс, который должен начаться, когда человек осознает, с каким образом Бога он оказался лицом к лицу. Бог действует из бессознательного самого человека, побуждает гармонизировать и сопрягать противоположные устремления, которые постоянно проникают в сознание со стороны бессознательного. Само бессознательное хочет одновременно того и другого — разделять и объединять. Когда оно нацеливается на второе, человек может рассчитывать на помощь метафизического заступника, что было ясно уже Иову. Бессознательное хочет прорваться в сознание и попасть под свет, но в то же время оно сдерживает себя, предпочитая оставаться бессознательным. То есть Бог хочет стать человеком, но не целиком. Конфликт внутри его природы столь силен, что вочеловечение может быть обеспечено лишь посредством искупительного самопожертвования на алтаре гневной и темной Божьей стороны.

741 Исходно Бог воплотил добро, чтобы тем самым создать, думается, как можно более прочную основу для последующего принятия другой стороны. Из обетования Параклета можно заключить, что Бог хочет стать человеком полностью, иными словами, сделаться вновь сотворенным и вновь рожденным в своем собственном темном творении — не избавленном от первородного греха. Иоанн Откровения оставил свидетельство непрерывных трудов Святого Духа как продолжателя вочеловечения. В тварного человека вселился темный Бог гнева и мести, ventus urens (восточный ветер). Быть может, этот Иоанн был любимым учеником, а в старости заглянул по наитию в будущее. Этот грозный прорыв внушил ему видение божественного младенца — грядущего утешителя, рожденного божественной спутницей, чей образ живет в каждом мужчине; этого младенца было суждено увидеть и Майстеру Экхарту, который знал, что Бог, сохраняя божественность, лишен блаженства и должен родиться в человеческой душе. Воплощение в Христе есть идеал, который поступательно передается творению Святым Духом.

742 Поскольку наш образ жизни вряд ли можно сравнить с образом жизни первохристианина Иоанна, то в наше время такой прорыв допустим не только для зла, но и для всякого блага, прежде всего для любви. Поэтому мы не можем ожидать от себя столь чистой устремленности к разрушению, схожей с Иоанновой. Я никогда не наблюдал в своей практике ничего подобного, исключая некоторые тяжелые психозы и криминальные расстройства. Благодаря духовной дифференциации вследствие Реформации, в особенности же благодаря развитию наук (изначально распространяемых падшими ангелами), мы уже приняли в себя изрядную толику тьмы, и сравнение с чистотой древних (и некоторых позднейших) святых было бы не в нашу пользу. Наша относительная чернота нам, разумеется, ни к чему. Да, она смягчает воздействие злых сил, но, с другой стороны, делает нас уязвимыми и относительно нестойкими к ним. Поэтому требуется больше света, доброты и моральной крепости, а негигиеническую черноту надлежит смыть, насколько это получится и насколько это вообще возможно, иначе мы не сумеем воспринять темного Бога, который возжелал стать человеком, и выстоять, не погибнув при этом. Необходимо пользоваться всеми христианскими добродетелями, заодно (ибо проблема выходит за рамки морали) с мудростью, которой алкал еще Иов. Но тогда она была сокрыта у Яхве, иными словами, пребывала в божественном забвении. Высший, совершенный (τέλειος) человек, зачатый «неизвестным» отцом и рожденный Мудростью, олицетворяет трансцендентную сознанию целостность, выступая в облике puer aeternus (вечного юнца) — «vultu mutabilis albus et ater»[750]. В этого мальчика предстоит превратиться Фаусту, расставшись со своей преувеличенной однобокостью, из-за которой он видел дьявола только вовне. Провидчески Христос вещает: «Если не будете, как дети…», ведь у детей противоположности естественным образом слиты; здесь имеется в виду тот мальчик, который порожден зрелостью мужского духа, а не бессознательное дитя, которое надо оставить позади. Кроме того, как уже говорилось, Христос намечал и принцип некоей морали для зла.

743 Чуждая и нежданная, как бы посторонняя, жена, облеченная в солнце, появляется вместе со своим младенцем в потоке апокалиптических видений. Она принадлежит иному, грядущему миру. Поэтому ее младенец, как иудейский Мессия, восхищается Богом, а матери долго придется скрываться в пустыне, где она будет питаться от Бога. В те дни людей непосредственно и насущно занимало вовсе не сочетание противоположностей (дело будущего), а воплощение света и добра, обуздание concupiscentia (плотского вожделения) и утверждение civitas Dei (града Божьего) в ожидании грядущего через тысячу лет пришествия Антихриста, который возвестит ужас конца времен, то есть эпифанию гневного и мстительного Бога. Агнец, преобразившийся в демонического овна, провозглашает новое Евангелие, Evangelium aeternum (вечное), основным содержанием которого, помимо любви к Богу, будет страх Божий. По этой причине Откровение, как классический процесс индивидуации, завершается символом священного брака — свадьбой Сына и Матери-невесты. Однако этот брак вершится на небесах, куда не ступит «ничто нечистое», то есть вне опустошенного мира. Свет вливается в свет. Это и есть программа христианской эпохи, которую нужно осуществить, чтобы Бог смог воплотиться в тварном человеке. Лишь в конце времен сбудется видение о жене, облеченной в солнце. Признавая эту истину, папа, побуждаемый к тому Святым Духом, возгласил догмат Assumptio Mariae (вознесения Марии), к вящему изумлению всех рационалистов: в небесном свадебном чертоге Мария с Сыном — как невеста и как София — с Божеством вступает в брачный союз[751].

744 Этот догмат своевременен во всех отношениях. В нем, во-первых, фигурально сбывается видение Иоанна[752]; во-вторых, подразумевается завершающая время свадьба Агнца; в-третьих, воспроизводится ветхозаветный анамнесис Софии. Эти три признака предвосхищают вочеловечение Бога: второе и третье — воплощение во Христе[753], тогда как первое — в тварном человеке.

18

745 Теперь все зависит от человека: чудовищная сила разрушения вложена в его руки, и вопрос только в том, сумеет ли он устоять перед искушением применить эту силу, усмирить ее духом любви и мудрости. Вряд ли он сможет сделать это самостоятельно. Ему нужен «заступник» в небесах, тот самый восхищенный к Богу мальчик, который приносит «утешение» и сделает целостным человека, до сих пор остававшегося фрагментарным. Что бы ни означала целостность человека, или самость, как таковая, эмпирически она есть спонтанно продуцируемый бессознательным образ жизненной цели, независимый от желаний или страхов сознательного ума. В этом образе представлена цель полного человека, реализация своей целостности и индивидуальности, по своей воле или против нее. Движителем этого процесса выступает влечение, которое заботится о том, чтобы все, присущее индивидуальной жизни, в нее входило, согласен ли с этим субъект или нет, осознает ли он то, что происходит, или нет. Разумеется, с точки зрения субъекта налицо большая разница между тем, знает ли он, что живет, понимает ли, что делает, и считает ли себя ответственным за то, что задумано или сделано. Что такое сознательность или ее отсутствие, исчерпывающим образом изложено в словах Христа: «Человек! Если ты знаешь, что делаешь, ты благословен, но, если не знаешь, ты проклят как преступивший закон»[754]. Перед судом природы и судьбы бессознательность никогда не признается оправданием, напротив, за нее полагаются суровые наказания — вот почему вся бессознательная природа тоскует по свету сознания, которому, тем не менее, так упорно сопротивляется.

746 Конечно, осознавание сокровенного и сохраняемого в тайне втягивает нас в неразрешимый конфликт; по крайней мере, так дело видится со стороны сознания. Однако символы, исходящие из бессознательного в сновидениях, указывают на столкновение противоположностей, тогда как образы цели представляют их счастливое соединение. Здесь мы находим эмпирически ощутимую помощь со стороны нашей бессознательной природы. А задача сознания состоит в том, чтобы понять эти намеки. Если этого не случается, процесс индивидуации все равно продолжается, вот только мы оказываемся его жертвами, и судьба тащит нас к той неустранимой цели, до которой мы добрались бы своим ходом, прилагая усилия и выказывая терпение, чтобы понять numina (нумены) на нашем пути. Отныне все зависит лишь от того, в состоянии ли человек взобраться на более высокий уровень нравственности, то есть более высокий уровень сознания, чтобы дорасти до сверхчеловеческой силы, которую вручили ему падшие ангелы. Однако самостоятельно он продвинуться дальше не сможет, пока не разберется досконально в собственной природе. К несчастью, здесь преобладает ужасающее невежество — и не менее ужасающее нежелание накапливать знания о своей сущности. Впрочем, и сегодня люди, от которых этого ждешь менее всего, порой проявляют поразительную догадливость и ощущают, что в психологическом отношении с человеком что-то должно произойти. К сожалению, слово «должно» указывает на отсутствие понимания; никто не ведает пути к цели. Можно, конечно, надеяться на незаслуженную милость Божию, если Всевышний услышит наши молитвы. Но Бог, который наши молитвы не слышит, тоже хочет стать человеком, и для того он — через Святого Духа — избирает тварного человека с его темнотой — естественного человека, запятнанного первородным грехом; это человек обучен падшими ангелами божественным наукам и искусствам. Вполне подходит человек виновный, которого и назначают сосудом для поступательного воплощения, в отличие от человека безгрешного, что чурается мира вокруг и не приносит дани жизни: в таком человеке темный Бог не найдет себе места.

747 С составления книги Откровение стало вновь известно, что Бога нужно не только любить, но и бояться. Он наполняет нас добром и злом, иначе его не потребовалось бы бояться; поскольку же он хочет стать человеком, его антиномии должны разрешаться в человеке. Для человека это означает новую ответственность. Теперь уже не выйдет отговариваться незначительностью и ничтожеством: темный Бог передал ему атомную бомбу и химические боевые вещества, заодно наделив властью изливать апокалиптические чаши гнева на ближних. При таком почти божественном могуществе более нельзя оставаться слепым и бессознательным. Человек обязан изучить природу Бога и суть метафизических процессов, дабы понять себя и тем самым познать Бога.

19

748 Провозглашение нового догмата само по себе уже повод для исследования сокровенных глубин психического. Любопытно отметить, что среди обилия статей, посвященных этому событию как в католической, так и в протестантской прессе, не нашлось, насколько мне известно, ни одной, в которой обращалось бы должное внимание на важнейший вопрос — а именно, на общественное движение в поддержку догмата и на психологические потребности масс. По большей части авторы статей довольствовались учеными историко-догматическими рассуждениями, которые не имели ничего общего с живым религиозным процессом. Впрочем, всякий, кто на протяжении последних десятилетий внимательно следил за многочисленными и все учащавшимися явлениями Богоматери и принимал в расчет их психологическое значение, наверняка понимал, что, собственно, происходит. Пищу для раздумий дает и тот примечательный факт, что среди тех, кого посещали видения, было множество детей, — ведь в подобных случаях всегда проявляется коллективное бессознательное. Кстати, и самому папе, по слухам, было несколько видений Божьей Матери — в связи с упомянутой декларацией. Вполне обоснованно заключить, что массы давно тосковали по Заступнице и Посреднице, которой суждено занять достойное место при Святой Троице и сделаться принятой «при небесном дворе Царицей небесной и Невестой». Добрую тысячу лет люди верили, что Богоматерь там и пребывает, а о том, что София была с Богом еще до творения мира, известно из Ветхого Завета. О желании божества вочеловечиться посредством рождения от человеческой матери мы знаем из древнеегипетской теологии с ее обожествлением фараонов, и уже в доисторические времена признавалось, что божественное прасущество объединяет в себе мужское и женское начала. Но во времени истина такого рода сбывается лишь тогда, когда торжественно провозглашается или открывается заново. Для наших дней имеет большое психологическое значение, что в 1950 году небесная Невеста соединилась с Женихом[755]. При оценке этого события, конечно, должны учитываться не только доводы папской буллы, но и предвоображение бракосочетания в апокалиптической свадьбе Агнца и в ветхозаветном анамнесисе Софии. Бракосочетание в свадебном чертоге знаменует священный брак, а этот брак, в свою очередь, есть шаг к воплощению, к рождению того Спасителя, который с античности считается filius solis et lunae, filius sapientiae (сыном солнца и луны, сыном мудрости) и подобием Христа. Когда же в массах возникает стремление к возвышению Богоматери, оно поступательно истолковывается как желание узреть рождение Спасителя, Утешителя, mediator pacem faciens inter inimicos[756]. В плероме он всегда предстает уже родившимся, но его рождение во времени может состояться лишь благодаря тому, что будет воспринято, познано и объявлено (declaratur) людьми.

749 Мотив и содержание народного движения, причастного папскому решению о торжественном объявлении нового догмата, состоят не в новом рождении Бога, а в продолженном его воплощении, начавшемся с Христа. Для этого догмата недостаточно историко-критических обоснований, каковые плачевным образом бьют мимо цели, как и ничем не подкрепленные опасения английских архиепископов: во-первых, установление догмата не добавило ничего принципиально нового к католической идеологии, которой больше тысячи лет; во-вторых, непонимание того, что Бог извечно желает вочеловечиться и непрерывно воплощается во времени при посредстве Святого Духа, крайне опасно и должно расцениваться как доказательство того, что точка зрения протестантизма, проявляющаяся в таких объяснениях, ошибочна, поскольку не улавливает знамений времени и не принимает во внимание продолженное воздействие Святого Духа. Протестантизм явно утратил связь с мощными архетипическими процессами индивидуальной и массовой психики и с теми символами[757], которые должны компенсировать поистине апокалиптическую ситуацию современного мира. Похоже, он сделался добычей рационалистического историзма и лишился понимания Святого Духа, творящего в сокровенных глубинах души. Потому-то он не может ни понять, ни признать, что божественная драма раскрывается в поступательном откровении.

750 Это обстоятельство и побудило меня, профана в богословии, взяться за перо и изложить свое понимание указанной непростой темы. Я опираюсь на психологический опыт, приобретенный на долгом жизненном пути. Душу я вовсе не принижаю ни в каком отношении и, уж конечно, не воображаю, будто событие психической жизни может раствориться в воздухе, получив объяснение. Такой психологизм воспроизводит первобытное магическое мышление, носитель которого верит, что сумеет расколдовать и тем упразднить действительность психики — по сути, вторя гетевскому Проктофантасмисту:

Вы здесь еще? Нет, вынести — нет сил! Исчезните! Ведь я же разъяснил[758].

751 Будет серьезным заблуждением приписывать мне такую поистине младенческую точку зрения. Однако меня так часто спрашивали, верую ли я в существование Бога, что я в какой-то мере опасаюсь, как бы общественное мнение все-таки не сочло меня «психологистом», вопреки моим убеждениям. Как раз то обстоятельство, что люди преимущественно игнорируют или не желают понять мою точку зрения, и заставляет меня считать психику реально существующей. Если верить в сугубо физические факты, поневоле придешь к выводу, что либо сам уран, либо лабораторное оборудование без участия людей самостоятельно собрали атомную бомбу. Это столь же абсурдно, как и предположение о том, что ответственность за случившееся несет некая нереальная психика. Бог есть безусловно психический, а не физический факт, он проявляется лишь психически, но отнюдь не физически. Точно так же эти люди не в состоянии признать, что психология религии делится на две области, которые нужно четко различать: это, во-первых, психология религиозного человека и, во-вторых, психология самой религии, психология религиозных содержаний.

752 Познания в области религиозных содержаний главным образом и внушили мне смелость вступить в дискуссию по религиозным вопросам, в частности, в спор о догмате вознесения, который, кстати говоря, я считаю важнейшим религиозным событием со времен Реформации. Для непсихологического мышления petra scandali (камнем преткновения) является достоверность столь неправдоподобного утверждения, как телесное вознесение на небо Девы Марии. Но для мышления психологического папский способ доказательства совершенно понятен, поскольку он опирается, во-первых, на непременные предвоображения и, во-вторых, на более чем тысячелетнюю свидетельскую традицию. А потому материальных свидетельств в пользу существования этого психического явления хватает с избытком. Не так уж важно, что действительным объявляется факт, невозможный физически, ибо все религиозные высказывания подразумевают физическую невозможность. Будь иначе, они, как уже говорилось, относились бы к области естествознания. Однако все они на самом деле рассматривают действительность психики, а вовсе не природы. В особенности для протестантов выглядит неприемлемым бесконечное сближение Deipara (Богородицы) с Божеством, угрожающее верховенству Христа, к которому протестантизм накрепко привязался — и при этом не отдает себе отчета в том, что протестантская гимнология полна упоминаний о «небесном Женихе», внезапно лишившемся ныне равной себе пары. Или, может быть, этот «Жених» сегодня воспринимается, в духе «психологизма», как простая метафора?

753 Состоятельность папской декларации видится непревзойденной, этот документ оставляет за протестантизмом odium (здесь: дух) чисто мужской религии, лишенной метафизического образа женщины, подобно тому как был его лишен митраизм, которому это предубеждение дорого обошлось[759]. Протестантизм не уделил достаточно внимания тем знамениям времени, что указывали на женское равноправие. А ведь именно такое равноправие связано метафизически с фигурой «божественной» жены, Невесты Христовой. Личность Христа невозможно подменить никакой организацией, а Невесту невозможно подменить никакой церковью. Женское начало требует столь же личностного представительства, как и мужское.

754 Впрочем, посредством догматизации вознесения Мария — с догматической точки зрения — отнюдь не наделяется статусом богини, хотя функционально она в качестве Владычицы небесной (в противовес Сатане, владыке подлунного воздушного царства) и Посредницы равнозначна Христу, Царю и Спасителю. Во всяком случае, ее положение отвечает требованиям данного архетипа. Новый догмат означает обновление надежд на исполнение глубочайшего чаяния души — на примирение и уравнивание противоположностей, между которыми ныне нарастает угрожающее напряжение. Любой человек ощущает эту напряженность и испытывает ее на себе в индивидуальных формах беспокойства, причем тем сильнее, чем менее возможным видится ему избавление от этого беспокойства рациональными средствами. Поэтому неудивительно, что в глубинах коллективного бессознательного, как и в самих широких массах, просыпается надежда, ожидание какого-то божественного вмешательства. Папская декларация придала зримое выражение этой надежде. Как мог протестантизм упустить из вида происходящее? Такое неразумие с его стороны можно объяснить лишь тем, что догматические символы и герменевтические аллегории утратили смысл для протестантского рационализма. Это в известной мере справедливо и для существующей внутри самой католической церкви оппозиции против нового догмата, против догматизации давнего учения. Конечно, рационализм определенного рода подобает протестантизму больше, нежели разновидностям католицизма. Последний предоставляет архетипической символике свободу секулярного развития на протяжении столетий, одновременно настаивая на сохранении изначальных форм, невзирая на трудности в истолковании и возражения рационалистов. Тем самым католическая церковь проявляет свой материнский характер: дереву, прорастающему из ее семени, она позволяет развиваться по его собственному усмотрению. Протестантизм же, обязанный своим существованием отцовскому духу, не только исходно складывался под влиянием препирательств со светским мировоззрением эпохи, но и поныне продолжает оспаривать различные духовные направления нашего времени: ведь пневма, как положено воздушной среде, постоянно пребывает в живом движении и уподобляется то воде, то огню. Она может далеко уйти от своего первоначального места обитания, даже заблудиться и потеряться, когда становится чересчур одержимой духом времени. Протестантский образ мыслей во исполнение своей задачи должен быть беспокойным, порой втягивать в неприятности и даже становиться революционным, чтобы соблюсти влияние традиции на развитие светских воззрений. Потрясения, им испытываемые при этом, видоизменяют и оживляют традицию, которая в своем медлительном процессе секулярного развития без подобных побуждений полностью в конце концов закоснела бы и тем самым утратила всякую возможность воздействия. Простая критика определенных направлений католического христианства и простая оппозиция им сулят протестантизму жалкое существование, если он, памятуя, что христианство состоит из двух раздельных лагерей или, лучше сказать, из брата и сестры, живущих не в ладах между собою, не вспомнит житейское правило: защищая собственное существование, он обязан признавать за католицизмом равное право на жизнь. Брат, который из теологических соображений старается оборвать жизнь старшей сестры, с полным основанием может быть назван бесчеловечным, не говоря уже об отсутствии христианского милосердия, — и наоборот. Сугубо негативная критика бесполезна. Она оправданна лишь в той мере, в какой способна на творчество. Поэтому, на мой взгляд, протестантизму пошло бы на пользу признание, например, того, что новый догмат шокирует не только потому, что неприятно высвечивает трещину, разделившую брата и сестру, но и потому, что в самом христианстве в силу фундаментальных причин начался процесс, все решительнее сдвигающий религию в область светского истолкования. Протестантизму известно (или должно быть известно), сколь многим в своем существовании он обязан католической церкви. А сколь много или сколь мало останется у протестантов, если не позволять им критиковать и протестовать? Ввиду интеллектуального scandalon (скандала), каковым является введение нового догмата, протестантизму следовало бы вспомнить о своей христианской ответственности («Разве сторож ли я брату своему?») и попытаться тщательно изучить, какие явные и скрытые мотивы стоят за объявлением нового догмата. При этом нужно избегать несправедливых подозрений и постараться понять, что за догматом кроется нечто большее и более значительное, нежели папский произвол. Желательно, чтобы протестантизм осознал, что благодаря новому догмату на него возлагается новая ответственность перед светским духом времени: ведь ему никак нельзя отказываться публично от собственной сестры, при всем скептическом к той отношении. Даже если она ему несимпатична, следует воздавать ей должное, дабы не утратить самоуважения. Он мог бы это сделать, к примеру, задавшись при благоприятном случае вопросом о том, какой смысл, помимо буквального, мог бы иметь не только новый догмат, но и все более или менее догматические положения. Поскольку он — с его произвольной и шаткой догматикой, с неустойчивой и полной раздоров концепцией церкви — не может позволить себе оставаться косным и замкнутым в отношении духа времени, и поскольку, будучи привязанным духу, он стремиться больше постигать мирское, а не Всевышнего, для него было бы уместно, пожалуй, приступить в связи с введением Богоматери в небесный брачный чертог к решению великой задачи, а именно к подготовке новой интерпретации содержаний христианской традиции. Это вполне возможно, поскольку речь идет об истинах, коренящихся в глубинах души, в чем не усомнится ни один человек, обладающий хоть каплей проницательности. Тут потребуется свобода духа, которая, как мы знаем, достигается лишь посредством протестантизма. Догмат вознесения для исторической и рационалистической ориентации равнозначен пощечине; таковой он и останется навсегда, если упорствовать в аргументации, нацеленной на разум и историю. Раз так, то перед нами явно случай, когда нужен психологический подход, ибо вышедшая на свет дня мифологема столь очевидна, что только умышленная слепота позволяет не замечать ее символической природы и символического способа ее понимания.

755 Догматизация вознесения Марии указывает на священный брак в плероме, который в свою очередь, как уже было сказано, означает грядущее рождение божественного младенца; тот в соответствии со стремлением Бога к воплощению выберет местом своего рождения эмпирического человека. Это метафизическое событие известно психологии бессознательного как процесс индивидуации. Поскольку этот процесс, как правило, протекает бессознательно (так повелось с незапамятных времен), то это должно означать нечто схожее с превращением желудя в дуб, с взрослением теленка и со становлением взрослого человека. Но если процессу индивидуации суждено стать осознанным, тогда сознанию предстоит столкнуться с бессознательным; между этими противоположностями должно установиться равновесие. С точки зрения логики это невозможно, так что приходится полагаться на символы, которые и обеспечивают иррациональное сочетание противоположностей. Символы спонтанно производятся бессознательным и дополняются сознанием. Главные символы этого процесса выражают самость, целостность человека, которая складывается, с одной стороны, из того, что им осознается, а с другой — из содержаний бессознательного. Самость есть τέλειος ἄνθρωπος — человек во всей полноте, чьими символами выступают божественный младенец и его синонимы. Этот процесс, описанный здесь лишь в общих чертах, можно наблюдать у любого из современных людей или вычитывать его в документах герметической философии средневековья; кому известно то и другое, то есть психология бессознательного и алхимия, будет изумлен параллелизмом их символов.

756 Различие между природным, протекающим бессознательно процессом индивидуации, и процессом осознанным поистине огромно. В первом случае сознание никогда не вмешивается, а потому итог процесса остается столь же темным, как и начало. Зато во втором случае на свет выходит так много мрака, что, с одной стороны, личность обретает просветление, а с другой — сознание неизбежно разрастается и наполняется. Встреча сознания с бессознательным должна создать предпосылки для того, чтобы свет, изливаемый на тьму, не только был объят тьмою, но и сам ее понял. Filius solis et lunae — как символ, так и возможность соединения противоположностей. Это альфа и омега процесса целиком, mediator (посредник) и intermedius (объединитель). «Habet mille nomina» (У него тысяча имен), говорили алхимики, имея в виду, что причиной и конечной целью процесса индивидуации является безымянное ineffabile (невыразимое).

757 То обстоятельство, что Божество на нас воздействует, мы способны постичь лишь посредством психики; при этом мы не в состоянии решить, исходят ли воздействия от Бога или от бессознательного, то есть для нас невозможно установить, являются ли Божество и бессознательное двумя разными величинами. Оба суть пограничные понятия для трансцендентальных содержаний. Но эмпирически с достаточной степенью уверенности можно утверждать, что в бессознательном имеется архетип целостности, спонтанно проявляющий себя в сновидениях и тому подобном; некоторая не зависящая от сознательной воли склонность состоит в том, чтобы стягивать другие архетипы к этому центру. Поэтому можно предположить, что такой архетип сам по себе находится в некоторой центральной позиции, сближающей его с образом Бога. Это подобие только усиливается благодаря тому, что данный архетип порождает символы, от века характеризовавшие и выражавшие Божество. Все перечисленное обусловливает известное ограничение выдвинутого нами выше положения о неразличимости понятий Бога и бессознательного: образ Бога, строго говоря, совпадает не с бессознательным вообще, а с его определенным элементом, с архетипом самости. Эмпирически мы не в силах отделить этот архетип от образа Бога. Да, возможно произвольно указать различия между обеими величинами, но это будет совершенно напрасным занятием, которое лишь способствовало бы разделению Бога и человека, следовательно, воспрепятствовало бы вочеловечению Бога. Вера, конечно, права, когда раскрывает человеку глаза и чувства на неизмеримость и недосягаемость Бога; но она же приучает к близости, даже к прямой связи с ним, и это как раз та близость, которая должна стать эмпирической, если не хочет быть чем-то бессмысленным. Я признаю действительным лишь то, что на меня воздействует. А то, что на меня не действует, словно не существует. Религиозная потребность направлена на целостность и потому усваивает преподносимые бессознательным образы целостности, что поднимаются из глубин психики независимо от сознания.

20

758 Читателю, полагаю, уже стало ясно, что обозначенный мною ход развития символических величин соответствует процессу дифференциации человеческого сознания. А поскольку, как было сказано во введении, рассматриваемые архетипы суть не просто объекты разума, но автономные факторы, то есть живые субъекты, то дифференциацию сознания можно понимать как проявление вмешательства трансцендентально обусловленных динамических комплексов. В таком случае именно архетипы осуществляют первичное преобразование. Но поскольку в нашем опыте нет психических состояний, которые можно было бы наблюдать интроспективно вне человека, то и поведение этих архетипов вообще невозможно исследовать, не учитывая воздействий наблюдающего сознания; потому вопрос о том, начинается ли процесс в сознании или в архетипе, никогда не будет разрешен, ведь иначе пришлось бы, вопреки опыту, либо отнимать у архетипа его автономию, либо сводить сознание к роли простого механизма. Наилучшего согласия с психологическим опытом можно достичь, если признать за архетипом определенную степень самостоятельности, а за сознанием — соответствующую его положению творческую свободу. Тогда, разумеется, между двумя относительно автономными факторами возникнет то взаимовлияние, которое заставит нас при описании и объяснении этих процессов выводить на передний план в качестве действующего субъекта то один, то другой фактор, даже в случае вочеловечения Бога. До сих пор христианское понимание избегало этого затруднения, признавая Христа единственным Богочеловеком. Но с нисхождением на человека третьего лика Троицы, Святого Духа, начинается христификация множества, и тут в полный рост встает вопрос, способно ли это множество людей сделаться совершенными богочеловеками. Подобная трансформация приведет к невыносимым конфликтам, не говоря уже о неизбежной инфляции, которой тотчас подверглись бы обыкновенные, несвободные от первородного греха смертные. В этих обстоятельствах лучше всего, по-видимому, будет вспомнить о святом Павле и расколотости его сознания: с одной стороны, он ощущал себя апостолом, непосредственно призванным и просветленным Богом, а с другой стороны — понимал, что является грешным человеком, который не в состоянии избавиться от «жала в плоти» и прогнать мучителя, сатанинского ангела. Это означает, что даже просветленный человек останется таким, каков он есть, и никогда ему не стать чем-то большим, нежели ограниченное «Я», в сравнении с Тем, Кто на него нисходит и Чей образ не имеет постижимых границ, охватывая человека со всех сторон, бездонный, как недра земные, и неохватный, как просторы небес.

Часть вторая Восточная религия

X Психологический комментарий к тибетской «Книге Великого освобождения»<a l:href="#n_760" type="note">[760]</a>

1 Различия между восточным и западным мышлением

759 Доктор Эванс-Венц[761] доверил мне прокомментировать текст, который наглядно выражает восточную «психологию». Уже тот факт, что мне приходится прибегать к кавычкам, показывает, что употребление данного слова видится довольно спорным. Пожалуй, не будет преувеличением заявить, что Восток не создал ничего подобного нашей психологии, ограничившись одной только метафизикой. Критическая философия, мать современной психологии, осталась для Востока столь же чуждой, какой она была для средневековой Европы. Потому-то слово «ум» на Востоке имеет исключительно метафизическое значение. Наше западное понимание разума утратило это значение за столетия после Средних веков, и сегодня мы говорим уже о «психической функции». Конечно, мы не знаем — и не притворяемся, будто знаем, — что такое «психическое», но все же мы в состоянии внести ясность в представление об «уме». Мы не считаем ум метафизической субстанцией, не верим в связь индивидуального ума с гипотетическим Вселенским разумом. Потому наша психология является наукой, изучающей наблюдаемые феномены, без каких бы то ни было метафизических воззрений. За последние два столетия западная философия в своем развитии преуспела в том, чтобы выделить уму собственную область бытия и разорвать его первобытное единство со Вселенной. Сам человек перестал быть микрокосмосом и подобием космоса, а его anima уже не воспринимается как единосущная scintilla (искра) мировой души — Anima Mundi.

76 °Cоответственно, психология трактует все метафизические положения и утверждения о духовных явлениях как высказывания об уме и его структуре, обусловленные в конечном счете некими бессознательными предрасположенностями. За этими высказываниями не признается абсолютная ценность, и вовсе не считается, будто они способны установить метафизическую истину. Мы не располагаем интеллектуальными средствами, которые позволили бы решить, правильна такая установка или ошибочна. Мы знаем лишь, что общезначимая достоверность любого метафизического постулата, — скажем, о Вселенском разуме, — не доказана и недоказуема. Когда наш ум заверяет в подлинности существования Вселенского разума, он просто делает некое утверждение. Мы нисколько не допускаем, что этим утверждением и вправду доказывается существование Вселенского разума. На подобные рассуждения нечего возразить, но доказательств, что наш вывод безусловно верен, тоже нет. Иными словами, наш ум с тем же успехом может быть и воспринимаемым проявлением Вселенского разума, но мы не знаем — и даже вообразить не в силах, — так это или не так на самом деле. Психология справедливо полагает, что ум не в состоянии ни описать, ни объяснить ничего, кроме себя самого.

761 Мирясь с ограничениями нашего ума, мы тем самым проявляем здравомыслие. В какой-то степени, согласен, мы идем на жертву, расставаясь с миром чудес, в котором живут и действуют созданные умом предметы и существа. В таком первобытном мире даже неодушевленные объекты наделяются животворной, исцеляющей, магической силой, посредством которой они соучаствуют в нашей жизни, а мы соучаствуем в их жизни. Рано или поздно, но пришло понимание того, что их власть есть наша собственная власть, а их реальная значимость есть результат нашей проекции. Теория познания — это всего-навсего последний шаг из юности человечества, из мира, где сотворенные умом фигуры населяли метафизические небеса и метафизическую преисподнюю.

762 При всей правоте этой неотразимой теоретико-познавательной критики мы упорно продолжаем придерживаться убеждения, что некий орган веры открывает человеку способность познавать Бога. Так на Западе появилась новая болезнь — конфликт между наукой и религией. Критическая философия науки сделалась, так сказать, негативно-метафизической, иначе говоря, материалистической, исходя из ошибочного суждения: материю сочли ощутимой и воспринимаемой реальностью, тогда как она — всецело метафизическое понятие, гипостазируемое некритическими умами. Материя — это гипотеза. Рассуждая о материи, мы фактически создаем символ для чего-то неведомого, каковое с равным основанием можно именовать «духом» или чем-то еще, даже, быть может, Богом. Религиозная вера, со своей стороны, отказывается отрекаться от своего докритического мировоззрения. Вопреки призыву Христа, верующие пытаются оставаться детьми, вместо того чтобы стать как дети. Они цепляются за мир детства. Один известный современный теолог в своей автобиографии признается, что Иисус был ему добрым другом «с самого детства». Иисус — это убедительный пример человека, который проповедовал нечто, отличное от религии предков. Но imitatio Christi, по-видимому, не подразумевает той духовной и умственной жертвы, которую пришлось Ему принести в начале своего пути и без которой Он никогда не стал бы Спасителем.

763 Конфликт между наукой и религией в действительности обусловлен превратным пониманием обеих. Научный материализм лишь гипостазировал нечто новое, впав в интеллектуальный грех. Он дал высшему принципу реальности другое имя и поверил, что тем самым было создано нечто новое и разрушено нечто старое. Называй мы принцип бытия Богом, материей, энергией или как-нибудь еще, мы ведь ничего не создаем — только меняем символ. Материалист — это метафизик malgre lui (вопреки всему). Вера же, со своей стороны, по чисто сентиментальным причинам пытается сохранить первобытное состояние ума. Она держится за первобытное, детское отношение к созданным умом и гипостазированным образам, она намерена и далее наслаждаться ощущением защищенности и прочности в мире, надзор за которым осуществляют могущественные, ответственные и добрые родители. Вера может включать и sacrificium intellectus, интеллектуальную жертву (при условии, что есть чем жертвовать), но никогда не жертвует чувствами. Потому-то верующие остаются детьми, вместо того чтобы стать как дети, — они не обретают жизнь, поскольку ее не теряли. Кроме того, вера сталкивается здесь с наукой и отвергает возможность участия в духовных исканиях нашей эпохи.

764 Любой, кто пытается мыслить честно, вынужден признать недостоверность метафизических воззрений — в особенности же всех вероисповеданий. Приходится признавать и недоказуемую природу всех метафизических положений, а также мириться с тем фактом, что способность человеческого рассудка вытаскивать себя за волосы из болота ничем не подтверждается. Так что крайне сомнительно, чтобы человеческий ум мог помыслить нечто трансцендентальное.

765 Материализм представляет собой метафизическую реакцию на внезапное осознание того, что познание есть духовная способность, которая становится проекцией, выходя за пределы человеческого. Эта реакция «метафизична» постольку, поскольку человек с посредственным философским образованием не смог разглядеть подразумеваемое гипостазирование, не заметил, что материя — лишь другое имя для высшего принципа бытия. А установка веры показывает, сколь неохотно люди принимают философскую критику и сколь велик страх перед необходимостью отказаться от защищенности детства, ринуться в чуждый и неведомый мир, где правят силы, которым человек безразличен. По сути, в обоих случаях ничего не меняется: человек и его окружение остаются на своих местах. Надо лишь увидеть, что человек заперт в своем психическом и никогда, даже в безумии, не может выйти за его пределы; что форма, в которой предстает мироздание или боги, во многом зависит от состояния его собственного ума.

766 Мне уже приходилось подчеркивать, что наши высказывания о метафизических вопросах обусловлены прежде всего устройством нашего ума. Нам также становится ясно, что интеллект — отнюдь не ens per se (нечто само по себе), не самосущая или независимая способность ума, что он представляет собой психическую функцию, зависимую от особенностей психики как целого. Философское утверждение выступает продуктом определенной личности, живущей в определенное время в определенном месте, не является результатом сугубо логического и безличного процесса; в этом смысле оно преимущественно субъективно. Обладает оно объективной значимостью или нет, становится понятным, когда выясняется, много или мало людей мыслит сходным образом. Изоляция человека в собственной психике вследствие теоретико-познавательной критики естественным образом влечет за собой психологическую критику. Такой вид критики не по душе философам, которые предпочитают видеть в философском интеллекте совершенный и непредвзятый инструмент. Впрочем, этот интеллект есть функция, зависящая от индивидуальной психики и определяемая со всех сторон субъективными обстоятельствами, помимо влияния окружения. Мы уже настолько свыклись с этой точкой зрения, что «ум» полностью утратил свой вселенский характер, сделался более или менее очеловеченной величиной, без каких бы то ни было следов прежнего метафизического и космического бытия в виде anima rationalis (рациональной души). Ныне ум понимается как нечто субъективное или даже произвольное. Ранее гипостазируемые всеобщие идеи суть, как стало очевидно, духовные принципы, и мы постепенно начинаем сознавать, до какой степени весь наш опыт постижения так называемой действительности является психическим: все мыслимое, чувствуемое и воспринимаемое — это психические образы, и сам мир существует лишь постольку, поскольку мы способны продуцировать картину мира. Мы настолько проникаемся самим фактом заточения в психическом и ограниченности им, что с готовностью относим сюда даже то, о существовании чего не ведаем; это мы называем бессознательным.

767 Мнимо всеобщая и метафизическая область ума сужается, таким образом, до маленького круга индивидуального сознания, остро воспринимающего свою почти безграничную субъективность и инфантильно-архаическую склонность к безудержному проецированию и созданию иллюзий. Некоторые научно мыслящие люди из страха перед неконтролируемой субъективностью жертвуют даже своими религиозными и философскими убеждениями. Восполняя утрату мира, который бурлил в нашей крови и которым мы дышали, мы воодушевленно принялись накапливать факты, целые горы фактов, необозримые для отдельного человека. Мы лелеем благочестивую надежду на то, что это случайное нагромождение вдруг превратится в осмысленное целое, но никто в этом не уверен, ибо никакой человеческий ум не в состоянии охватить всю гигантскую сумму знаний, производимых массовым порядком. Факты заваливают нас с головой, но всякому, кто отважится на спекулятивное мышление, придется заплатить угрызениями совести, — и по делу, ведь те же факты тотчас уличат его во лжи.

768 Западная психология понимает под «умом» духовную функцию психики. Ум есть «разумность», присущая индивиду. В области философии до сих пор можно встретиться с безличным Вселенским разумом, который предстает этаким реликтом изначальной человеческой «души». Такая картина наших западных воззрений, быть может, несколько драматична, однако, на мой взгляд, она не так уж далека от истины. Во всяком случае, нашему взору открывается нечто подобное, едва мы сталкиваемся с восточным образом мысли. На Востоке ум — это космический принцип, сущность бытия вообще, тогда как на Западе мы пришли к убеждению, что ум образует непременное условие познания, а следовательно, и мира как представления. На Востоке не существует конфликта между религией и наукой, ибо наука там зиждется не на пристрастии к фактам, а религия — на одной только вере: Востоку свойственно религиозное познание и познающая религия[762]. У нас человек несоизмеримо мал, и все происходит по милости Всевышнего, а на Востоке человек и есть Бог, который Себя Сам искупает. Божества тибетского буддизма принадлежат к области иллюзорной видимости и порождаемых умом проекций; тем не менее они существуют. У нас же иллюзия остается иллюзией, то есть, собственно, ничем. Парадоксально, но факт: мысль у нас не обладает достаточной реальностью, мы обращаемся с нею так, как если бы она была ничем. Пускай она оказывается верной, мы исходим из того, что она существует лишь посредством определенных, как говорится, сформулированных в ней фактов. При помощи этой вечно изменчивой фантасмагории воображенных мыслей мы можем создавать самые поразительные факты, вроде атомной бомбы, но нам кажется совершенно абсурдным, что кто-то может всерьез рассуждать о реальности самой мысли.

769 «Психическая реальность» является таким же спорным понятием, как «психика» и «ум». Оба последних толкуются то как сознание и его содержания, то так скопление «смутных», или «подсознательных» образов. Одни включают в область психического влечения и инстинкты, другие их исключают. Подавляющее большинство видит в психике результат протекающих в мозговых клетках биохимических процессов. Некоторые полагают, что психика обусловлена деятельностью клеток коры головного мозга. Другие отождествляют психику с «жизнью». Совсем немногие рассматривают феномен психического как бытие per sе, извлекая отсюда неизбежные выводы и уроки. Разве не парадоксально, что к этой категории бытия, этому обязательному условию всякого бытия, а именно к психике, относятся так, словно она лишь наполовину реальна? На самом деле психическое — это единственная непосредственно данная нам категория бытия, ведь о чем-либо мы узнаем, когда это нечто является нам в качестве психического образа. Непосредственно достоверно только психическое бытие. По сути, мир вокруг существует постольку, поскольку принимает форму психического образа. Вот факт, до осознания которого Запад еще не дошел — за редкими исключениями, наподобие философии Шопенгауэра. Однако на Шопенгауэра оказали сильное влияние буддизм и Упанишады.

770 Даже поверхностного знакомства с восточной мыслью вполне достаточно, чтобы заметить фундаментальные различия между Востоком и Западом. Восток опирается на психическую реальность, то есть на психику как главное и единственное условие существования. Создается впечатление, что эта восточная интуиция — явление, скорее, психологического, душевного порядка, нежели результат философского размышления. Перед нами типично интровертная установка, в противовес столь же типично экстравертной точке зрения Запада[763]. Как известно, интроверсия и экстраверсия суть черты характера, свойственные темпераменту или даже конституции индивидуума; искусственно их внушить при обычных обстоятельствах невозможно. В исключительных случаях они могут вырабатываться усилием воли, но тут необходимы особые условия. Интроверсия, если можно так выразиться, является преимущественно «восточной» чертой, постоянной коллективной установкой, а экстраверсию можно назвать «стилем» Запада. На Западе интроверсия воспринимается как аномальное, болезненное и вообще недопустимое явление. Фрейд отождествляет ее с аутоэротическим складом ума. Его негативное отношение к интровертам разделяет национал-социалистическая философия современной (1939) Германии, обвиняющая интроверсию в подрыве чувства солидарности. С другой стороны, на Востоке заботливо лелеемая нами экстраверсия признается за обольщение чувственным, за существование в сансаре[764], как подлинная суть цепей ниданы[765], наивысшим проявлением которой служит бездна человеческих страданий[766]. Всякий, кто на практике сталкивался со взаимным смещением ценностей интроверта и экстраверта, без труда постигнет суть эмоционального конфликта между восточной и западной точками зрения. Ожесточенный спор об «универсалиях», ведущийся со времен Платона, станет поучительным примером для тех, кто знаком с историей европейской философии. Не стану вдаваться во все подробности конфликта между интроверсией и экстраверсией, упомяну лишь о религиозной стороне этого противостояния. Христианский Запад считает человека полностью зависимым от милости Всевышнего — или, по крайней мере, от церкви как единственного земного средства спасения, одобренного Божеством. Напротив, Восток упорно настаивает на том, что человек сам добивается самосовершенствования, потому что на Востоке верят в «самоспасение».

771 Религиозная точка зрения всегда выражает и формулирует сущностную психологическую установку с ее специфическими предубеждениями, свойственными даже людям, забывшим религию отцов или вовсе о ней не слыхавших. В психологическом отношении Запад, несмотря ни на что, насквозь пропитан христианством. Тертуллианово «anima naturaliter Christiana» («душа по природе христианка») верно для Запада, но не в религиозном, как считал мыслитель, а в психологическом смысле. Благодать исходит отовсюду, но непременно извне. Любой другой взгляд будет откровенной ересью. Потому-то становится ясно, отчего душа человека страдает от различных ощущений неполноценности. Всякий, кто отважится проводить связь между психикой и представлением о Боге, будет тотчас обвинен в психологизме или заподозрен в нездоровом мистицизме. Восток же, напротив, терпимо и сострадательно относится к тем «низшим» духовным ступеням, на которых человек, в полном неведении кармы, озабочен греховностью или терзает свое воображение верой в могущественных божеств, которые, загляни он поглубже, оказались бы всего-навсего пеленой иллюзий, сотканной его собственным непросветленным умом. Важнейшей на свете оказывается психика: это всепроникающее Дыхание, сущность Будды, самый ум Будды, Единое, дхармакайя[767]. Все живое проистекает из нее, и все множество форм вновь в ней растворяется. Это фундаментальная психологическая предпосылка, которая пронизывает природу восточного человека, определяя все его мысли, ощущения и поступки, к какой бы вере он себя ни причислял.

772 В свою очередь, западный человек — христианин, к какому бы вероисповеданию он ни принадлежал. В глубине души он чувствует, что человек так мал, что почти ничтожен; кроме того, как говорит Кьеркегор, «перед Богом человек всегда неправ»[768]. Своим страхом, покаянием, обетами, покорностью, самоуничижением, благими делами и славословиями он пытается умилостивить эту великую силу, которой оказывается не он сам, a totaliter aliter, Всецело Иной — единственно реальный, совершенно безупречный и пребывающий вовне Бог[769]. Чуть изменив эту формулу и подставив вместо Бога другую силу, например мир или деньги, мы получим законченный портрет западного человека — прилежного, боязливого, смиренного, предприимчивого, алчного и неистового в погоне за благами мира сего: собственностью, здоровьем, знанием, техническим мастерством, общественным положением, политической властью, жизненным пространством и т. п. Каковы мотивы великих переселений народов нашего времени? Это попытки отнять деньги или собственность у других и обеспечить неприкосновенность собственного имущества. Ум занят главным образом изобретением подходящих «-измов» для сокрытия истинных мотивов или умножения добычи. Воздержусь от рассуждений о том, что было бы с восточным человеком, позабудь он об идеале Будды, поскольку не хочу придавать своей западной предубежденности столь неправедную форму. Но все же я не могу не задаться вопросом, возможно ли, более того, желательно ли для обеих сторон подражать установкам друг друга? Различия между ними столь велики, что для возможности такого подражания, не говоря уже о его желательности, не видно никаких разумных причин. Нельзя соединить огонь и воду. Духовный склад Востока отупляет западного человека, и наоборот. Нельзя быть добрым христианином и спасать себя самому, а также нельзя быть Буддой и поклоняться Богу. Лучше всего принять этот конфликт таким, каков он есть, ибо рационального решения тут не существует.

773 Западу самой судьбой было предопределено познакомиться со своеобразием восточного духовного склада. Бесполезно пытаться восставать против этой судьбы или пытаться наводить шаткие, иллюзорные мосты через зияющую пропасть. Вместо заучивания духовных приемов Востока наизусть, вместо подражания им совершенно в духе imitatio Christi и принятия навязанной установки, гораздо важнее выяснить, нет ли в нашем бессознательном интровертной склонности, подобной той, что стала руководящим духовным принципом Востока. Тогда мы смогли бы заняться строительством на нашей почве и нашими методами. Перенимая же такие предметы напрямую с Востока, мы тем самым просто потакаем своему западному стремлению к стяжательству, вновь убеждаясь в правиле, что «все благое приходит извне», откуда его следует добывать и перекачивать в наши пустые души[770]. На мой взгляд, мы действительно научимся чему-либо у Востока, когда поймем, что в психическом достаточно богатств, чтобы не занимать извне, и когда ощутим в себе способность развиваться изнутри — по воле Божьей или без нее. Однако мы не сможем пуститься в это дерзкое предприятие, не поняв прежде, как действовать без духовной гордыни и кощунственной самоуверенности. Восточная установка опровергает специфически христианские ценности, и ни к чему игнорировать данный факт. Если мы хотим, чтобы наша новая установка была подлинной, чтобы она опиралась на нашу собственную историю, нужно принимать ее при полном осознании христианских ценностей наряду с конфликтом между этими ценностями и интровертной установкой Востока. Нужно добираться до восточных ценностей изнутри, а не извне, искать их в себе, в своем бессознательном. Тогда мы обнаружим, сколь велик наш страх перед бессознательным и сколь сильно наше сопротивление. Из-за этого сопротивления мы сомневаемся именно в том, что кажется таким очевидным Востоку, а именно — в способности интровертированного ума к самоосвобождению.

774 Эта сторона ума практически неизвестна Западу, притом что она составляет важнейшую часть бессознательного. Многие отрицают существование бессознательного как таковое или утверждают, что оно состоит якобы лишь из влечений, либо из вытесненных и забытых содержаний, бывших ранее частью сознания. Мы вправе заявить, что восточному понятию «ума» соответствует, скорее, именно «бессознательное», а не «ум» в нашем понимании, который более или менее тождественен сознательности. Сознательность же для нас немыслима без «Я». Она равнозначна соотнесенности содержаний с «Я». Без «Я» нет и того, кто мог бы что-то осознавать. Поэтому «Я» необходимо для процесса осознавания. Напротив, восточному складу ума совсем нетрудно вообразить сознание без «Я». Оно считается способным выходить за пределы «Я»-состояния, причем в «высших» формах «Я» и вовсе исчезает. Такое лишенное «Я» психическое состояние для нас может быть только бессознательным, по той простой причине, что у этого состояния нет никакого очевидца. Я не сомневаюсь в существовании психических состояний, превосходящих сознание. Выходя за его пределы, эти состояния, впрочем, утрачивают свою сознательность. Невозможно представить себе сознательное состояние психики, которое не соотносилось бы с субъектом, то есть с «Я». Последнее можно ослабить, лишив его, например, ощущения тела, но до тех пор, пока имеет место хоть какое-нибудь восприятие, должен быть и тот, кто воспринимает. Бессознательное же есть такое психическое состояние, о котором «Я» не знает. Лишь опосредствованно и постепенно мы начинаем осознавать, что бессознательное существует. У душевнобольных можно наблюдать проявления бессознательных фрагментов личности, отторгнутых от сознания пациента. Но нет никаких доказательств тому, что эти бессознательные содержания соотносятся с неким бессознательным центром, аналогичным «Я»; наоборот, имеются основания полагать, что такого центра попросту нет.

775 То обстоятельство, что Восток способен столь просто избавиться от «Я», свидетельствует, по-видимому, об уме, который нельзя отождествлять с нашим «умом». Разумеется, на Востоке «Я» не играет такой роли, как у нас. Восточный ум, похоже, менее эгоцентричен, как если бы его содержания более вольно соотносились с субъектом, а значимыми признавались те состояния, в которых «Я» заметно ослаблено. Создается впечатление, что особо полезным средством усмирения «Я» и обуздания его непокорных желаний служит хатха-йога[771]. Несомненно, высшие формы йоги, предполагающие достижение самадхи[772], нацелены на создание таких психических состояний, в которых «Я» практически растворяется. Сознательность в нашем смысле слова ценится довольно низко, это состояние авидьи (неведение), а то, что мы называем «темным основанием сознания», на Востоке понимается как «высшая» ступень сознательности[773]. Следовательно, наше понятие «коллективного бессознательного» оказывается европейским аналогом бодхи, просветления ума.

776 Ввиду всего сказанного восточная форма «сублимации» равнозначна изъятию психического центра тяжести из «Я»-сознания, которое занимает промежуточное положение между телом и идеационными процессами психики. Более низкие, наполовину физиологические уровни психики подчиняются аскезе, то есть «духовным упражнениям», тем самым попадая под контроль. Они отнюдь не отрицаются и не вытесняются усилием воли, как это обычно делается в ходе западной «сублимации». Эти низшие уровни психики, скорее, приспосабливаются и перестраиваются в ходе упорных занятий хатха-йогой до тех пор, пока не перестают мешать развитию «высшего» сознания. Этому своеобразному процессу способствует, по-видимому, то обстоятельство, что «Я» и его желания сдерживаются посредством внимания, придаваемого обычно Востоком «субъективному фактору»[774]. Это «темное основание сознания», или бессознательное. Для интровертной установки характерно, как правило, обращение к априорной апперцепции. Как известно, акт апперцепции состоит из двух этапов — собственно восприятия объекта и последующего включения этого восприятия в уже сложившийся образ или понятие, благодаря чему объект и «постигается». Психика не является небытием, лишенным каких бы то ни было качеств; это система, образованная при определенных условиях и особым образом откликающаяся. Любое новое представление, будь то восприятие или спонтанная мысль, пробуждает ассоциации, извлекаемые из кладовых памяти. Ассоциации тотчас возникают в сознании, продуцируя комплексный образ «впечатления», хотя на самом деле правильнее говорить об истолковании. Бессознательная предрасположенность, от которой зависит качество впечатления, и служит тем самым «субъективным фактором», как я его называю. Он заслуживает определения «субъективный», поскольку объективность при первом впечатлении не достигается почти никогда. Чтобы видоизменить и приспособить непосредственные реакции субъективного фактора, необходим обыкновенно довольно трудоемкий процесс проверки, сравнения и анализа.

777 Несмотря на стремление экстравертной установки рассматривать субъективный фактор как «всего лишь» субъективный, это важное значение отнюдь не сводится к личностному субъективизму. Психика и ее структура вполне реальны. Как уже говорилось, они даже способны трансформировать материальные объекты в психические образы. Воспринимаются не колебания воздуха, а звуки, не волны разной длины, а цвета. Все существующее таково, каким мы его видим и понимаем. Есть великое множество того, что возможно видеть, ощущать и понимать очень по-разному. Невзирая на обилие сугубо личностных предрассудков и предпочтений, психика принимает в себя внешние факты по-своему, опираясь при этом, в конечном счете, на некие законы или основные схемы апперцепции. Эти схемы неизменны, пусть в разные эпохи и в разных частях света их могут называть по-разному. На первобытной стадии развития люди боятся колдунов; в условиях современной цивилизации мы испытываем не меньший страх перед микробами. Раньше все верили в духов, а теперь все верят в витамины. Раньше люди были одержимы бесами, а ныне они ничуть не меньше степени одержимы идеями, и так далее.

778 Субъективный фактор складывается в конечном счете из вневременных схем психического функционирования. Поэтому каждый, кто полагается на субъективный фактор, исходит из реальности этих психических предпосылок. Вряд ли он при этом ошибается. Если так ему удастся расширить свое сознание вниз и соприкоснуться с основополагающими законами душевной жизни, он окажется обладателем истины, естественным образом присущей психике, если она не искажена непсихическим, внешним воздействием. Во всяком случае, такая истина потянет на весах не меньше, чем сумма знаний, добываемых исследованием внешней среды. Мы на Западе верим, что истина убедительна лишь тогда, когда она может быть подтверждена внешними фактами. Мы верим в предельно точное наблюдение и изучение природы; наша истина должна согласовываться с поведением внешнего мира, в противном случае она «всего лишь субъективна». Подобно тому, как Восток отвращает взор от танца пракрити[775] (physis, природа) и многообразных иллюзорных форм майи, Запад чурается бессознательного с его бесполезными фантазиями. Однако Восток, при всей своей интровертности, отлично умеет взаимодействовать с внешним миром, а Запад, несмотря на свою экстравертность, способен откликаться на потребности психики. В его распоряжении есть институт церкви, которая с помощью обрядов и догматов придает зримое выражение неизвестным человеку сторонам души. Естествознание и современная техника ни в коей мере не являются чисто западными изобретениями. Правда, их восточные аналоги немного старомодны или даже примитивны. Но наши достижения в области психологической техники и проницательности выглядят по сравнению с йогой такими же отсталыми, какими предстают восточная астрология и медицина в сравнении с западной наукой. Я вовсе не отрицаю действенность христианской церкви, но, сравнивая «Упражнения» Игнатия Лойолы с йогой, всякий поймет, о чем я говорю. Различия очевидны, причем значительные. Прыгать прямо с этого уровня в восточную йогу не более разумно, чем стремиться в одночасье сделать азиатские народы полуиспеченными европейцами. Блага западной цивилизации видятся мне крайне сомнительными, но и по поводу присвоения Западом восточной духовности я испытываю схожие сомнения. Впрочем, эти два несовместимых мира все равно встретились. Восток полностью преобразуется, претерпевая необратимые и губительные изменения, и там старательно воспроизводят даже новейшие европейские методы ведения войны. Что касается нас, то наши беды представляются, скорее, психологическими. Наша погибель — идеологии, это и есть давно ожидаемый Антихрист! Национал-социализм близок к тому, чтобы стать религиозным движением, как никакое другое народное движение после 622 г.[776] Коммунизм притязает на построение нового рая на земле. Мы куда лучше защищены от неурожая, наводнений, эпидемий и нашествия турок, чем от нашей собственной духовной неполноценности, которая не обеспечивает должной сопротивляемости психическим эпидемиям.

779 Запад экстравертен и по своей религиозной установке. Сегодня звучат оскорбительно слова о том, что христианство враждебно или хотя бы безразлично относится к миру и радостям плоти. Наоборот, добрый христианин — это жизнерадостный (jovialer) бюргер, предприимчивый делец, отличный солдат и вообще лучший во всем, за что бы он ни взялся. Мирские блага нередко рассматриваются как особое вознаграждение за христианское поведение, а из молитвы «Отче наш» уже давно выброшено относящееся к хлебу прилагательное ἐπιονσιοζ («насущный»), supersubstantialis (сверхсубстанциальный)[777]; ведь в настоящем хлебе, конечно, гораздо больше прока. Вполне логично, что такая далеко идущая экстраверсия не допускает существование в душе человека ничего такого, что не было бы привнесено извне — человеческим научением или божественной благодатью. С этой точки зрения утверждение, что человек несет в себе возможность собственного спасения, звучит откровенным кощунством. Наша религия нисколько не поощряет идею самоосвобождающей силы ума. Однако одно из новейших направлений психологии — «аналитическая», или «комплексная» психология — предполагает возможность существования в бессознательном определенных процессов, которые, благодаря своей символической природе, восполняют недостатки и искажения сознательной установки. Если эти бессознательные компенсации с помощью аналитических приемов доводятся до сознания, они вызывают такое изменение сознательной установки, что мы с полным правом можем говорить о достижении нового уровня сознания. При этом указанные приемы сами по себе не могут запустить процесс бессознательной компенсации как таковой; последняя зависит исключительно от бессознательной психики — или от божественной благодати, название в данном случае значения не имеет. Но и бессознательный процесс сам по себе тоже редко достигает сознания без специальной технической помощи. Попадая на поверхность, он раскрывает содержания, разительно противоречащие общему ходу сознательного мышления и чувствования. Разумеется, в противном случае эти содержания не оказывали бы компенсирующее воздействие. Впрочем, сначала они обычно вызывают конфликт, так как сознательная установка противится вторжению этих, явно с нею несовместимых и чуждых веяний, мыслей, чувств и т. д. При шизофрении можно наблюдать поразительные примеры такого вторжения абсолютно чуждых и неприемлемых содержаний в сознание. Конечно, в подобных случаях речь идет обыкновенно о патологических отклонениях и преувеличениях, но любой, кто хоть немного знаком с нормальным материалом, без труда распознает ту же схему в их основе. Кстати, ту же самую совокупность образов можно обнаружить в мифологии и других архаических формах мышления.

780 В нормальных условиях любой конфликт побуждает психику к деятельности, направленной на выработку удовлетворительного исхода разрешения. Обычно на Западе сознательная точка зрения выносит произвольный приговор против бессознательного, ведь все, идущее изнутри, расценивается в силу предубеждения как низшее или не совсем правильное. Но в части случаев, которые мы здесь обсуждаем, сложилось мнение, что несовместимые, смутные содержания вновь вытеснять не следует и что конфликт надлежит принять и терпеливо пережить. Поначалу никакое решение не представляется возможным, но и это следует перетерпеть. Создаваемая таким образом ситуация «подвешенности» и неопределенности в сознании ведет к констелляции бессознательного; иными словами, проволочка со стороны сознания порождает в бессознательном новую компенсаторную реакцию. Эта реакция (обычно она проявляется в сновидениях) доводится в свою очередь до сознания и осмысляется. В результате сознательный ум сталкивается с некоей новой стороной психики, что оборачивается новой проблемой — или же неожиданным образом видоизменяется текущая проблема. Данная процедура продолжается до тех пор, пока исходный конфликт не получает удовлетворительного разрешения. Весь процесс в целом называется «трансцендентной функцией»[778]. Это процесс и метод одновременно. Производство бессознательных компенсаций представляет собой спонтанный процесс, а сознательное осмысление выступает в качестве метода. Функция называется «трансцендентной», поскольку она обеспечивает выход за пределы наличного душевного состояния и переход к другому посредством столкновения противоположностей.

781 Это лишь общее описание трансцендентной функции, за подробностями отсылаю читателя к литературе, приведенной в примечании. Но я считаю своим долгом обратить внимание на эти психологические наблюдения и методы, поскольку они намечают путь, ведущий к той разновидности «ума», которую описывает комментируемый текст. Это ум, создающий образы, своего рода лоно, порождающее те схемы, которые определяют особый характер апперцепции. Указанные схемы неотъемлемо присущи бессознательной психике, выступают ее составными элементами и служат единственным объяснением того, почему определенные мифологические мотивы оказываются распространенными более или менее повсеместно, — даже там, где их перенос в результате миграции практически исключается. Сновидения, фантазии и психозы вызывают к жизни образы, явно тождественные мифологическим мотивам, о которых данный человек не имеет ни малейшего представления, и даже косвенно не знаком с ними через риторические фигуры речи или символический язык Библии[779]. Психопатология шизофрении, наряду с психологией бессознательного, наглядно показывает производство психикой архаического материала. Каково бы ни было устройство бессознательного, одно можно сказать наверняка: оно содержит бесконечное множество мотивов и схем архаического характера, в принципе тождественных основным идеям мифологии и подобных ей форм мышления.

782 Поскольку бессознательное служит порождающим умом, оно обладает творческим признаком и потому является тем же местом рождения форм мысли, каким наш текст признает Вселенский разум. А поскольку какую-либо определенную форму бессознательному приписать невозможно, восточное утверждение о том, что Вселенский разум не имеет формы (арупалока[780]), но одновременно есть источник всех форм, представляется психологически оправданным. Эти формы или схемы бессознательного не принадлежат какому-то конкретному времени, они мнятся вечными; при осознании они создают своеобразное ощущение вневременности. Подобные утверждения можно найти в психологии первобытных народов. Австралийское слово aljira[781], например, означает и «сновидение», и «страну духов», и «время», в которое жили и до сих пор живут предки. Это, как говорят дикари, «время, когда времени еще не было». Все это выглядит как явная конкретизация и проекция бессознательного со всеми ее характерными чертами — проявлением во сне, родовыми формами мышления и вневременностью.

783 Интровертная установка, которая придает первоочередное значение не внешнему миру (миру сознания), а субъективному фактору (основе сознания), неизбежно вызывает к жизни характерные проявления бессознательного, а именно, архаические формы мысли, пронизанные «родовым», или «историческим» чувством, заодно с ощущением неопределенности, вневременности и единства. Особое чувство единства, типичное для всех форм «мистицизма», обусловлено, судя по всему, общей контаминацией, взаимопроникновением содержаний, степень которого возрастает с ослаблением сознательности (abaissement du niveau mental[782]). Почти неограниченное смешение образов в сновидениях, а особенно в порождениях фантазий душевнобольных, свидетельствует о бессознательном происхождении этого чувства. В противоположность ясному различению и дифференциации форм в сознании содержания бессознательного отличаются крайней смутностью и потому легко контаминируются. Если мы попытаемся вообразить состояние, в котором нет ничего отчетливого, у нас безусловно возникнет ощущение единства как цельности. Поэтому вполне возможно предположить, что особый опыт единства проистекает из сублиминального знания о всеобщем взаимопроникновении содержаний бессознательного.

784 Благодаря трансцендентной функции мы не только получаем доступ к Единому разуму (One Mind), но и начинаем понимать, почему Восток верит в возможность самоосвобождения. Если с помощью интроспекции и сознательного постижения бессознательных компенсаций можно преобразовать свое психическое состояние и достичь тем самым улаживания мучительного конфликта, мы, по-видимому, вправе говорить о «самоосвобождении». Но, как я уже отмечал, горделивое притязание на самоосвобождение само по себе осуществиться не может: человек не в состоянии вызывать бессознательные компенсации усилием воли, так что остается лишь надеяться на их возможное проявление. Также нам не под силу изменить специфический характер компенсации: est ut est aut non est[783]. Любопытно, что восточная философия как будто почти не обращает внимания на этот чрезвычайно важный факт. А ведь именно он психологически оправдывает позицию Запада. Создается впечатление, что западному уму удалось интуитивно постичь судьбоносную зависимость человека от некой смутной силы, которая должна сопутствовать нашим начинаниям, если мы хотим, чтобы все было в порядке. Действительно, всякий раз, когда бессознательное отказывает в содействии, человек тотчас испытывает затруднения, даже в самых обыденных делах. Тут и провалы памяти, и нарушения координации движений, внимания и сосредоточенности, — причем незначительные на первый взгляд сбои вполне могут стать причиной серьезных расстройств или роковых несчастных случаев, профессиональных неудач или нравственных падений. В прежние времена люди объясняли все неблагосклонностью богов, а ныне мы предпочитаем говорить о неврозах и искать причину в недостатке витаминов, в эндокринных или сексуальных расстройствах, либо в переутомлении. Когда содействие бессознательного, о котором мы никогда не задумывались и принимали как должное, неожиданно прекращается, это доставляет немало хлопот.

785 В сравнении с другими расами — с китайцами, например, — психическое равновесие белого человека, грубо выражаясь, его мозги, оказывается, похоже, слабым местом. Разумеется, мы стараемся отдаляться от собственных недостатков, и это объясняет ту разновидность экстраверсии, которая стремится обезопасить себя путем постоянного подчинения окружения. Экстраверсия всегда ходит рука об руку с недоверием к внутреннему человеку, если вообще осознает его существование. Кроме того, все мы склонны недооценивать то, чего боимся. Должно быть какое-то обоснование нашей непоколебимой уверенности в том, что nihil sit in intellectu quod non antea fuerit in sensu[784]; это настоящий девиз западной экстраверсии. Но, как мы уже отметили, эта экстраверсия психологически оправдана тем существенным обстоятельством, что бессознательная компенсация находится вне человеческой власти. Насколько мне известно, йога притязает на умение подчинять даже бессознательные процессы, так что в психике как таковой ничто не может происходить без внимания высшего сознания. Вне сомнения, такое состояние более или менее возможно. Но оно возможно лишь при одном условии: когда отождествляешь себя с бессознательным. Подобное отождествление выступает восточным аналогом нашего западного идола полной объективности, машиноподобного подчинения одной цели, идее или предмету — вплоть до угрозы окончательной потери всяких следов внутренней жизни. С точки зрения Востока такая абсолютная объективность выглядит поистине ужасающей, она равнозначна полному отождествлению с сансарой; зато для Запада самадхи — ничего не значащая греза. На Востоке внутренний человек всегда имел над внешним человеком такую власть, что мир попросту не мог оторвать его от внутренних корней; на Западе же внешний человек возвысился настолько, что стал отчужденным от своей сокровенной сущности. Единый разум, единство, неопределенность и вечность остались прерогативой Единого Бога. Человек превратился в мелкое, ничтожное существо и окончательно погряз в неправедности.

786 Из моих рассуждений следует, полагаю, что обе эти точки зрения, при всех противоречиях, оправданы психологически — каждая по-своему. Обе односторонни в том, что не позволяют увидеть, понять и принять в расчет факторы, которые не согласуются с типической установкой. Одна недооценивает мир сознательности, другая — мир Единого разума. В результате обе они в своем экстремизме лишаются половины универсума; тем самым жизнь отсекается от целостной действительности и легко становится искусственной и бесчеловечной. На Западе налицо маниакальное стремление к «объективности», аскетизму ученого или биржевого маклера, которые отвергают красоту и полноту жизни ради идеальной — или не такой уж идеальной — цели. На Востоке в цене мудрость, покой, отрешенность и неподвижность души, обратившейся к своему туманному истоку, оставившей позади все печали и радости жизни, какой она есть — и какой, предположительно, должна быть. Неудивительно, что такая односторонность в обоих случаях продуцирует близко сходные формы «монашества», которые обеспечивают отшельнику, праведнику, монаху или ученому возможность спокойно сосредоточиться на своей цели. Я не имею ничего против односторонности как таковой. Человек, этот великий эксперимент природы, имеет право, безусловно, на подобные затеи — при условии, что он в состоянии их вынести. Без односторонности человеческий дух не смог бы раскрыться во всем своем многообразии. Но я не думаю, что желание понять обе стороны может как-то этому повредить.

787 Экстравертная склонность Запада и интровертная склонность Востока преследуют сообща одну и ту же цель: обе они предпринимают отчаянные попытки подчинить себе природное естество жизни. Это утверждение духа над материей, opus contra naturam (действие против природы), отражает молодость рода человеческого, который до сих пор восторгается мощнейшим из когда-либо созданного природой оружия, то бишь сознательным умом. Послеполуденная пора человечества, дело отдаленного будущего, может принести с собой совсем другой идеал. Со временем людям, возможно, даже в голову не придет помышлять о завоеваниях.

2 Комментарии к тексту

788 Прежде чем приступить собственно к задаче, мне хотелось бы обратить внимание читателя на существенную разницу между диссертацией по психологии и изучением священных текстов. Ученый слишком легко забывает о том, что объективный анализ материала способен нанести урон его эмоциональной стороне, причем нередко это воздействие поистине разрушительно. Научный интеллект бесчеловечен и не может себе позволить быть другим, он не в состоянии избежать такой бесцеремонности, при самых благих намерениях. Психолог, который берется за священный текст, должен, по крайней мере, отдавать себе отчет в том, что предмет изучения представляет собой бесценное религиозно-философское сокровище, которое не должно быть осквернено руками профанов. Признаюсь, что и сам отважился взяться за этот текст лишь потому, что знаю и ценю его достоинства. В мои замыслы никак не входит неуклюжей критикой расчленять текст на составляющие. Наоборот, я старался разъяснить его символический язык и сделать более доступным нашему пониманию. Тут необходимо поместить эти возвышенные метафизические понятия на такой уровень, с которого можно увидеть, имеют ли какие-либо известные нам психологические факты параллели в области восточного мышления — или хотя бы приближаются ли к ним. Надеюсь, в моих стараниях не усмотрят ошибочно желание принизить или свести содержание текста к банальностям; я лишь хочу ввести чуждые нашему мышлению идеи в пространство западного психологического опыта.

789 Далее предлагается ряд примечаний и комментариев, которые следует читать одновременно с соответствующими разделами текста.

Посвящение

790 Восточные тексты обыкновенно начинаются с заявления, которыми западные сочинения принято заканчивать в качестве conclusio finalis (окончательный вывод) для длинного процесса доказательства. Мы бы начали, скорее, с общеизвестных положений, а закончили бы изложением важнейших выводов нашего исследования. То есть наша работа завершилась бы, например, таким предложением: «Вот почему Трикайя и есть сам всепросветленный ум». В этом отношении восточное мышление не слишком сильно отличается от нашего средневекового. Еще в восемнадцатом столетии наши исторические и естественно-научные книги начинались с мгновения, когда Господь решил сотворить мир. Идея Мирового разума распространена на Востоке повсеместно, ведь она отлично выражает интровертный восточный темперамент. В переводе на язык психологии приведенное выше предложение звучало бы, наверное, так: бессознательное есть корень всякого переживания единства (дхармакайя), оно — матрица всех архетипических или структурообразующих форм (самбхогакайя) и conditio sine qua non (необходимое условие) мира явлений (нирманакайя).

Предисловие

791 Боги — архетипические формы мышления, принадлежащие к самбхогакайе[785]. Их мирные и гневные ипостаси, играющие немаловажную роль в медитациях тибетской «Книги мертвых», символизируют противоположности: в нирманакайе это сугубо человеческие конфликты, но в самбхогакайе — уже позитивные и негативные принципы, объединенные в одной фигуре. Это соответствует тому психологическому опыту, который сформулирован и в «Дао дэ цзин» Лао-цзы: нет утверждения без отрицания. Где вера, там и сомнение; где сомнение, там и жажда веры; где нравственность, там искушение. Лишь святому является дьявол, а тираны — рабы собственных камердинеров. Тщательно изучив свой характер, мы неизбежно обнаружим, что «высокое стоит на низком», как выражается Лао-цзы. Это, полагаю, означает, что противоположности взаимообусловлены и являются, по существу, одним. Такой вывод хорошо подтверждается примером людей с комплексом неполноценности: в глубинах души они вынашивают крохотную манию величия. Тот факт, что противоположности выступают в качестве богов, вытекает из самого признания их неимоверного могущества. Поэтому китайская философия объявила их космическими принципами — инь и ян. Чем сильнее пытаются их разделить, тем они могущественнее. Дерево, вырастая до небес, корнями достает до преисподней, говорит Ницше. Но вверху и внизу оно остается тем же самым деревом. Наш западный образ мышления характерен тем, что указанные ипостаси получили антагонистические персонификации — Бога и дьявола. А для веселого оптимизма протестантов показательно, что дьявол у них тактично скрывается в тени — по крайней мере, в последние времена. Omne bonum a Deo, omne malum ab homine (всякое благо от Бога, всякое зло от человека) — крайне неудобный вывод.

792 Рассуждение об «лицезрении реальности» недвусмысленно соотносится с умом как более высокой действительностью. На Западе же бессознательное (все еще повсеместно) воспринимается как нечто фантастически ирреальное. Чтобы «видеть ум», требуется самоосвобождение. На языке психологии это означает, что чем больше внимания мы уделяем бессознательному процессу, тем сильнее освобождаемся от мира вожделений и разделенных противоположностей, тем ближе подходим к состоянию бессознательности с его свойствами единства, неопределенности и вневременности. Это и есть освобождение самости от уз вовлеченности в страдания и борьбу. «Так познается собственный ум». Здесь ум с очевидностью означает ум индивидуума, его психику. Психология с этим согласна, поскольку понимание бессознательного — одна из важнейших ее задач.

Приветствие Единому разуму

793 Этот раздел ясно показывает, что Единый разум есть бессознательное, ведь он описывается как вечное, неведомое, незримое и непознаваемое. Еще он наделен позитивными чертами, соответствующими восточному опыту. Это следующие атрибуты: вечно ясный, вечно сущий, излучающий и непомраченный. Неоспорим психологический факт, что чем больше человек сосредоточивается на своих бессознательных содержаниях, тем сильнее они заряжаются энергией; они оживают, словно наливаясь светом изнутри и превращаются в своего рода подмену реальности. В аналитической психологии мы находим этому явлению методическое применение. Я назвал этот метод «активной имагинацией». Игнатий Лойола в своих «Духовных упражнениях» тоже ею пользовался, и мы располагаем доказательствами того, что при размышлениях алхимической философии тоже употреблялось нечто подобное[786].

Если кто не изведал Единый разум

794 «Знание о так называемом уме распространено широко». Это явное указание на сознающим ум человека в противоположность Единому разуму, который неведом, то есть бессознателен. Овладеть такими знаниями «стремятся и люди обыкновенные, по причине неведения о Едином разуме не ведающие самих себя». Самопознание здесь прямо отождествляется с познанием Единого разума, а это означает, что знание о бессознательном необходимо для понимания собственной психики. Потребность в таком знании — факт, хорошо известный на Западе, что подтверждается развитием психологии и растущим интересом к этой теме в наши дни. Всеобщая потребность в наращивании психологических знаний проистекает главным образом из болезненного состояния общества в связи с пренебрежением к религии и недостатком в духовном руководстве. «Они без конца блуждают в Трех областях и страждут…» Поскольку нам известно, что именно способен привнести невроз в моральные страдания, это изречение не нуждается в комментарии. В данном разделе изложены причины, по которым в наше время возникла психология бессознательного.

795 Даже в желании познать ум, как он есть, человек терпит неудачу. Текст вновь подчеркивает, как непросто отыскать путь к начаткам этого ума, ибо они бессознательны.

Последствия желаний

796 Одержимые желаниями не могут «познать ясный свет». Имеется в виду, опять-таки, Единый разум. Желания жаждут внешнего свершения. Они куют цепи, которыми человек прикован к миру сознания. В таком состоянии он, конечно, не замечает собственных бессознательных содержаний. А в отступлении от сознательного мира заключена целительная сила, однако за неким порогом, разным у каждого человека, отступление превращается в безразличие и вытеснение.

797 Даже Срединная тропа в конце концов становится «помраченной желаниями». Это очень правильное изречение, которое невозможно достаточно убедительно воспроизвести для европейского слуха. Когда пациенты или нормальные индивидуумы знакомятся со своим бессознательным материалом, они набрасываются на него с той неудержимой жаждой и алчностью, с какой прежде предавались экстраверсии. Дело не столько в отступлении от объектов желания, сколько в отрешенном отношении к желанию как таковому, независимо от объекта. Мы не в состоянии добиться бессознательной компенсации посредством усиления неконтролируемых желаний. Следует терпеливо ждать и следить, не проявится ли она внезапно; а когда она появляется, нужно принимать ее такой, какая она есть. Так мы вынуждены прибегать к созерцательной установке, которая нередко уже сама по себе оказывает освобождающее и исцеляющее воздействие.

Трансцендентное единение

798 «Двойственности на самом деле нет, многообразие неистинно». Это, безусловно, одна из фундаментальных истин Востока. Противоположностей не существует, вверху и внизу — то же самое дерево. В «Изумрудной скрижали» говорится: «Quod est inferius, est sicut quod est superius, et quod est superius, est sicut quod est inferius, ad perpetranda miracula rei unius»[787]. Многообразие тем более иллюзорно, что все отдельные формы возникают из нераздельного единства психической матрицы, из глубин бессознательного. Приведенное изречение подразумевает, если воспользоваться психологическими терминами, субъективный фактор — материал, непосредственно собираемый в констелляцию под воздействием раздражителя, первого впечатления, которое каждое новое восприятие истолковывает по предыдущему опыту. Этот «предыдущий опыт» восходит же к влечениям, то есть к наследственным и неотъемлемым формам психического поведения, к завещанным предками «вечным» законам человеческого ума. Однако это изречение полностью упускает из виду возможную трансцендентную реальность физического мира как такового; это противоречие знакомо философии санкхьи[788], где Пракрити и Пуруша, будучи разнесенными полюсами Сущего, образуют космическую пару, с которой трудно иметь дело. Нужно закрыть глаза на дуализм и на множественность, а также забыть о существовании мира, если возникает потребность отождествить себя с монистическим праисточником жизни. Разумеется, сразу встает вопрос, почему Единому надлежало являться во множестве, раз уж единственная действительность принадлежит Всеединству? В чем причина многообразия — или иллюзии многообразия? Если Единое довольствуется собой, зачем ему понадобилось отображаться во многом? Что более реально — Единое, которое отображается, или зеркало, подставленное для отображения? Наверное, такие вопросы задавать не следует, ибо ответа на них все равно нет.

799 С точки зрения психологии обоснованно утверждать, что единение достигается путем отступления от мира сознательности. В стратосфере бессознательного не бушуют никакие бури, там нет ничего настолько дифференцированного, чтобы вызывать напряжения и конфликты, которые на самом деле относятся к поверхности нашей действительности.

800 Ум, в котором соединяется несоединимое, то есть сансара и нирвана, воплощается в конечном счете в нашем духе. Продиктовано ли такое утверждение глубочайшей скромностью — или заносчивой дерзостью? Значит ли это, что ум — всего лишь «не что иное, как ум»; или же что наш ум и есть Разум? Конечно, утверждается последнее, и с точки зрения Востока в этом нет никакой дерзости; наоборот, это совершенно приемлемая истина. Мы добились бы того же результата, сказав: «Я — Бог». Это подлинное «мистическое» переживание, пусть западному человеку оно и кажется крайне спорным; на Востоке же, где в чести иной склад ума, никогда не терявший связи с инстинктивными основами, оно расценивается совершенно по-другому. Коллективная интровертная установка Востока не позволяла чувственному миру разрывать витальную связь с бессознательным, психическая действительность никогда не оспаривалась всерьез, несмотря на наличие так называемых материалистических спекуляций. Единственной известной аналогией этому факту является духовное состояние дикаря, который удивительным образом путает сны и действительность. Разумеется, мы не смеем называть восточный склад ума дикарским, поскольку сами испытали глубокое воздействие его замечательной цивилизованности и утонченности. Тем не менее он опирается на первобытную духовность; это особенно справедливо в отношении признания действительности таких психических явлений, как духи и привидения. Запад попросту развивал иную сторону первобытности, как можно более точное наблюдение природы за счет абстракции. Наше естествознание развилось из изумительной наблюдательности дикаря. Мы добавили к ней толику абстракции — из опасения столкнуться с противоречивыми фактами. В свою очередь Восток превозносит психическую сторону первобытности заодно с непомерным количеством абстракции. Факты поставляют отличные истории, но не более того.

801 Итак, если Восток заявляет, что Разум свойствен каждому, то в этом не больше дерзости или скромности, чем в европейской вере в факты, выводимые из человеческого наблюдения, а иногда и подавно — лишь из истолкований. Потому-то европейцы небезосновательно опасаются чрезмерного абстрагирования.

Великое самоосвобождение

802 Я неоднократно отмечал, что смещение личного осознания на менее постижимые духовные области действует освобождающе. Также я описывал, пусть кратко, трансцендентную функцию, которая вызывает трансформацию личности, и подчеркивал важность спонтанной, бессознательной компенсации. Далее, я указывал на пренебрежение этим значимым фактом со стороны йоги. Данный раздел текста как будто подтверждает мои наблюдения. Усвоение «всей сути» этих учений и составляет, по-видимому, сущность «самоосвобождения». Западный человек понял бы сказанное так: «Усвой урок и повторяй его, тогда ты освободишь себя». Именно это, как правило, и происходит с большинством европейцев, которые обращаются к йоге. Они склонны «заниматься ею» на свой экстравертный лад, нисколько не заботясь о необходимости мысленно смотреть внутрь себя, тогда как это условие — главное в учениях наподобие йоги. На Востоке истины в столь большой степени являются элементами коллективного бессознательного, что даже ученики усваивают их по меньшей мере интуитивно. Сумей европеец вывернуться наизнанку и жить как человек Востока, со всеми теми социальными, моральными, религиозными, интеллектуальными и эстетическими обязательствами, которые повлек бы за собой этот путь, он мог бы извлечь из этих учений максимальную пользу; однако невозможно по вере, морали и интеллектуальной манере оставаться добрым христианином и одновременно всерьез практиковать йогу. Я видел столько подобных случаев, что сделался отъявленным скептиком. Ведь западный человек не в состоянии легко отбросить свое прошлое, в отличие от собственной короткой памяти. История у него, можно сказать, в крови. Никому не посоветую браться за йогу без тщательного анализа своей бессознательной реакции. Что за смысл подражать йоге, когда темная сторона человека остается, как и прежде, все такой же средневеково-христианской? Если кто-то способен провести остаток своих дней на газельей шкуре под деревом Бо[789] или в келье какой-нибудь гомпы[790], забыв о политике и рисках разорения от игры на бирже, то такой исход можно считать благоприятным. Но йога в Мэйфере или на Пятой авеню[791] (или где угодно, куда можно позвонить по телефону) будет духовным мошенничеством.

803 Принимая во внимание духовную оснащенность восточного человека, мы можем согласиться с тем, что это учение полезно. Но, если только человек не готов отвернуться от мира и навсегда исчезнуть в бессознательном, само по себе учение не окажет никакого воздействия — по крайней мере, желаемого. Тут требуется соединение противоположностей, а в частности — решение трудной задачи, примирение экстраверсии с интроверсией посредством трансцендентной функции.

Природа ума

804 Этот раздел содержит ценные психологические сведения. Текст гласит: ум обладает «интуитивной» («быстро схватывающей») мудростью. Здесь «ум» понимается как непосредственное восприятие «первого впечатления», которое передает всю сумму предыдущего опыта с опорой на инстинктивные основания. Это подтверждает наши замечания о существенно интровертной предрасположенности Востока. Данная формула вдобавок отражает высоко дифференцированный характер восточной интуиции. Интуитивный ум, как известно, славится вниманием не к фактам, а к возможностям[792].

805 Утверждение о том, что Разум не существует, относится, очевидно, к особой «потенциальности» бессознательного. Нечто кажется существующим лишь постольку, поскольку мы его осознаем, и это проливает свет на тот факт, что многие люди не склонны признавать существование бессознательного. Когда я говорю пациенту, что у него полным-полно фантазий, он частенько бывает ошарашен моими словами: ведь он не отдавал себе отчета в том, что, оказывается, живет еще и в области фантазий.

Именования ума

806 Различные способы выражения «трудных» или «темных» представлений служат ценным источником сведений о возможностях истолкования. К тому же они дают понять, в какой степени эти представления сомнительны и противоречивы даже для той местности, религии или философии, где они возникли. Если идея совершенно ясна и общепринята, нет оснований наделять ее множеством имен. Но вот если она недостаточно известна или двусмысленна, то ее можно рассматривать под разными углами зрения, и тогда потребуется много имен, чтобы выразить ее своеобразие. Классическим примером тут выступает «камень мудрецов»[793]; во многих старых алхимических трактатах приводятся длинные списки его обозначений.

807 Утверждение, что «присваиваемые ему (уму) многие имена» неисчислимы, доказывает, что этот ум — Разум — и является чем-то столь же смутным и неопределенным, как и «камень мудрецов». От субстанции, которую можно выражать неисчислимым количеством способов, следует ожидать, что у нее окажется столько же качеств или граней. Если те и вправду «неисчислимы», то их нельзя пересчитать; отсюда вывод, что сама субстанция почти неописуема и непостижима. Она никогда не воспринимается до конца. Это верно и для бессознательного; перед нами очередное доказательство того, что «ум» есть восточный аналог нашего бессознательного (в особенности коллективного бессознательного).

808 В соответствии с этой гипотезой текст далее изрекает, что ум зовется также «духовной личностью» (или самостью). Самость — важное понятие аналитической психологии, о чем уже много говорилось, и нет необходимости повторять сказанное здесь. Я отсылаю читателя к литературе, указанной в примечании[794]. Хотя символы самости производятся бессознательной активностью и проявляются по большей части в сновидениях[795], факты душевной жизни, охватываемые самостью, не сводятся к сугубо психическим: частично они отражают и физическое существование. В этом и других восточных текстах «самость» выступает как чисто духовная идея, но в западной психологии под нею понимается целостность, что включает в себя влечения, физиологические и полуфизиологические явления. Предельно духовную целостность мы вообразить не в состоянии по указанным выше причинам[796].

809 Любопытно, что и на Востоке встречаются «еретики», которые отождествляют самость с «Я»[797]. У нас такая ересь тоже распространена довольно широко и поддерживается всеми теми, кто твердо убежден в том, что «Я»-сознание является единственной формой психической жизни.

810 Ум в качестве «средства переправы на другой берег» намекает на связь между трансцендентной функцией и идеей Разума, или самости. Поскольку непознаваемая сущность этого духа, бессознательного, всегда проявляется в сознании через символы — а самость и есть такой символ, — то в качестве «средства переправы» функционирует именно символ; иначе говоря, он есть средство трансформации человека. В своем сочинении о психической энергии я отметил, что символ действует как преобразователь энергии[798].

811 Мое истолкование Разума, или самости, как символа не является произвольным: сам текст называет его «Великим символом».

812 Примечательно и то, что наш текст признает потенциальность бессознательного, как она сформулирована выше, называя ум «единственным семенем» и «возможностью истины».

813 Матричный характер бессознательного проступает в слове «Все-основание».

Вневременность Разума

814 Я уже объяснил эту вневременность как качество, присущее опыту коллективного бессознательного. Считается, что применение «йоги самоосвобождения» восстанавливает в сознании все забытые «знания» прошлого. Мотив апокатастасиса (восстановления) во многих мифах о спасении является важным признаком психологии бессознательного, он выявляет обилие архаического материала в сновидениях и спонтанных фантазиях как нормальных людей и душевнобольных. При систематическом анализе спонтанное пробуждение наследных форм (в качестве компенсации) обусловливает это восстановление. Кроме того, относительно часто случаются провидческие сновидения, из чего становится ясно, почему в тексте говорится о «познании будущего».

815 «Собственное время» Разума с трудом поддается объяснению. С психологической точки зрения мы должны, пожалуй, согласиться с комментарием доктора Эванса-Венца[799]. Бессознательное совершенно точно обладает «собственным временем», поскольку в нем смешаны настоящее, прошедшее и будущее. Такие сновидения посещали Дж. У. Данна[800], когда он видел во сне предыдущей ночью то, что должен был бы увидеть лишь следующей ночью[801]; это не редкость.

Ум в своем истинном состоянии

816 В этом разделе описывается состояние отделенного сознания, которое соответствует распространенному на Востоке психическому опыту[802]. Подобные описания можно встретить в китайской литературе, например в Hui Ming Ching[803]:

Один яркий луч света реет над Законом. Когда оба забыты, Неподвижность божественна и пуста. В пустоте великого пространства сияет Небесный Ум. Воды морские чисты, а луна отражается в глубоком озере. Когда облака рассеиваются, небо голубеет и горный лик чист. Возвращаясь к жизни в… пустоте, луна стоит одна[804].

817 Утверждение: «Собственный ум неотделим от других умов» лишь иначе выражает наличие всеобщей взаимосвязанности. Поскольку в бессознательном состоянии исчезают все различия, то ясно, что исчезают и различия между психическими индивидуумами. Везде, где налицо abaissement du niveau mental, встречаются случаи бессознательного отождествления[805], или participation mystique, как выражается Леви-Брюль[806]. Воплощением Единого Разума, как гласит наш текст, служит «соединение Трикайя», которое фактически ведет к исчезновению различий в единстве. Но мы не можем вообразить, каким образом такое воплощение достигается в отдельном человеческом существе. Всегда должен оставаться кто-то или что-то, кто испытает это воплощение и скажет: «Я знаю об исчезновении различий в единстве, знаю, что различий больше нет». Сам факт воплощения доказывает его неизбежную неполноту. Невозможно познать то, что неотличимо от него самого. Даже если сказать: «Я знаю себя самого», некое крохотное — познающее — «Я» все равно будет отличаться от «меня самого». В этом, так сказать, атомизированном «Я», которое полностью игнорируется принципиально недуалистической точкой зрения Востока, таится, тем не менее, все незамутненное и множественное мироздание в своей очевидной реальности.

818 Опыт единения является примером быстро схватывающего (quick-knowing) восточного прозрения, интуитивного постижения возможной ситуации, когда человек одновременно существует и не существует. Будь я мусульманином, я бы сказал, что власть Всемилостивого бесконечна, и лишь Он один может устроить так, чтобы человек существовал и не существовал в одно и то же время. Впрочем, таков, каков есть, я не могу представить себе подобную возможность. Поэтому я считаю, что восточная интуиция заходит здесь слишком далеко.

Несотворенность Разума

819 В этом разделе подчеркивается, что в отсутствие каких бы то ни было определенных качеств нельзя утверждать, будто Разум был сотворен. Но тогда нелогично будет и заявлять, что он несотворен, ведь подобное определение представляет собой присвоение качества. На самом деле невозможно делать никаких высказываний о том, что не имеет признаков или качеств и к тому же непознаваемо. Именно по этой причине западная психология говорит не о Едином разуме, а о бессознательном, которое рассматривается в качестве вещи в себе, ноумена, некоего «чисто отрицательного предиката», если цитировать Канта[807]. Нас часто упрекали за употребление такого негативного выражения, но, к сожалению, интеллектуальная честность не позволяет прибегать к позитивным обозначениям.

Йога внутреннего созерцания

820 Если до сих пор еще оставались сомнения в тождестве Единого Разума и бессознательного, данный раздел их рассеивает, «ибо Единый Разум состоит из пустоты и не имеет основы, а собственный ум пуст, как небеса». Единый Разум и ум индивидуальный в равной степени пусты и бессодержательны. Под этим наверняка подразумеваются коллективное и личностное бессознательное, поскольку сознающий разум никак нельзя назвать «пустым».

821 Как я уже говорил, восточный склад ума особую важность придает субъективному фактору — прежде всего, интуитивному «первому впечатлению», или психической предрасположенности. Этот факт и подчеркивается в изречении: «Все явления на самом деле суть лишь представления… измышленные самим же умом».

Дхарма в тебе

822 Дхарма — закон, истина, руководство — существует, по всей видимости, «в одном только уме». Точно так же и бессознательному доверены все те способности, какие Запад приписывает Богу. Между тем трансцендентная функция показывает правоту Востока в признании того, что комплексное переживание дхармы исходит «изнутри», из бессознательного. Вдобавок становится ясно, что явление спонтанной компенсации, неподвластной человеческому влиянию, полностью соответствует определениям «милость Божья» и «воля Божья».

823 В этом и предыдущем разделах текста постоянно подчеркивается, что интроспекция представляет собой единственный источник духовных сведений и наставлений. Будь интроспекция чем-то болезненным, как считает кое-кто на Западе, то практически весь Восток — или, во всяком случае, те его области, которые еще не заражены благодеяниями Запада — пришлось бы отправить в сумасшедший дом.

Великолепие учений

824 Этот раздел текста называет ум «естественной мудростью», по сути, используя почти те же словами, которыми я обозначаю символы, продуцируемые бессознательным. Я говорю о «естественных символах»[808] и выбрал такое определение задолго до того, как узнал о данном тексте. Об этом факте я упоминаю только потому, что совпадение наглядно выражает параллелизм в открытиях восточной и западной психологии.

825 Наш текст также подтверждает сказанное ранее о невозможности «знающего я»: «Пускай все вокруг совершенное бытие, никто не может его видеть, и сие поистине чудесно». Это и вправду чудесно — и непонятно, ибо каким образом нечто подобное может осуществиться в истинном смысле слова? Оно остается «незапятнанным злом» и «незатронутым добром». На память сразу приходят «6000 футов по ту сторону человека и времени» у Ницше[809]. Однако последствия такого утверждения обычно упускаются из вида приверженцами восточной мудрости; сидя в безопасности и веруя в расположение своих богов, можно, конечно, восхищаться такой возвышенной моральной неразборчивостью. Но разве сопоставима она с нашим темпераментом или с нашей историей, которая в результате не усваивается, а, скорее, забывается? Не думаю, что это правильно. Тот, кто с упоением отдается высшей йоге, должен доказывать свою приверженность моральной неразборчивости — и как виновник зла, и как его жертва. Психологам хорошо известно, что моральные конфликты не улаживаются одним признанием превосходства, которое граничит с бесчеловечностью. Нынешняя действительность дает нам ужасающие примеры вознесения сверхчеловека над моральными принципами.

826 Я не сомневаюсь в том, что восточное освобождение от пороков и добродетелей в любом отношении связано с отрешенностью, и йогин выводится за пределы дольнего мира в состояние активной и пассивной невинности. Но подозреваю, что любая европейская попытка достичь отрешенности будет означать всего-навсего освобождение от моральных обязательств. Каждый, кто пробует свои силы в йоге, должен поэтому осознавать далеко идущие последствия данного занятия, иначе его духовной авантюре суждено остаться ничего не значащим времяпрепровождением.

Великая четверная тропа

827 Текст гласит: эта медитация происходит «без сосредоточения мыслей». Принято думать, будто йога заключается главным образом в упорном сосредоточении. Мы полагаем, будто нам известно, что такое сосредоточенность, однако очень непросто прийти к подлинному пониманию восточного сосредоточения. Наша разновидность вполне может считаться прямой противоположностью восточной, в чем убеждает изучение дзен-буддизма[810]. Если же трактовать изречение «без сосредоточения мыслей» дословно, то получится, что медитация не направлена ни на что. Поскольку у нее нет центра, она выступает, скорее, как своего рода растворение сознательности, а тем самым открывает прямую дорогу к бессознательному состоянию. Сознательность всегда предполагает известную степень сосредоточенности, без которой нет ясности и сознаваемости. Медитация без сосредоточения — пустое бодрствование на границе засыпания. Поскольку в нашем тексте говорится о превосходнейшей из медитаций, то, надо полагать, существует и менее превосходная медитация, для которой, по-видимому, характерна большая степень сосредоточения. Та же медитация, о которой идет речь в нашем тексте, является, похоже, царской дорогой к бессознательному.

Великий свет

828 Главным мистическим переживанием предстает просветление, которое в большинстве форм мистицизма уместо символизируется светом. Любопытно и парадоксально, что движение в сторону области, как нам кажется, глубочайшей тьмы, приносит плод в виде сияния просветленности. Между тем это употребительная энантиодромия «per tenebras ad lucem» (сквозь тьму к свету). Во многих инициационных церемониях[811] имеет место κατάβασις εἰς ἄνδρoν (спуск в пещеру), погружение в глубины крестильной воды или возвращение в лоно нового рождения. Символика нового рождения описывает соединение противоположностей — сознательного и бессознательного — посредством простых и конкретных аналогий. В основе всей символики нового рождения лежит трансцендентная функция. Поскольку эта функция обусловливает прирост сознательности (когда к прежнему состоянию прибавляются ранее бессознательные содержания), то это новое состояние несет с собой большее прозрение, что символизируется через усиление света[812]. Следовательно, в сравнении с относительно темным предыдущим состоянием налицо обретение просветленности. Во многих случаях свет выступает даже в форме видений.

Йога тропы в нирвану

829 Этот раздел дает одну из лучших формулировок полного растворения сознательности, которое, по всей видимости, и составляет цель йоги: «Нет двух таких предметов, как действие и действующий, а потому, если разыскивается действующий, но невозможно найти кого-то действующего, то цель всех взращиваемых плодов достигается вместе с полнотой совершенства».

830 Эта предельно исчерпывающая формулировка метода и его цели служит достойным завершением моего комментария. Сам текст, прекрасный и мудрый, не нуждается в дальнейшем комментировании. Его можно перевести на язык психологии и подвергнуть истолкованию при помощи тех принципов, которые я изложил в первой и показал во второй части своего материала.

XI Психологический комментарий к «Бардо Тхедол» («Тибетской Книге мертвых»)<a l:href="#n_813" type="note">[813]</a>

831 Прежде чем приступить к этому вводному комментарию, нужно сказать несколько слов о самом тексте. Книга «Бардо Тхедол» содержит наставления для только что усопшего. Подобно «Египетской Книге мертвых», она призвана служить путеводителем в посмертном существовании бардо — символическом промежуточном состоянии, которое охватывает 49 дней между смертью и новым рождением. Текст состоит из трех частей. Первая часть, или «Чикхай-бардо», описывает психические события в мгновение смерти. Во второй части, или «Чьенид-бардо» (см. далее. — Ред.), рассматриваются сновидческое состояние после фактической смерти и так называемые кармические иллюзии. Третья часть, или «Сидпа-бардо», повествует о возникновении инстинктивного желания родиться и о пренатальных событиях. Показательно, что наивысшая степень прозрения и просветленности, следовательно, наиболее благоприятная возможность спасения, достигаются непосредственно в процессе умирания. Вскоре после этого приходят «иллюзии», ведущие в конце концов к реинкарнации, причем свет «лампад разума» постепенно гаснет и дробится на части, а видения становятся все более пугающими. Это погружение обозначает отчуждение сознания от спасительной истины и приближение к физическому возрождению. Наставления постоянно — на каждой стадии блужданий и треволнений — привлекают внимание усопшего к неизбывно присутствующей возможности спасения и объясняют ему природу его видений. В повседневной практике текст книги лама зачитывает рядом с телом покойника.

832 Полагаю, наилучшим способом выразить благодарность обоим первым переводчикам «Бардо Тхедол», покойному ламе Кази Дава-Самдупу и доктору Эвансу-Венцу, будет попытка облегчить западному человеку понимание величественного идейного мира и проблематики этого произведения посредством психологического комментария. Уверен, что всякий, кто прочтет эту книгу без шор на глазах и непредвзято воспримет ее содержание, получит от чтения большую пользу.

833 Текст «Бардо Тхедол», с полным на то основанием охарактеризованный его издателем У. Эвансом-Венцем как «Тибетская Книга мертвых», первой своей публикацией в 1927 г. вызвал изрядную шумиху в англоязычных странах. Этот текст относится к тем сочинениям, которые интересны не только специалистам по буддизму махаяны[814]; благодаря своей глубокой человечности и еще более глубокому прозрению таинств человеческой души, такие сочинения привлекательны и для профанов, жаждущих расширить свое понимание жизни. Со времени выхода в свет эта книга стала, если можно так выразиться, моим постоянным спутником, и я обязан ей многими подсказками и открытиями, а также ряду важнейших прозрений. В отличие от «Египетской Книги мертвых», о которой либо высказываются крайне сдержанно, либо говорят очень много, «Бардо Тхедол» предлагает читателю доступную для человека философию, обращенную именно к человеку, а не к божествам или дикарям. Эта философия является квинтэссенцией буддийской психологической критики и обладает в качестве таковой неоспоримым превосходством. Не только «гневные», но и «мирные» божества мыслятся как проекции в сансару человеческой души; эта мысль кажется просвещенному европейцу само собой понятной лишь потому, что напоминает о его собственных банализирующих упрощениях. Однако тот же европеец, усматривая в этих божествах проекции, вряд ли сумел бы воспринимать их как реальные силы. Зато книга «Бардо Тхедол» на это способна, она в некоторых своих важнейших метафизических посылках равно оставляет позади как просвещенных, так и непросвещенных европейцев. Эта книга исходит из молчаливого допущения об антиномическом характере любых метафизических высказываний и подразумевает качественные различия между ступенями сознания и метафизическими реальностями, им соответствующими. Величественная двойственность составляет опору этой необычной книги. Наверное, западному философу такой подход покажется спорным, поскольку Запад предпочитает ясность и однозначность; вдобавок одни отстаивают утверждение, что «бог есть», а другие столь же истово уверяют, будто «бога нет». Любопытно, как повели бы себя эти враждующие собратья с таким, например, положением: «Когда поймешь, что пустота твоего ума есть Состояние Будды и что Состояние Будды есть твое собственное сознание, ты сольешься с божественным умом Будды»?

834 Боюсь, что подобные высказывания не встретят сочувствия ни у нашей западной философии, ни у нашего богословия. В этом отношении книга «Бардо Тхедол» в высшей степени психологична, а наши философия и богословие все еще пребывают на средневековой, допсихологической стадии развития, где принято выслушивать, пояснять, защищать, критиковать и обосновывать лишь те высказывания, которые исходят от инстанции, единодушно выводимой за рамки обсуждения.

835 Впрочем, метафизические утверждения, будучи высказываниями души, целиком психологичны. Западному уму эта очевидная истина либо представляется слишком уж очевидной, когда такой ум в силу понятной враждебности впадает в просветительство, либо кажется недопустимым отрицанием метафизической «истины». Стоит западному человеку различить слово «психологический», он непременно толкует услышанное как «всего лишь психологический». Для него «душа» есть нечто крошечное и неполноценное, личное и субъективное, и тому подобное. Поэтому гораздо чаще говорят о «духе», всегда при этом как бы притворяясь, будто «дух» и вправду способен высказываться субъективно (разумеется, это некий «Всеобщий дух», или даже, если угодно, «Абсолют»). Такая отчасти забавная самоуверенность выступает, пожалуй, компенсацией за прискорбную малость души. Поневоле думаешь, что Анатоль Франс в своем «Острове пингвинов» выразил истину, вложив в уста святой великомученицы Екатерины Александрийской просьбу к Всевышнему: «…de leur accorder une ame immortelle, mais petite»[815].

836 Душа изрекает метафизические высказывания благодаря врожденной божественной творческой силе; проводит различия между метафизическими сущностями. Она есть и условие метафизической реальности, и сама эта реальность.

837 «Бардо Тхедол» открывается этой великой психологической истиной, доказывая, что перед нами не погребальный обрядовый текст, а наставление усопшим, проводник по изменчивым состояниям бардо, существования на протяжении 49 дней — от смерти вплоть до следующей инкарнации. Если забыть сейчас о вневременности души, принимаемой Востоком за само собой разумеющееся, то в качестве читателей книги мы без труда сможем поставить себя на место усопшего и внимательно рассмотреть содержание первого раздела, кратко изложенное мною выше. Тут произносятся следующий слова (не нарочито торжественно, а с подобающим смирением):

О сын благородного рода (имярек), слушай! Ныне чистая лучезарность дхарматы сияет пред тобою. Распознай ее! О сын благородного рода, сущность твоего ума в этот миг — чистая пустота, чистая пустота, лишенная всякой вещественности, качества и цвета; и это — сама дхармата…

Ум твой пуст, но это — не пустота небытия; ум твой свободен и полон сияния, чист и трепетен… Ум твой, чья сущность пуста и невещественна, и ум твой, трепещущий и светозарный, — нераздельны; и это — дхармакайя Будды[816].

838 Познавший эту истину достигает состоянии дхармакайи, совершенной просветленности; или, если обратиться к нашему языку, творческой праосновой всех метафизических высказываний выступает сознание как зримое и осязаемое проявление души. Пустота обозначает состояние до всякого высказывания, до всякого действия. Полнота же различных явлений содержится в душе в скрытом виде.

839 «Ум твой, — продолжает текст, — нераздельность ясности и пустоты в форме великого света; он не рождается и не умирает, а посему он есть Будда Бессмертного Света».

840 На самом деле душа вовсе не ничтожна, она воплощает лучезарную божественность. Для Запада такое утверждение выглядит крайне смелым, если не откровенно кощунственным; если оно принимается безоговорочно, и тогда наблюдается богословская инфляция. Мы почему-то неизменно выказываем ошибочную установку в ее отношении. Но если настолько овладеть собой, что мы сможем удержаться от вечного искушения что-либо сделать, то, не исключено, мы сумеем извлечь отсюда важные для нас выводы — или хотя бы оценить величие книги «Бардо Тхедол», дающей усопшему в дорогу ту последнюю и самую высокую истину, что даже боги суть сияние и свет собственной души. Эта истина отнюдь не заслоняет солнце для восточного человека, как происходит с христианином, который счел бы себя в такой ситуации ограбленным и лишенным Бога; нет, сама душа изливает свет божественного, а божественность и есть душа. Восток лучше выдерживает эту парадоксальность, чем было суждено бедному Ангелусу Силезиусу (который, впрочем, и сегодня в психологическом отношении оказался бы впереди эпохи).

841 Крайне важно то обстоятельство, что в первую очередь усопшему раскрывают глаза на первенство души, ибо жизнь, как правило, дает понять что-то совсем иное. В жизни мы втиснуты в бесчисленное множество противоречий, и мы, очутившись посреди чистых «данностей», вынуждены бесплодно гадать, а кто, собственно, их «дал». От этого-то и освобождается усопший, а наставление призвано помочь ему добиться освобождения. Ставя себя на место усопшего, мы извлечем из такого наставления не меньшую пользу, — ведь уже из начальных строк текста следует, что податель «данностей» обитает в нас самих: эта истина, вопреки всей очевидности, никогда не осознается ни в больших делах, ни в мелочах, хотя слишком часто бывает необходимо, причем насущно, ее познать. Конечно, это учение годится только для людей вдумчивых, которым важно понять цель существования, для своего рода гностиков по складу характера, верующих в Спасителя, что, подобно спасителю мандеев[817], называет себя «постижением жизни» (manda d’hajie). Ощущать мир как «данность» способны, по всей видимости, лишь немногие. Требуется принципиальное, жертвенное изменение точки зрения для того, чтобы постичь «данность» мира самой сутью души. Куда проще, выразительнее, нагляднее и потому убедительнее наблюдать за всем, что творится с самим человеком, нежели наблюдать, как он сам что-то делает. Да, животная природа человека негодует, когда он ощущает себя творцом собственных данностей. Поэтому попытки подобного рода всегда служили предметом тайных инициаций, в которых обыкновенно претерпевалась символическая смерть, выражавшая целостный характер обращения. Наставления «Бардо Тхедол» фактически должны вызывать в памяти усопшего переживания, связанные с инициацией, и заветы гуру, поскольку эти наставления, вообще-то, суть не что иное как инициация усопшего в состояние бардо (а инициация живого — не что иное как подготовка к потустороннему бытию; во всяком случае, это содержание всех культовых мистерий, начиная с египетских и Элевсинских). Впрочем, «потустороннее» при инициации живого человека олицетворяет не мир после смерти, оно выражает обращение внутренней установки, то есть потусторонность психологическую; на языке христианства, подразумевается «спасение» из оков дольнего мира греха. Спасение — это освобождение, выход из прежнего состояния помраченности и бессознательности, переход к состоянию просветленности, несвязанности, преодоления и триумфа над «данностями».

842 В этом отношении текст «Бардо Тхедол» описывает процесс инициации (такое мнение разделяет и Эванс-Венц), нацеленный на восстановление божественности души, утраченной при рождении человека. Для Востока вполне обыденно начинать поучения с самого главного, то есть с изложения важнейших, наивысших принципов, которые у нас попали бы в конец (вспомним Апулея, у которого Луция чтят как Гелиоса лишь в конце мытарств[818]). Потому инициация согласно «Бардо Тхедол» протекает как climax a maiori ad minus (подытоживание от большего к меньшему) и завершается новым рождением in utero (в утробе). В области же западной культуры единственной доселе живой и имеющей практическое употребление формой «процесса инициации» является применяемый врачами «анализ бессознательного». Такое предпринимаемое в терапевтических целях изучение подоплеки и корней сознания есть прежде всего рациональная майевтика[819] в сократовском смысле, — осознавание некоего психического содержания, которое находится еще в зачаточном состоянии, еще сублиминально и не родилось. Первой терапией такого рода был, как известно, психоанализ Фрейда, который уделял первостепенное внимание сексуальным фантазиям. Эта область соответствует последнему разделу «Сидпа-бардо»: усопший, будучи неспособен воспринять учения «Чикхай-бардо» и «Чьенид-бардо», начинает подвергаться сексуальным фантазиям, озирает совокупляющиеся пары, затем попадает в материнское лоно и вновь рождается на свет. При этом, как и полагается, в действие вступает «Эдипов комплекс». Если карма умершего предопределяет новое рождение в качестве мужчины, то человек влюбляется в свою будущую мать, а к будущему отцу относится с омерзением и ненавистью; наоборот, будущая дочь станет воспринимать предполагаемого отца как в высшей степени привлекательного, а мать — как отвратительную. Эту специфически фрейдовскую область в ходе аналитического процесса осознания бессознательных содержаний европеец пересекает в обратном направлении. Он в известном смысле возвращается в мир инфантильно-сексуальных фантазий usque ad uterum (в материнском лоне). Психоаналитики даже заявляли, что травма есть par excellence само рождение; кто-то поговаривал и о стремлении продвигаться в анализе вплоть до воспоминаний о внутриматочном происхождении. Здесь, к сожалению, западная рациональность достигает своего предела. Фрейдовскому психоанализу можно пожелать, чтобы он вел свои изыскания все дальше назад, в поисках следов так называемых внутриматочных переживаний; ведь в ходе этого смелого предприятия он, пройдя через «Сидпа-бардо», доберется с изнанки до последней главы предшествующего раздела — «Чьенид-бардо». Исходя из нынешних биологических представлений, такой шаг вряд ли, пожалуй, увенчался бы успехом, поскольку тут необходима совершенно иная философская подготовка, нежели та, которой располагает естественно-научная точка зрения. Но, случись нам вправду обнаружить хотя бы следы субъекта переживания, последовательное движение вспять позволило бы выдвинуть предположение о существовании доматочной преджизни (praeute-rinen Vorlebens) — настоящей жизни в состоянии бардо. Увы, дело не пошло дальше предположений о следах внутриматочных переживаний, даже пресловутой «родовой травме» суждено, похоже, оставаться прописной истиной, которая, вообще говоря, объясняет не больше, чем утверждение, будто жизнь есть болезнь с неблагоприятным диагнозом: ведь она всегда приводит к летальному исходу.

843 Таким образом, фрейдовский психоанализ в своих основных достижениях застрял на уровне переживаний, описанных в разделе «Сидпа-бардо», то есть среди сексуальных фантазий и тому подобных «несовместимых» влечений, вызывающих страх и иные аффективные состояния. Но все же фрейдовская теория представляла собой первую на Западе попытку разведать ту область душевной жизни, которая в тантристском ламаизме соответствует разделу «Сидпа-бардо» (в известном смысле это движение изнутри, из области животных инстинктов). Вполне оправданный страх перед метафизикой не позволил Фрейду углубиться в «оккультное». Кроме того, если уж принимать психологию «Сидпа-бардо», состояние сидпа характеризуется крепким ветром кармы, который гонит умершего дальше и дальше, в сторону места нового рождения; это состояние не дает отступать, ибо, в сравнении с состоянием чьенид, оно ограничено упорным стремлением вниз, в область животных инстинктов и нового физического воплощения. Иначе говоря, тот, кто исследует бессознательное из сугубо биологических предпосылок, застревает в области инстинктов и уже не может выйти за ее пределы в ином направлении, кроме обратного, — к физическому существованию. Потому-то плодом фрейдовской теории попросту не могло не стать преимущественно негативное отношение к бессознательному: оно трактуется как «всего-навсего существующее». При этом такое отношение к душе свойственно Западу в целом, только здесь оно выражено яснее, недвусмысленнее, беспощаднее и грубее, чем отважились высказываться другие. По сути же, они думают приблизительно сходно. Что касается значения деятельности «духа», будем лишь надеяться, что он обретет бо́льшую убедительность. Но даже Макс Шелер[820] с сожалением признал, что усилия этого духа в лучшем случае сомнительны.

844 Можно, наверное, согласиться с тем, что западный рационалистический дух впал благодаря психоанализу прямиком, так сказать, в невротическое состояние сидпа, где угодил в неизбежный застой вследствие некритического допущения, будто всякая психология есть дело субъективное и личное. Тем не менее, в результате этого вторжения мы сделали хотя бы один шаг в тыл нашему сознательному существованию. Теперь, когда мы о том знаем, имеется указание на правила чтения «Бардо Тхедол»: этот текст нужно изучать в обратном порядке. Если при помощи западной науки нам в какой-то мере удалось постичь психологический уклон раздела «Сидпа-бардо», то теперь нужно приступать к следующей, более высокой задаче — к объяснению предыдущего раздела «Чьенид-бардо».

845 Состоянию чьенид присущи кармические иллюзии, те, что вызываются психическими остатками (или заслугами) предыдущей жизни. Восточное представление о карме есть своего рода учение о психической наследственности, исходящее из гипотезы реинкарнации, а в конечном счете сводимое к положению о вневременности души. Ни наша система знаний, ни наш рациональный склад ума не в состоянии воспринять подобное представление. Для нас тут слишком много всяких «если» и «но». Прежде всего, мы крайне мало знаем о возможностях существования индивидуальной психики за чертой смерти — так мало, что не можем даже вообразить, каким могло бы быть доказательство чего-либо из этой области. Кроме того, нам слишком хорошо известно, что по причинам теоретико-познавательного характера такое доказательство невозможно, как и доказательство бытия Бога. Поэтому можно с осторожностью принимать понятие кармы лишь в той мере, в какой оно в самом широком смысле может пониматься в качестве психической наследственности вообще. Психическая наследственность и вправду существует, это наследование таких психических признаков, как предрасположенность к заболеваниям, свойства характера, способности и т. д. Психическая природа таких явлений не несет никакого урона, даже когда наша естественно-научная мода сводит ее к якобы физическим условиям (строению клеток). В жизни немало того, что оказывает преимущественно психическое воздействие на человека, а также имеются и такие наследственные черты, которые выражаются в первую очередь физиологически, то бишь физически. Среди психических наследуемых комплексов имеется при этом особая их разновидность, не ограниченная в главном ни семейной, ни расовой наследственностью. Это всеобщие духовные предрасположенности, под которыми следует понимать своего рода формы (платоновские eidola — «идолы», образы), служащие духу образцами для организации психических содержаний. Эти формы можно назвать категориями, по аналогии с логическими категориями, этими повсеместно наличными, насущными предпосылками мышления. Только наши «формы» будут категориями не рассудка, а воображения. Плоды фантазии в самом широком смысле всегда наглядны, и потому ее формы изначально носят характер образов, причем типических образов, которые я по этой причине вслед за Августином называю архетипами. Настоящим кладезем архетипов выступают сравнительные исследования религии и мифологии, а также психология сновидений и психозов. Поразительный параллелизм указанных образов и выражаемых ими идей нередко служит отправной точкой при построении самых смелых гипотез о переселении народов, хотя гораздо уместнее было бы обсуждать удивительную однородность человеческой души во все времена и во всех странах. По сути, архетипические формы фантазии спонтанно репродуцируются всегда и всюду, не вызывая ни малейшего подозрения в непосредственном заимствовании. Исходные психические связи отличаются таким же удивительным единообразием, которое свойственно структурным связям зримого тела. Архетипы суть нечто вроде органов дорациональной психики. Это постоянно наследуемые, всегда одинаковые формы и идеи, лишенные специфического содержания. Последнее возникает лишь в индивидуальной жизни, где личный опыт облекается именно в эти формы. Не существуй эти архетипы везде и всюду в тех же самых формах, как можно было бы объяснить, например, тот факт, что книга «Бардо Тхедол» почти в каждом своем предложении утверждает, будто мертвые не знают, что они мертвы? Схожее утверждение столь же часто встречается в наиболее вульгарной и некультурной спиритической литературе Европы и Америки. Мы встречаем это утверждение уже у Сведенборга[821], но его сочинения все же известны не столь широко, чтобы любой обыкновенный медиум им прилежно следовал. А предполагать связь между Сведенборгом и «Бардо Тхедол» вовсе немыслимо. С древних времен принято верить, что мертвецы просто продолжают вести земную жизнь — и по этой причине часто не подозревают, что стали бестелесными духами. Это архетипическая идея, которая обретает чувственное восприятие, едва кто-либо переживает опыт соответствующего содержания. Важно и то обстоятельство, что призраки повсюду обнаруживают некоторые общие черты. Разумеется, я рассуждаю об этой недоказуемой спиритической гипотезе, но сам в нее не верю; мне достаточно гипотезы о наличии у человека как вида некой дифференцируемой и наследуемой психической структуры, что направляет все переживания в определенную сторону и придает им определенную форму. Органы тела нельзя считать пассивными данностями, это, скорее, динамические комплексы функций, утверждающие свое наличие твердо и решительно; архетипы же, психические органы, суть динамические (инстинктивные) комплексы, в высокой степени определяющие душевную жизнь. Потому-то я и усматриваю в них доминанты бессознательного. Тот слой бессознательной психики, что состоит из этих повсеместно распространенных динамических форм, я называю коллективным бессознательным.

846 Насколько мне известно, не существует никакой индивидуальной пренатальной или даже «доматочной» наследственной памяти, зато имеются наследуемые архетипы, которые, впрочем, лишены содержания, поскольку не содержат пока никаких субъективных переживаний. Они, как уже говорилось, достигают сознания лишь тогда, когда их делает воспринимаемыми личностный опыт. Как мы видели, психология сидпа выражает желания жизни и рождения (сидпа = «бардо поиска способов нового рождения»). Поэтому данное состояние само по себе не допускает переживания транссубъективных психических реальностей — разве что индивидуум категорически отвергает возможность вновь родиться в мире сознания. Согласно книге «Бардо Тхедол», в каждом состоянии бардо существует возможность взойти к дхармакайе, покорив четырехликую гору Меру, — в случае, если усопший не следует своей склонности идти за тусклым светочем. В переводе на наш язык это означает, что разум, каким мы его понимаем, встречает отчаянное сопротивление, из-за чего отрицается священная привилегия трактовки собственной сущности как «Я». Практически это не что иное как имеющая тяжкие последствия капитуляция перед объективными силами души, своего рода символическая смерть, в разделе «Сидпа-бардо» соответствующая суду над умершими. Это завершение рационально-сознательной и морально-ответственной жизни, добровольное подчинение тому, что книга «Бардо Тхедол» называет «кармической иллюзией». Последняя возникает вследствие веры в воображаемый мир чрезвычайно иррациональной природы; она никак не соотносится с суждениями рассудка и не объясняется ими, порождается исключительно произвольной, ничем не сдерживаемой силой воображения. Это сновидение или попросту «фантазия», от которой любой благонамеренный человек не преминет сразу же отодвинуться. Действительно, с первого взгляда нелегко отличить такую фантазию от бреда сумасшедшего. Во всяком случае, довольно часто бывает достаточно небольшого ослабления сознания, abaissement du niveau mental, чтобы этот иллюзорный мир вырвался на свободу. Страх и тьма этого прорыва соответствуют начальным главам раздела «Сидпа-бардо». Также этот раздел раскрывает архетипы, или кармические образы, что являются поначалу в ужасающем облике. Состояние чьенид соответствует состоянию искусственно вызванного психоза.

847 Много говорят и пишут об опасностях, которые заключает в себе йога, особенно пользующаяся недоброй славой кундалини-йога[822]. Искусственно вызванное психотическое состояние, которое у некоторых предрасположенных индивидуумов при определенных обстоятельствах легко может перерасти в настоящий психоз, сходно с такой опасностью, и к ней следует относиться со всей серьезностью. Здесь и вправду подразумевается немалая угроза, которой нужно избегать, вопреки нашим западным повадкам. Иначе это будет вмешательство в судьбу, доходящее до последних глубин человеческого бытия и способное пробудить источник таких страданий, о которых в здравом уме никому и не грезилось. Им соответствуют адские мучения состояния чьенид, которые наш текст живописует следующим образом.

«И тогда Владыка Смерти накинет тебе на шею петлю и повлечет тебя за собой. Он отсечет тебе голову, вырвет сердце, вывернет чрево, высосет мозг, выпьет кровь, пожрет твою плоть и изгложет твои кости. Однако ты не умрешь: хотя тело твое и будет разорвано на части, ты оживешь вновь. Так тебя будут рассекать на части снова и снова, причиняя тебе ужасные муки».

848 Эти мучения точно передают характер опасности: налицо угроза распада для целостного тела бардо, которое в качестве subtle body (тонкого тела) составляет зримую оболочку души умершего. Психологическим аналогом этого расчленения выступает психическая диссоциация в своей губительной форме — шизофрения (расщепление сознания). Эта наиболее часто встречающаяся душевная болезнь заключается главным образом в выраженном abaissement du niveau mental, которое, с одной стороны, упраздняет нормальное торможение, исходящее от сознания, и тем самым, с другой стороны, придает беспредельный размах игре бессознательных доминант.

849 Переход от состояния сидпа к состоянию чьенид выражает, таким образом, опасное изменение направления и ориентации сознательного состояния в обратную сторону, принесение в жертву безопасности от сознательного ощущения себя, подчинение крайне рискованной игре хаотически возникающих фантастических образов. Фрейд заявил, что «Я» является «самым настоящим очагом страха»[823], и выказал этим замечанием верное и очень глубокое прозрение. Страх перед самопожертвованием таится внутри любого «Я», и зачастую этот страх оказывается не чем иным, как с трудом подавляемым стремлением бессознательных сил получить полное господство. Любому самостановлению (индивидуации) приходится преодолевать этот опасный и узкий проход, ведь в цельности себя находится все ужасное, нижний и верхний миры душевных доминант, от которых «Я» непросто и лишь в известной степени освобождается, получая более или менее воображаемую свободу. Это освобождение есть, конечно, необходимое и героическое предприятие, но оно отнюдь не сулит окончательного результата, поскольку выступает только порождением субъекта, которому для полноты необходима еще встреча с объектом. Поначалу кажется, будто этот объект — мир вокруг, с такой-то целью раздвинутый при помощи проекций. Люди ищут и находят себе затруднения, ищут и находят себе недругов, ищут и находят нечто любезное сердцу и дорогое, и сладко сознавать, что все дурное и хорошее заключено в зримом объекте, где можно побеждать, наказывать, уничтожать или радоваться. Но сама природа не всегда позволяет этому состоянию райской невинности сохраняться долго. Есть и всегда были люди, которые не могут удержаться от интуитивного понимания того, что мир и переживание мира имеют одну и ту же сущность, что они отражают нечто, сокрытое в глубинах самого субъекта, в его собственной транссубъективной действительности. Эту глубочайшую интуицию и предполагает, по ламаистскому учению, состояние чьенид, а потому раздел «Чьенид-бардо» и имеет подзаголовок «Бардо переживания действительности».

850 Та действительность, которая переживается в состоянии чьенид, есть, как учит последняя глава раздела, реальность мысли. «Мыслеформы» становятся реальностями, фантазия принимает наглядный облик, начинается сновидение, вызывающее ужас, обусловленное кармой и разыгрываемое бессознательными доминатами. Вначале появляется несущий уничтожение бог смерти, олицетворение всякого страха; за ним следуют (мы читаем текст в обратном направлении) 28 могущественных и страшных богинь и 58 божеств, пьющих кровь. Вопреки демоническому обличию, неразберихе пугающих атрибутов и безобразных картин, здесь уже проступает некий порядок. Эти группы богов организованы по четырем сторонам небосвода и характеризуются типичными для них мистическими цветами. Постепенно выясняется, что все эти божества собраны в мандалы (окружности), поделенные крестом на четыре цвета. Эти цвета соотносятся с четырьмя формами мудрости:

Белый = светозарный путь зерцалоподобной мудрости

Желтый = светозарный путь мудрости равенства

Красный = светозарный путь мудрости различения

Зеленый = светозарный путь мудрости свершения деяний

851 На высшей ступени прозрения усопший узнает, что эти реальные мыслеформы исходят от него самого и что четыре светозарных пути мудрости, перед ним открытые, суть эманации его собственных психических возможностей. Так мы оказываемся в самом сердце психологии ламаистской мандалы, которую я истолковал в изданной совместно с покойным Рихардом Вильгельмом книге «Тайна Золотого цветка»[824].

852 В движении обратно через раздел «Чьенид-бардо» мы доходим наконец до видения четырех «великолепий»: 1) зеленый будда Амогхасиддхи; 2) красный будда Амитабха; 3) желтый будда Ратнасамбхава и 4) белый будда Ваджрасаттва; путь ведет наверх, в ослепительную голубизну Дхармадхату, тела Будды, что сверкает в центре мандалы из сердца будды Вайрочаны.

853 С этим заключительным видением кармическая иллюзия рассеивается; сознание отвязывается от всякой формы и всякой привязанности к объекту и возвращается во вневременное, изначальное состояние дхармакайи. Тем самым, при чтении в обратном направлении, достигается состояние чикхай, наступающее в миг смерти.

854 Мне кажется, этих указаний вполне достаточно для того, чтобы внимательный читатель получил некоторое представление о психологии текста «Бардо Тхедол». Эта книга описывает обращенный вспять путь инициации, который, в противоположность христианским эсхатологическим ожиданиям, подготавливает душу к погружению в глубины психического становления. Полная интеллектуальная и рационалистическая растерянность европейца в мире побуждает развернуть текст «Бардо Тхедол» и усмотреть в нем картину переживания восточной инициации, причем божеств раздела «Чьенид-бардо» можно при желании заменить христианскими символами. Так или иначе, последовательность событий представляет собой близкую параллель феноменологии европейского бессознательного в условиях так называемого процесса инициации, то есть в случае, когда бессознательное подвергается анализу. Процесс трансформации бессознательного, имеющий место в ходе анализа, служит естественной аналогией искусственно организованным религиозным инициациям, которые, безусловно, принципиально отличаются от естественного процесса. Они упреждают естественный ход событий, а естественное производство символов подменяют намеренно отобранными, закрепленными традицией символами, как происходит, например, в «Духовных упражнениях» Игнатия Лойолы или в медитативных упражнениях буддийской и тантрической йоги.

* * *

855 Изменение порядка чтения текста, предложенное мною ради облегчения понимания, разумеется, никак не отражает исходный смысл книги «Бардо Тхедол». А психологическое ее применение соответствует разве что некоему вторичному назначению текста, очевидно, не запрещенному ламаизмом. Собственной же целью этой необычной книги является попытка, крайне диковинная для образованного европейца двадцатого столетия, помочь обрести просветление усопшему, который находится в состоянии бардо. Католическая церковь — единственное место в мире белого человека, где еще возможно отыскать следы попечения о душах умерших. У жизнерадостного протестантизма имеются, собственно, лишь некоторые спиритические rescue circles (кружки духовного спасения), призванные побудить умерших осознать, что те мертвы[825]. Но в целом у нас на Западе нет ничего такого, что можно было бы сравнить с «Бардо Тхедол», не считая отдельных тайных сочинений, не попадающих в поле зрения широкой публики и официальной науки. В соответствии с традицией, текст «Бардо Тхедол», по-видимому, тоже нужно причислять к тайным сочинениям[826]. Как таковой он образует особую главу магического свода о «попечении души», действие которого распространяется на мир по ту сторону смерти. Этот культ мертвых зиждется, с рациональной точки зрения, на вере во вневременность души, тогда как иррациональной его основой выступает психологическая потребность живых сделать что-нибудь для усопших. Это элементарная потребность, которую перед лицом смерти близких и друзей испытывает даже самый просвещенный человек. Вот почему у нас повсюду соблюдаются обряды поминовения, независимо от степени просвещенности общества. Даже Ленину пришлось смириться с бальзамированием и роскошным мавзолеем, в духе какого-нибудь египетского владыки, и можно не сомневаться, что так случилось вовсе не по причине веры его соратников в телесное восстание из мертвых. Если оставить в стороне католические мессы по душам всех усопших, то окажется, впрочем, что наше попечение об умерших находится на зачаточной, самой низкой ступени, но не потому, что мы недостаточно убеждены в бессмертии души, а потому, что мы рационализировали эту душевную потребность сверх всякой меры. Мы ведем себя так, как будто у нас ее нет; не умея верить в посмертное существование, мы не делаем ничего вообще. Более наивное чувство воспринимает все серьезнее, и, как, например, в Италии, люди в страхе сооружают себе величественные и скорбные надгробия. Значительно выше стоит месса по душам всех умерших, которая прямо призвана обеспечить душевное благополучие усопших, а не выражать незатейливое удовлетворение сентиментов. Наивысшей же духовной щедростью по отношению к усопшему являются наставления книги «Бардо Тхедол». Они столь обстоятельны и приспособлены к «изменениям состояния» умершего, что внимательный читатель попросту не может не задаться вопросом, а не проникли ли те древние ламаистские мудрецы в четвертое измерение, сорвав покров с великих тайн жизни.

856 Пускай истине суждено принести нам разочарование, человек испытывает немалое искушение наделить видение жизни в бардо некоторой долей реальности. Как бы то ни было, по меньшей мере крайне оригинально усматривать в посмертном состоянии, по поводу которого наша религиозная фантазия сотворила обилие самых величественных картин, прежде всего опасное сновидческое состояние поступательного упадка[827]. Предельное видение приходит не в конце состояния бардо, а в самом его начале, в миг смерти, а происходящее далее есть долгое соскальзывание в иллюзию и помрачение — вплоть до перехода к новому физическому рождению. Духовный предел достигается в конце жизни. Человеческая жизнь, таким образом, видится средством наибольшего свершения; только в ней создается та карма, которая дает мертвому возможность без привязки к объекту пребывать в пустоте полноты света и тем самым держаться оси колеса перерождений, избавившись от всех иллюзий возникновения и исчезновения. Жизнь в состоянии бардо несет не вечные радости или мучения, она ведет вниз, к новой жизни, которая должна приблизить человека к его конечной цели. Эсхатологическая же цель состоит в принесении к новому рождению своих последних и высших плодов жизни, трудов и исканий своего земного бытия. Такое воззрение возвышенно, мужественно и героично.

857 Упадок, присущий состоянию бардо, прекрасно подтверждается западной спиритической литературой, которая с удручающим постоянством воспроизводит впечатление полной банальности общения с духами. Наша научная проницательность, разумеется, без промедления толкует эти сообщения как эманации бессознательного медиумов и участников сеанса и применяет тот же принцип для истолкования посмертного существования, которую рисует Книга мертвых. Несомненно, вся книга опирается на архетипические содержания бессознательного. За ними не стоят — в данном случае западная рациональность совершенно права — никакие физические или метафизические реальности; они зиждутся на «простой» реальности психических переживаний. Существует ли нечто в качестве «данного» субъективно или объективно, — не имеет значения; важно, что оно существует. Большего не говорит и «Бардо Тхедол», даже пять дхьяни-будд[828] которой воплощают именно психические факты, о чем и предстоит узнать усопшему, если он еще при жизни не успел осознать, что его душа и «податель всех данностей» суть одно и то же. Мир богов и духов — это «всего-навсего» коллективное бессознательное в человеке. Чтобы перевернуть с ног на голову это высказывание, которое в таком случае будет гласить: «Бессознательное есть мир богов и духов вне меня», не требуется никакой интеллектуальной акробатики, зато нужна целая человеческая жизнь — может быть, даже много жизней при все возрастающем приближении к законченности. Намеренно не употребляю слово «совершенство», поскольку «совершенные» делают совсем другие открытия.

858 Книга «Бардо Тхедол» была и остается тайной книгой, какие бы комментарии к ней ни составлялись, ибо постижение этого текста предполагает наличие духовных способностей, с которыми никто не рождается, но которыми возможно овладеть благодаря особому обучению и особому образу жизни. Хорошо, что существуют такие «бесполезные» с точки зрения содержания и своих задач книги. Они предназначены для людей, которым суждено иметь не слишком высокое мнение о пользе, цели и смысле нынешнего «культурного мира».

XII Йога и запад<a l:href="#n_829" type="note">[829]</a>

859 Менее столетия прошло с тех пор, как йога сделалась известной на Западе. Всякого рода истории о баснословной Индии — земле мудрецов, гимнософистов и омфалоскептиков — распространялись в Европе две тысячи лет подряд, но о реальном знании индийской философии и философской практики нельзя было говорить до тех пор, пока усилиями француза Анкетиля-Дюперрона Запад не познакомился с Упанишадами. Более глубокое и разностороннее знание удалось почерпнуть благодаря трудам Макса Мюллера, издававшего в Оксфорде священные книги Востока. Вначале это знание оставалось уделом специалистов — санскритологов и философов, однако довольно скоро теософское движение, вдохновленное идеями мадам Блаватской, присвоило себе право делиться восточными традициями с самой широкой публикой. Понадобилось всего несколько десятилетий для того, чтобы знания о йоге стали развиваться по двум различным направлениям: с одной стороны, йога — предмет сугубо академического изучения; с другой же — нечто вроде религии, пусть и без церковной организации, несмотря на все усилия Анни Безант и Рудольфа Штайнера. Штайнер, основоположник антропософского раскола, начинал как последователь Блаватской.

860 Этот специфический итог западного развития вряд ли уместно сопоставлять с той йогой, которую издавна развивают в Индии. Восточное учение угодило на Западе в особую ситуацию, столкнулось с таким состоянием умов, которого Индия — ранняя Индия, во всяком случае — никогда не знала. Для этого состояния характерно строгое размежевание между наукой и философией, и данное разделение в той или иной мере существовало на протяжении приблизительно трехсот лет до того времени, как йога стала известна Западу. Начало этого раскола — специфически западного феномена — восходит к эпохе Возрождения, к пятнадцатому столетию. Именно тогда пробуждается широкий и страстный интерес к античности, вызванный падением Византийской империи под натиском ислама. Впервые в Европе не осталось, пожалуй, ни единого уголка, где не знали бы греческий язык и греческую литературу. Прямым результатом этого вторжения так называемой языческой философии стала Великая схизма в Римской церкви. Возник протестантизм, которому предстояло вскоре охватить всю Северную Европу. Но даже такое обновление христианства не могло удержать в рабстве освобожденные умы европейцев.

861 В эпоху освоения мира, в пору Великих географических и научных открытий, человеческая мысль все в большей степени освобождалась от оков религиозной традиции. Церкви, разумеется, продолжали существовать, удовлетворяя насущные религиозные потребности населения, однако утратили былое первенство в области культуры. Римская церковь сумела сохранить единство благодаря своей непревзойденной организации, а вот протестантизм разделился едва ли не на четыре сотни деноминаций. С одной стороны, это говорило о его несостоятельности, с другой же — доказывало жизнеспособность религии как таковой. В девятнадцатом столетии этот процесс привел к зарождению религиозного синкретизма, а также к широкому заимствованию экзотических религиозных систем, таких как религия Абдула Бахаи, суфийские секты, «Миссия Рамакришны», буддизм и пр. Многие из этих систем, например антропософия, содержали в себе элементы христианства. Возникшая в итоге картина чем-то походила на эллинистический синкретизм третьего — четвертого столетий нашей эры, в котором также присутствовали следы индийской мысли (можно вспомнить Аполлония Тианского, орфико-пифагорейские тайные учения, гностицизм и т. д.).

862 Все эти системы подвизались на поприще религии и привлекали большую часть своих сторонников из числа протестантов. Поэтому их по происхождению можно причислять к протестантским сектам. Своими нападками на власть Римской церкви протестантизм в значительной мере разрушил веру в церковь как необходимое орудие божественного спасения. Теперь вся тяжесть спасения оказалась возложенной на плечи индивидуума, а вместе с нею — и невиданная прежде религиозная ответственность. Постепенное отмирание практик исповеди и отпущения грехов обострило моральный конфликт в человеке и отяготило его вопросами, которые ранее улаживала церковь. Ведь таинства, в особенности месса, сулили индивидууму спасение посредством священного ритуала, имевшего силу благодаря отправлявшим его священнослужителям. Требовалось только исповедаться, покаяться и принять заслуженное наказание. Ныне же, с упадком ритуала, который некогда осуществлял за человека всю эту работу, пришлось обходиться без божественного отклика на поступки и мысли. Эта неудовлетворенность индивидуума отчасти объясняет спрос на системы, которые обещали хоть какой-то ответ, явную или угадываемую благосклонность иной силы (высшей, духовной или божественной).

863 Европейская наука не уделяла ни малейшего внимания этим надеждам и чаяниям индивидуума. Она жила своей интеллектуальной жизнью, которая не касалась религиозных нужд и убеждений. Этот исторически неизбежный раскол западного сознания также затронул и йогу, стоило последней закрепиться на западной почве. С одной стороны, она сделалась объектом научного исследования, с другой же — ее приветствовали как путь спасения. Что касается самого религиозного движения, известно немало попыток сочетать науку с верой и практикой религии — упомяну, к примеру, «Христианскую науку»[830], теософию и антропософию. Именно антропософия, кстати, тяготеет к желанию придавать себе научную видимость, а потому, как и «Христианская наука», она легко проникает в интеллектуальные круги.

864 Поскольку нет заранее предопределенного пути к спасению, протестант готов принять чуть ли не всякую систему, которая обещает успех. Ему приходится самому делать все то, что ранее исполняла церковь в качестве посредника, однако он ведать не ведает, как все делается. При серьезном отношении к религии он вынужден предпринимать чрезвычайные усилия к обретению веры, поскольку протестантская доктрина ставит веру исключительно высоко. Но вера есть харизма, дар благодати, а вовсе не метод. Протестанты настолько лишены метода, что многие из них глубоко интересуются, скажем, чисто католическими духовными упражнениями Игнатия Лойолы. Что бы протестант ни делал, более всего угнетает его противоречие между религиозной доктриной и научной истиной. Конфликт веры и знания вышел далеко за пределы протестантизма — и даже католицизма. Этот конфликт обусловлен историческим расколом в европейском сознании. С точки зрения психологии, данный конфликт напрочь лишился бы оснований в отсутствие естественной психологической потребности верить — и в отсутствие неестественной веры в силу науки. Вполне можно вообразить такое состояние умов, когда мы просто знаем и одновременно верим в то, что кажется нам по тем или иным причинам возможным. Для конфликта между верой и знанием на самом деле нет никаких предпосылок, обе стороны равно необходимы человеку, ибо по отдельности недостаточно ни только знания, ни только веры.

865 Поэтому, когда «религиозный» метод притворяется в то же время методом «научным», можно быть уверенным, что он найдет на Западе теплый прием. Йога целиком отвечает этим чаяниям. Помимо притягательности всего нового и очарования полупонятного, есть немало иных причин появления у нее многочисленных поклонников. Прежде всего, она не только открывает перед человеком долгожданный путь к спасению, но и предлагает непревзойденную по глубине философию. Еще йога обещает возможность получать контролируемый опыт, тем самым удовлетворяя стремление ученого к «фактам». Более того, глубокомысленность йоги, ее почтенный возраст, широта учения и метода, что охватывают все стороны жизни, сулят неслыханные перспективы, о чем не устают напоминать проповедники этого движения.

866 Я не стану рассуждать о том, что значит йога для Индии, поскольку не могу судить о чем бы то ни было, не обладая личным опытом. Зато я могу сказать кое-что о ее значении для Запада. Отсутствие духовной ориентации граничит у нас с психической анархией, поэтому любая религиозная или философская практика равнозначна установлению психологической дисциплины; иными словами, это способ психической гигиены. Многие сугубо физические процедуры йоги представляют собой и средства физиологической гигиены, намного превосходящие обычную гимнастику или дыхательные упражнения, так как йога не просто механистична и научна, она наполнена философским содержанием. Тренируя различные части тела, йога как бы объединяет их в единое целое, подключает к сознанию и духу, что совершенно ясно следует, к примеру, из упражнений пранаямы, где прана — это и дыхание, и универсальная динамика космоса. Если любое деяние человека предстает одновременно событием космическим, то телесное возвышение (иннервация) сочетается с возвышением духа (всеобщая идея), из чего рождается жизненное целое. Его никогда не добиться никакой «психотехникой», даже самой что ни на есть научной. Практика йоги немыслима — и бесполезна, по сути, — без тех идей, на которые она опирается. В ней удивительно совершенным образом сливаются вместе физическое и духовное.

867 На Востоке, откуда происходят эти идеи и эта практика, где непрерывная традиция на протяжении более четырех тысячелетий создавала необходимые состояния духа, йога служит, во что я охотно верю, превосходным методом слияния тела и сознания. Такое их единение вряд ли можно поставить под сомнение. Тем самым создаются психические предрасположенности, благодаря которым возможны интуитивные прозрения с выходом за пределы сознания. Индийское мышление без труда управляется с такими понятиями, как та же прана. Иначе обстоит дело на Западе. Обладая дурной привычкой верить, с одной стороны, и располагая, с другой стороны, развитым научно-философским критицизмом, Запад неизбежно оказывается перед дилеммой: либо впасть в ловушку веры и без малейшего проблеска мысли усвоить такие понятия, как прана, атман, чакра, самадхи и т. п., — либо под влиянием научного критицизма отвергнуть все это разом как «чистейшую мистику». Раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь правомерное использование богатств йоги. Она становится либо исключительно религиозным делом, либо чем-то вроде мнемотехники, дыхательной гимнастики, эуритмики[831] и т. д. Мы не находим здесь и следа того единства природной целостности, которое столь характерно для йоги. Индиец никогда не забывает ни о теле, ни об уме, тогда как европеец всегда забывает то одно то другое. Благодаря этой забывчивости он сумел к настоящему времени покорить весь мир. Не так с индийцем: он помнит как о собственной природе, так и о том, скольким обязан природе. Европеец, наоборот, располагает наукой о природе и удивительно мало знает о собственной сущности, о своей внутренней природе. Для индийца знание метода, позволяющее контролировать высшую силу природы внутри и вовне самого себя, есть дарованное свыше благо. Для европейца же подавление собственной природы, и без того искаженной, добровольное превращение себя в некое подобие робота (Roboter) выглядит сущим наказанием.

868 Говорят, что йогины способны двигать горы, хотя затруднительно, пожалуй, найти тому доказательства. Власть йогина ограничена тем, что приемлемо для его окружения. Европеец, с другой стороны, и вправду может поднимать горы на воздух, и мировая война принесла горькое осознание того, на что мы отваживаемся, когда интеллект, сделавшийся чуждым природе, утрачивает всякую узду. Как европеец, я не пожелал бы другим европейцам еще больше «могущества» и власти над природой, будь то внутренней или внешней. К стыду своему, я должен признаться, что лучшими своими прозрениями (а бывали среди них и совсем недурные) обязан тому обстоятельству, что всегда поступал как раз вопреки предписаниям йоги. Пройдя долгий путь исторического развития, европеец настолько удалился от своих корней, что ум его в конце концов раскололся на веру и знание; так всякое психологическое преувеличение всегда разрывается на внутренне ему присущие противоположности. Европейцу нужно возвращаться не к Природе, как звал Руссо, а к собственной натуре. Он должен заново отыскать в себе естественного человека. Но вместо этого он всячески развивает системы и методы, способные далее подавлять в человеке естественное, которое все время становится ему поперек дороги. Поэтому он наверняка будет применять йогу во зло, ведь психические предрасположенности у него совсем иные, нежели у человека Востока. Я готов сказать каждому: «Изучай йогу, и ты многому научишься, но не пытайся ее применять, поскольку мы, европейцы, попросту не так устроены, чтобы правильно использовать эти методы. Индийский гуру все тебе объяснит, и ты сможешь во всем ему подражать. Но знаешь ли ты, кто таков применяющий йогу? Иными словами, знаешь ли ты, кем являешься и как ты сам устроен?»

869 Власть науки и техники в Европе столь велика и несомненна, что нет необходимости перечислять все то, что благодаря им сделано или может быть сделано, не нужно восхвалять все изобретенное. Перед лицом таких изумительных возможностей можно лишь содрогаться, и совсем другой вопрос встает перед нами сегодня: кто применяет всю эту технику? В чьих руках находится эта сила? Временным средством защиты ныне выступает государство — оно оберегает гражданина от огромных запасов ядовитых газов и прочих адских машин разрушения, каковые можно изготовить в любых количествах, если понадобится. Наши технические навыки сделались настолько опасными, что настоятельно и неотложно следует разбираться не с тем, что еще можно сделать, а с человеком, которому доверено управление всеми этими достижениями. Надо менять сознание западного человека, дабы он смог избавиться от привычки к этим ужасающим навыкам. Куда важнее лишить его иллюзии всевластия, нежели продолжать укреплять ложную уверенность в том, будто ему доступно все, чего он ни пожелает. В Германии мы часто слышим: «Где есть воля, найдется и путь» — этот лозунг стоил жизни миллионам человеческих существ.

870 Западный человек не нуждается в усилении господства над природой, внешней или внутренней. Господство над обеими достигло у него едва ли не дьявольского совершенства. Зато отсутствует, к сожалению, ясное понимание собственной неполноценности по отношению к природе вокруг себя и к своей внутренней природе. Он должен понять, что не может творить по своему произволу. Без осознания этого факта его участь будет незавидной: его сокрушит собственная природа. Он не ведает того, что против него самоубийственно восстает его собственная душа.

871 Так как западный человек с легкостью обращает все в технику, то в целом верно, что все, имеющее видимость метода, для него опасно или бесполезно. Поскольку йога есть форма гигиены, она столь же полезна, как и всякая другая система. Однако в более глубоком смысле и при правильном истолковании йога означает нечто совсем иное — куда большее. Это освобождение сознания от всякого порабощения, отрешение от субъекта и объекта. Но поскольку нельзя отрешиться от того, что является для нас бессознательным, то европейцу надлежит сначала выяснить, каков субъект. На Западе мы говорим о бессознательном. Практика йоги рассчитана исключительно на сознательный ум и сознательную волю. Такое предприятие обещает успех лишь в том случае, если бессознательное не обладает потенциалом, который заслуживает внимания; иначе говоря, если в нем не содержится значительная часть личности. В противном случае сознательные усилия останутся тщетными, а все судороги ума породят карикатуру или вызовут прямую противоположность желаемому результату.

872 Богатая метафизическая и символическая мысль Востока выражает важнейшие части бессознательного, уменьшая тем самым его потенциал. Когда йогин говорит о пране, он имеет в виду нечто много большее, чем просто дыхание. Слово «прана» нагружено для него всей полнотой метафизики, он как бы сразу знает, что означает прана в этом отношении. Европеец же только подражает, заучивает идеи и не может выразить с помощью индийских понятий свой субъективный опыт. Я сильно сомневаюсь в том, что европеец станет выражать соответствующий опыт, даже научись он получать его посредством таких интуитивных понятий (и состояний), как прана.

873 Первоначально йога представляла собой естественный интровертивный процесс с изобилием индивидуальных разновидностей. Интроверсия ведет к своеобразным внутренним процессам, которые изменяют личность. На протяжении нескольких тысячелетий интроверсия организовывалась как совокупность достаточно сильно отличных друг от друга методов. Сама индийская йога принимает многочисленные и крайне разнообразные формы. Причиной этого является изначальное многообразие индивидуального опыта. Не всякий из этих методов пригоден, когда речь идет об особой исторической структуре европейского сознания. Скорее, йога, как бы естественная для европейца, имеет неведомые Востоку исторические образцы. Сравнимые с йогой методы возникали в двух культурных образованиях, которые на Западе соприкасались с душой, так сказать, практически — в медицине и в католическом попечении о душе. Я уже упоминал духовные упражнения Игнатия Лойолы. Что касается медицины, то ближе всего к йоге подошли методы современной психотерапии. Психоанализ Фрейда возвращает сознательный ум пациента во внутренний мир детских воспоминаний, к вытесненным из сознания желаниям и влечениям. Техника психоанализа представляет собой логическое развитие исповеди, искусственную интроверсию, целью которой является осознание бессознательных элементов субъекта.

874 Несколько отличается метод так называемой аутогенной тренировки, предложенный профессором Шульцем[832] и вполне сочетаемый с йогой. Главная цель здесь состоит в сломе перегородок сознания, которые служат причиной подавления бессознательного.

875 Мой собственный метод, подобно фрейдовскому, основывается на практике исповеди. Как и Фрейд, я уделяю особое внимание сновидениям, но в отношении бессознательного наши пути расходятся. Для Фрейда оно представляет собой какой-то придаток сознания, куда свалено все то, что несовместимо с сознанием индивидуума. Для меня же бессознательное есть коллективная психическая предрасположенность, творческая по своему характеру. Столь фундаментальное различие точек зрения ведет и к совершенно различной оценке символики и методов ее истолкования. Процедуры Фрейда в основном аналитические и редукционистские. Я дополняю их синтезом, который подчеркивает целесообразный характер бессознательных устремлений и развития личности. В этих исследованиях обнаружились важные параллели с йогой — в особенности с кундалини-йогой, а также с символикой тантрической, ламаистской йоги и параллели с китайской йогой даосов. Эти формы йоги с их богатой символикой предоставляют бесценный сравнительный материал при истолковании бессознательного. Впрочем, я стараюсь не применять методы йоги, поскольку у нас на Западе ничто не должно насильно навязываться бессознательному. Нашему сознанию присущи насыщенность и узость действия, а потому нет нужды еще более их усиливать. Напротив, требуется помогать бессознательному проникать в сознание, освобождаться от жестких рамок последнего. Потому я использую метод активного воображения, заключающийся в особого рода тренировке способности переключать сознание (хотя бы относительно), что открывает перед бессознательным возможность свободного развития.

876 Мое столь критичное неприятие йоги вовсе не означает, что я не вижу в ней в этом достижении восточного духа одно из величайших изобретений человеческого ума. Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что моя критика направлена лишь против применения йоги западными народами. Духовное развитие Запада шло совсем иными путями, чем на Востоке, а потому обеспечило, пожалуй, самые неблагоприятные условия для применения йоги. Западная цивилизация едва достигла возраста одного тысячелетия и должна прежде избавиться от своей варварской односторонности. Это означает в первую очередь более глубокое постижение человеческой природы. Посредством подавления и принуждения бессознательного никакого прозрения не добьешься, что уж говорить об имитации методов, взращенных совсем иными психологическими условиями. Со временем Запад наверняка создаст собственную йогу, которая будет опираться на фундамент, заложенный христианством.

XIII Предисловие к работе Д. Судзуки «Введение в дзен-буддизм»<a l:href="#n_833" type="note">[833]</a> Кто Время и Вечность В себе совместил, От всякого горя Себя оградил[834].

Якоб Беме (1575–1624)

877 Работы Дайсэцу Тейтаро Судзуки о дзен-буддизме представляют собой важнейший вклад последних десятилетий в познание живого буддизма, а сам дзен-буддизм является наиболее значимым плодом, произросшим на древе, корнями которого служат тексты Палийского канона[835]. Нужно искренне и со всей признательностью поблагодарить автора, во-первых, за то, что он приблизил дзен-буддизм к западному человеку, а во-вторых, за то, как он справился с этой задачей. Восточные религиозные понятия, как правило, настолько сильно отличаются от наших западных, что даже простой перевод нередко доставляет величайшие затруднения, что уж говорить о значении употребляемых терминов, которые в определенных обстоятельствах лучше вовсе не переводить. Показательный пример — китайское «дао», к точной передаче смысла которого европейские переводы пока не приблизились. Оригинальные буддийские сочинения содержат взгляды и идеи, более или менее неприемлемые для большинства европейцев. Скажем, не готов указать, какого рода умственные (или, возможно, климатические?) основы или подготовка необходимы, прежде чем возникнет сколько-нибудь ясное представление о том, что подразумевается под прабуддийской «каммой»[836]. Насколько нам вообще известна природа дзен-буддизма, здесь мы тоже сталкиваемся с основополагающим понятием поистине грандиозной значимости. Это диковинное понятие обозначается как «сатори», данное слово условно можно перевести как «просветление». «Во всяком случае, не может быть дзена без сатори, которое поистине является альфой и омегой дзен-буддизма»[837], — говорит Судзуки. Западному уму не будет слишком трудно понять, что именно мистик понимает под «просветлением», что называется таковым на религиозном языке. Зато сатори обозначает особый вид и способ просветления, который европейцу постичь практически невозможно. Для наглядности отсылаю читателя к рассуждениям о просветлении Хякудзе (Бай-чжана, 724–814) и конфуцианского поэта и государственного деятеля Кодзанкоку (Хуан Сань-гу) в описании Судзуки.

878 Следующее может служить еще одним примером: однажды некий монах пришел к наставнику Гэнся и захотел узнать, как вступить на путь истины. Гэнся спросил, слышит ли он журчание ручья. «Да, слышу», — отвечал монах. «Вот так и становись», — велел ему мастер.

879 Ограничусь этими немногими примерами, которые хорошо показывают непрозрачность переживания сатори. Даже если множить примеры далее, все равно останется почти непонятным, что это такое, как приходит просветление, из чего оно состоит, — иными словами, посредством чего или благодаря чему человек просветляется. Кайтэн Нукария, сам профессор буддийского колледжа Сотосю в Токио, говорит о просветлении так:

Освободившись от неверного представления о «Я», мы должны пробудить глубочайшую мудрость, чистую и божественную, которую учителя дзен называют умом Будды, или бодхи, или праджней[838]. Это божественный свет, внутренний рай, ключ к сокровищнице морали, центр мышления и сознания, источник любого влияния и силы, престол доброты, справедливости, сочувствия, беспристрастной любви, человечности, милосердия, мера всех вещей. Когда эта глубочайшая мудрость полностью пробуждена в нас, мы можем осознать свое единство по духу, по сущности, по природе со вселенской жизнью Будды, осознать, что живем лицо к лицу с Буддой, окруженные бесконечной милостью Благословенного, который пробуждает в нас моральную природу, открывает духовные глаза, раскрывает новые способности, указывает цель; осознать, что жизнь — это не океан рождений, болезней, старости и смерти, не юдоль слез, но священный храм Будды, Чистая Земля, где каждый может насладиться блаженством нирваны[839].

880 Вот как восточный человек, сам последователь дзен, описывает сущность просветления. Надо признать, что этот отрывок требует лишь некоторых незначительных изменений, чтобы быть включенным в христианские молитвенники и мистические сочинения. При этом он исподволь уводит нас с пустыми руками от понимания опыта сатори, снова и снова описываемого в литературе. По-видимому, Нукария обращается к западному рационализму, хорошо им усвоенному, а потому-то его слова и звучат настолько поучительно. Заумность историй дзен-буддизма явно предпочтительнее этой адаптации ad usum Delphini[840]: она передает гораздо больше, говоря куда меньше.

881 Дзен — что угодно, но только не философия в западном смысле этого слова[841]. Сходного мнения придерживается Рудольф Отто, который в предисловии к книге Охазамы о дзен-буддизме отмечает, что Нукария «импортировал волшебный мир восточных идей и вместил его в наши западные философские категории», смешав с последними. «Если психофизический параллелизм, самое плоское среди всех учений, приходится призывать для объяснения мистических прозрений недвоичности и Единства, а также coincidentia oppositorum (совпадения противоположностей), то человек оказывается целиком вне области коанов, квацу и сатори»[842]. Намного выгоднее исходно позволить себе глубоко погрузиться в экзотическую тьму историй дзен-буддизма и все время помнить, что сатори есть mysterium ineffabile (невыразимая тайна), как настаивают мастера дзен. Между историей и мистическим просветлением, по нашему мнению, лежит пропасть, на возможность преодоления которой в лучшем случае намекается, но сама возможность никогда не реализуется[843]. Кажется, будто прикоснулся к подлинной тайне, а не к чему-то впустую воображаемому или измышленному. Дело вовсе не в мистификации или откровенном шарлатанстве: мы переживаем опыт, который заставляет онеметь. Сатори всегда приходит нежданно и негаданно.

882 Когда христианин зрит видения Святой Троицы, Богоматери, Распятого или своего святого покровителя — после долгой духовной подготовки, — то складывается впечатление, что все происходит более или менее так, как должно было происходить. Вполне понятно, каким образом Якоб Беме сумел заглянуть в centrum naturae (естественное средоточие) посредством солнечного луча, что отразился от оловянного блюда. Труднее принять видение Майстера Экхарта — этого «маленького нагого мальчика», не говоря уже о сведенборговском «мужчине в лиловом сюртуке», желавшем отговорить провидца от обжорства (в нем, вопреки обстоятельствам — или, возможно, благодаря им — Сведенборг распознал Всевышнего)[844]. Такое непросто воспринять, ибо все это близко гротеску, а вот множество историй дзен-буддизма не только граничит с гротеском, но в него вовлекается, а потому представляется полной чепухой.

883 Всякий, кто, исполнившись любви и чувства сопричастия, посвятил себя изучению яркого восточного склада ума, согласится, что многие загадочные особенности, способные повергнуть наивного европейца в недоумение, в ходе изучения попросту исчезают. Дзен по праву считается одним из прекраснейших цветков китайского духа[845]; а этот дух оплодотворен необъятной буддийской мыслью. Человек, всерьез пытавшийся понять буддийское учение, пусть даже в той мере, какая предусматривает отказ от ряда западных предрассудков, начинает подозревать коварную пучину под причудливой поверхностью индивидуального опыта сатори — или обнаруживает настораживающие затруднения, которые религия и философия Запада до сих пор благополучно не замечала. Философа заботит в первую очередь такое понимание, которое не имеет ничего общего с повседневной жизнью. А христианину не пристало снисходить до язычников («Хвала Господу, я не такой, как другие»). В этих западных пределах нет места сатори, оно остается сугубо восточным событием. Но так ли это на самом деле? Мы действительно лишены сатори?

884 При внимательном чтении дзенских текстов невольно создается впечатление, что сатори, каким бы странным оно ни казалось, на самом деле предстает естественным явлением, чем-то чрезвычайно простым[846], того рода, когда за деревьями не видно леса; а все попытки объяснить неизменно ставят в тупик и приводят в полнейшее замешательство. Нукария прав, утверждая, что любые старания объяснить или проанализировать содержание дзен-буддизма (то же просветление) бесполезны. Тем не менее он осмеливается утверждать, что просветление «предполагает понимание своей природы» и что это «освобождение ума от иллюзии, связанной с собой»[847]. Иллюзия относительно природы «Я» часто ведет к смешению самости с «Я». Нукария понимает под «самостью» Всебудду, полную осознанность жизни. Он цитирует Пань-шаня, который говорит: «Луна ума заключает всю вселенную в своем свете» и добавляет: «Это космическая жизнь и космический дух и в то же время это индивидуальная жизнь и индивидуальный дух»[848].

885 Как ни определяй себя кто-либо, это определение всегда будет отличаться от «Я», а поскольку более ясное постижение «Я» ведет к самости, самость является более всеобъемлющим понятием, включает в себя опыт «Я» и, следовательно, его превосходит. «Я» есть конкретное переживание меня самого, а самость — это переживание моего «Я». Причем переживается оно уже не в форме более объемлющего или возвышенного «Я», а в форме «не-Я».

886 Подобные мысли не были чужды анонимному автору «Немецкой теологии»[849]:

В любом творении должно быть познано Совершенное, в нем тварная природа, тварное состояние, личное, свое и тому подобное должны быть отброшены и устранены… Ныне, когда я присваиваю себе что-нибудь благое, как если бы я совершал, творил, знал или мог совершить что-либо благое, или как если бы оно было моим от роду, то все это по слепоте и глупости моей. Будь во мне сокрыта подлинная истина, я понял бы, что вовсе не благ и что благо не мое и не во мне. Тогда человек восклицает: «Вот! Сирый, я думал, что мое сие, но узрел, что сие Господь!»[850]

887 Это многое говорит нам о «содержании просветления». Ощущение сатори толкуется и формулируется как прорыв сознания, ограниченного формой «Я», в самость, лишенную «Я». Этот взгляд согласуется не только с сущностью дзен, но и с мистицизмом Майстера Экхарта:

Когда я стоял в моей первопричине, у меня не было Бога, и я был причиною себя самого; там я ничего не хотел и ничего не желал, ибо я был пустым бытием и был испытателем себя самого в духе Истины. Там я хотел себя самого и не хотел прочих вещей: чего я хотел, тем я был, и чем я был, того я хотел; и там я был свободен от Бога и всяких вещей. Но когда, по своей свободной воле, я вышел[851] и воспринял свое тварное бытие, тогда я возымел Бога; ведь до того, как возникли творения, Бог не был «Богом», но был тем, чем Он был. Когда же творения возникли, получив свое тварное бытие, то Бог уже не был Богом в Себе Самое; нет, Он был «Богом» в творениях… Итак, скажем мы, пусть стоит человек пустым и порожним[852], да не ведает он и не сознает, что в нем действует Бог; так он сможет стяжать нищету… мы скажем: Бог — не бытие и Он не разумен и не познает ни этого, ни того. Посему Бог пуст от всяких вещей, и посему Он — все вещи. Кто должен быть нищ духом, да станет тот нищ всем своим собственным знанием, дабы не знать ничего: ни Бога, ни творение, ни себя самого. Вот потому-то и нужно человеку стремиться к тому, чтобы суметь не ведать и не знать ничего…[853]

888 Здесь Экхарт описывает на самом деле нечто близкое переживанию сатори, вытеснение «Я» и возвышение самости, наделенной «природой Будды» — или божественной универсальностью. Поскольку из научной честности я не берусь выносить метафизические суждения, но указываю только на изменение сознания, которое возможно пережить, то для меня сатори есть в первую очередь психологическое событие. Для всякого, кто не разделяет или не понимает эту точку зрения, «объяснение» будет состоять всего-навсего в словах, не имеющих реального значения. Этот человек не сумеет перебросить мост между абстракциями и наблюдаемыми фактами; иными словами, он не сможет понять, как аромат цветущего лавра или нос, за который ущипнули[854], способны привести к столь серьезному изменению сознания. Естественно, проще всего было бы причислить все эти истории к области забавных баек — или, принимая факты как данность, усмотреть в них случаи самообмана. (Другим излюбленным объяснением будет «самовнушение», вечное оправдание великого множества интеллектуальных недостатков!) Но никакое тщательное и ответственное исследование не может пройти мимо указанных фактов. Конечно, нельзя сказать наверняка, действительно ли человек достиг «просветления», вправду ли он «освободился» — или просто воображает, что это так. Мы не располагаем критериями для точного ответа на этот вопрос. Более того, достаточно хорошо известно, что воображаемая боль зачастую гораздо мучительнее, чем так называемая реальная, поскольку она сопровождается моральным страданием, обусловленным тайным самообвинением. В этом смысле, следовательно, речь идет не о «реальных фактах», а о психической реальности, то есть о психическом процессе, известном как сатори.

889 Каждый психический процесс сочетает в себе образ и «воображение», иначе не могло бы существовать сознание, а события лишились бы феноменальности. Воображение само по себе является психическим процессом, поэтому совершенно не важно, называем ли мы просветление «реальным» или «воображаемым». Человек, который достиг просветления — или утверждает, что он его достиг, — будет, во всяком случае, думать, что просветлился. Мнение других по этому поводу для него ничего не значит применительно к собственному опыту. Даже если он лжет, его ложь все равно будет психическим фактом. И то сказать, будь даже все сообщения о религиозном опыте не чем иным, как преднамеренными выдумками и фальсификациями, мы могли бы сочинить крайне любопытный психологический трактат о распространенности такой лжи, причем придерживаясь той же самой научной объективности, с какой описываем психопатологию бредовых идей. Тот факт, что существует религиозное движение, которому множество блестящих умов было привержено на протяжении многих столетий, является достаточной причиной для того, чтобы хотя бы ввести такие процессы в область научного исследования.

890 Выше я уже задавался вопросом о том, есть ли на Западе что-либо, схожее с сатори. Если оставить в стороне рассуждения западных мистиков, поверхностный взгляд не выявит ничего такого, что подлежало бы и малейшему сопоставлению. Потенциальное наличие этапов в развитии сознания никак не сказывается на нашем мышлении. Сама мысль о том, что существует большое психологическое различие между осознанием существования объекта и «осознанием осознания» объекта, представляется пустой придиркой, которая едва ли заслуживает внимания. По той же причине никто не готов воспринимать это различие достаточно серьезно и учитывать психологические условия, которые к нему привели. Примечательно, что вопросы такого рода, как правило, диктуются отнюдь не какими-либо интеллектуальными потребностями; там, где ими задаются, они почти непременно восходят к изначально религиозной практике. В Индии йога, а в Китае буддизм оказались той движущей силой, что стояла за попытками вырваться из духовного рабства в состояние сознания, ощущаемое как неполное. Что касается западного мистицизма, в этих сочинениях хватает наставлений насчет того, как человек может и должен освободиться от «Я»-сознания и через познание собственной природы подняться над нею и прийти к единству с внутренним (богоподобным) человеком. Ян ван Рейсбрук[855] использовал образ, также известный индийской философии, — образ дерева, корни которого находятся вверху, а ветви — внизу[856]: «И он поднимется на дерево веры, которое растет сверху вниз, ибо его корни в божестве»[857]. Еще Рейсбрук рассуждал подобно йогинам, что «человек [должен быть] свободен от образов, привязанностей и от всякой твари»; «должен быть безразличен к радости или скорби, к приобретению или потере, к возвышению или унижению, к чуждым заботам, к счастью или страху, и свободным от всякой твари». Именно в этом заключается «единство» его бытия, то есть он должен «обратиться вовнутрь». Такое обращение подразумевает, что человек глядит «внутрь, в свое собственное сердце, чтобы постичь и испытать внутреннее действие или приветствие Бога». Это новое состояние сознания, порожденное религиозной практикой, отличается тем, что внешние события более не затрагивают сознание, связанное с «Я», и не укрепляют взаимную привязанность; теперь пустое сознание открыто для иного влияния. Это «иное» влияние больше не ощущается как собственная деятельность, это уже влияние «не-Я», объектом которого выступает сознательный ум[858]. Словно субъектное качество «Я» было присвоено или захвачено другим субъектом, который заменил собою «Я»[859]. Это хорошо известный религиозный опыт, уже описанный апостолом Павлом[860]. Здесь явно характеризуется новое состояние сознания, резко отделенное от более раннего посредством религиозной трансформации.

891 Можно было бы возразить, что сознание само по себе не изменилось, в отличие от осознания чего-то конкретного, как если бы мы перевернули страницу книги и теперь теми же глазами смотрим на следующую. Боюсь, это не более чем произвольное истолкование, которое не соответствует фактам. Дело в том, что в восточных текстах описывается не просто другая картина или другой объект, что они, скорее, предлагают опыт трансформации, часто происходящей под воздействием сильнейших психических конвульсий. Вытеснение одной картины и замена на другую — повседневные явления, у которых отсутствуют любые признаки трансформационного опыта. Дело не в том, что видится нечто другое; дело в том, что то же самое видится иначе, как если бы пространственный акт видения приобрел новое измерение. Когда мастер спрашивает монаха, слышит ли тот журчание ручья, он, очевидно, имеет в виду что-то, ничуть не похожее на обыденный «слух»[861]. Сознание подобно восприятию и, заодно с последним, подвержено влиянию условий и ограничений. К примеру, можно сознавать на разных уровнях, в более узком или более широком понимании, поверхностно или глубоко. Эти различия в степени часто оказываются и видовыми различиями, поскольку они обусловлены развитием личности в целом, то есть природой воспринимающего субъекта.

892 Интеллект не интересуется природой воспринимающего субъекта, ведь последний мыслит исключительно логически. В сущности, интеллект озабочен лишь содержаниями сознания и способами взаимодействия с ними. Для попыток выйти за пределы интеллекта и прорваться к знаниям знающего (Erkenntnis des Erkennenden) необходима редкая философская страсть. Такая страсть практически неотличима от движущей силы религии; следовательно, речь идет о религиозном преображении, несоизмеримом с интеллектом. Классическая философия в свое время много рассуждала об этом процессе, но более новая философия старательно избегает о нем говорить. Шопенгауэр в этом отношении вполне может считаться классиком, пусть и с оговорками, а вот «Заратустра» Ницше уже не является философией в привычном понимании: это драматический процесс трансформации, полностью поглотивший интеллект. Нет никакой связи с мышлением, говорится, в самом возвышенном смысле, о том, кто мыслит, причем на каждой странице книги. Ожидается появление нового человека, полностью преображенного, разрушившего старую оболочку, не просто взирающего на новые небеса и новую землю, но их сотворившего. Ангелус Силезиус выражался чуть скромнее Заратустры:

Плоть — скорлупа моя, я в ней — птенец живой, Его высиживал от века Дух Святой[862].

893 Сатори соответствует в христианской области переживания религиозной трансформации. Поскольку существуют разные степени и виды такого опыта, будет, пожалуй, полезно определить более точно категорию, которая наиболее полно соответствует опыту дзен. Это, без сомнения, мистический опыт, который отличается от других типов опыта тем, что его предварительные стадии состоят в «освобождении», в избавлении «от образов и идей», вопреки тем религиозным переживаниям, что, подобно духовным упражнениям Игнатия Лойолы, опираются на зримое представление священных образов. Сюда же я включил бы трансформацию посредством веры и молитвы, а также коллективный опыт протестантизма, поскольку решающую роль здесь играет вполне конкретное предположение, а не какая-то «пустота» или «свобода». Характерное утверждение о том, что «Бог есть Ничто», вполне может быть принципиально несовместимым с созерцанием Страстей Господних, с верой и с коллективными упованиями.

894 Значит, соответствие между сатори и западным опытом нужно прослеживать лишь у тех немногочисленных христианских мистиков, чьи парадоксальные утверждения приближаются к порогу инакомыслия — или даже его переступают. Как мы знаем, именно это обстоятельство привело к осуждению церковью проповедей Майстера Экхарта. Существуй в буддизме «церковь» в нашем понимании, она, несомненно, посчитала бы дзен-буддизм недостойной вольностью. Причиной послужил бы крайний индивидуализм его методов, а также иконоборчество многих наставников[863]. В той мере, в какой дзен-буддизм можно считать движением, его коллективные формы возникали на протяжении столетий, как видно из книги Судзуки о подготовке буддийских монахов[864]. Но это все только внешние признаки. Помимо типичного образа жизни, духовное обучение, или развитие, опирается, как кажется, на метод изучения коанов. Под коаном понимаются парадоксальный вопрос, утверждение или действие наставника. Из описания Судзуки явствует, что в основном мастера задают ученикам вопросы, а сами истории больше похожи на байки, и всякий раз учитель отправляет ученика размышлять. Вот показательный пример: однажды монах спросил учителя, обладает ли собака природой Будды; учитель ответил: «Му». Как замечает Судзуки, «„My“ буквально означает „нет“ или „никакой“, но когда это слово дается в качестве коана, оно не имеет никакой связи с буквальным значением: это „му“, простое и чистое»[865].

895 С первого взгляда кажется, что такой вопрос в качестве объекта медитации способен предвосхитить и предопределить конечный результат, то есть задать содержание переживания; так в иезуитских духовных упражнениях и в некоторых йогических медитациях содержание задается задачей, которую ставит учитель. Впрочем, коаны настолько разнообразны, настолько неоднозначны и, главное, настолько беспредельно парадоксальны, что даже знаток порой оказывается в полном неведении относительно того, что можно счесть подходящим ответом. Вдобавок описания конечного результата зачастую столь туманны, что попросту невозможно обнаружить какую-либо рациональную связь между коаном и переживанием просветления. А с учетом видимого отсутствия логической последовательности остается предположить, что метод коана не налагает никаких ограничений на свободу психического процесса и что конечный результат, следовательно, обусловливается разве что индивидуальной предрасположенностью ученика. Полное разрушение рационального интеллекта, достигаемое посредством обучения, обеспечивает почти полное отсутствие сознательных утверждений. Они по возможности исключаются, зато бессознательные предположения, существующие, но неосознаваемые психологические предрасположенности, отнюдь не считаются пустыми или бессмысленными. Это факты от природы, и в таких ответах, безусловно, проявляется переживание сатори; это ответ Природы, которой удалось передать свою реакцию прямиком в сознающий ум[866]. Бессознательная природа ученика противопоставляет себя учителю или коану, отвечая на вопросы, — и обретает, по всей видимости, сатори. Такая, насколько я могу судить, точка зрения более или менее верно отражает сущность сатори. Мою правоту подтверждает и то наблюдение, что умение «заглянуть в собственную природу», в «изначального человека» и в глубины своего естества нередко особенно заботит наставников дзен-буддизма[867].

896 Дзен отличается от всех других упражнений в медитации, философских или религиозных, принципиальным отсутствием предположений. Часто даже самого Будду наотрез отвергают, фактически — почти кощунственно игнорируют, пусть он является сильнейшей духовной предпосылкой всего упражнения (или, может быть, именно поэтому). Но это тоже образ, подлежащий отбрасыванию. Присутствует лишь то, что существует на самом деле, то есть человек со всеми его бессознательными допущениями, от которых попросту никогда не избавиться до конца в силу их бессознательности. Ответ, который будто бы звучит из пустоты, свет, вспыхивающий в густейшем мраке — они всегда воспринимаются как чудесное и благословенное озарение.

897 Мир сознания с неизбежностью предстает миром, полным ограничений и стен, что преграждают путь. Это необходимая односторонность, обусловленная природой самого сознания. Никакое сознание не может вместить больше крайне малого числа одновременных восприятий. Все остальное должно прятаться в тени, вне поля зрения. Любое увеличение одновременных содержаний тут же вызывает затемнение сознания, замешательство до растерянности. Сознание не просто требует условий — оно по своей природе строго ограничено малым, то бишь четко определенным. Нашим общим свойством ориентироваться мы обязаны исключительно тому факту, что посредством внимания удается отслеживать довольно быструю смену образов. Но внимание представляет собой усилие, которое нельзя предпринимать постоянно. Мы должны, так сказать, обходиться минимумом одновременных восприятий и последовательностей образов. Следовательно, при широком внимании возможные восприятия непрерывно исключаются, а сознание всегда привязано к чему-то предельно узкому. Попробуем вообразить, что могло бы произойти, имей индивидуальное сознание способность улавливать с одного взгляда общую картину всех возможных восприятий. Если кто-то преуспел в создании картины мира из нескольких отдельных предметов, которые он может воспринимать одновременно, какое поистине божественное зрелище открылось бы его взору, сумей он воспринимать гораздо больше — мгновенно и четко! Сказанное касается только возможного для нас восприятия. А если теперь добавить сюда бессознательные содержания, то есть те, которые пока не поддаются (или уже не поддаются) осознанию, а затем попытаться вообразить целостное видение, то картина выйдет далеко за рамки самых дерзких фантазий. Разумеется, подобное вряд ли возможно представить сознательно, однако в бессознательном это получится, ведь все сублиминальные содержания наделены потенцией быть воспринятыми и отобразиться в сознании. Бессознательное есть невообразимая совокупность всех сублиминальных психических факторов, потенциальное «тотальное видение». Оно образует целостную предрасположенность, из которой сознание время от времени выделяет крошечные фрагменты.

898 Что ж, если сознание опустошено до предела от своего содержимого, эти содержания очутятся в бессознательном — по крайней мере, на время. В дзен-буддизме это смещение обычно происходит вследствие того, что энергия извлекается из сознательного содержания и передается либо в представление о пустоте, либо в коан. Поскольку то и другое должно быть стабильным, последовательность образов отвергается, а с нею перестает расходоваться и энергия на кинетику сознания. Сохраненная таким образом, энергия переходит в бессознательное и усиливает его природный заряд до взрывоопасного состояния. Тем самым возрастает опасность прорыва бессознательных содержаний в сознание. Но поскольку опустошение и заглушение сознания осуществить не так-то легко, нужна особая подготовка неопределенной продолжительности[868], которая позволит оценить максимальное напряжение перед окончательным прорывом содержаний бессознательного.

899 Прорываются вовсе не случайные содержания. Как показывает психиатрическое лечение душевнобольных, существуют определенные отношения между содержаниями сознания и теми бредовыми идеями, что вторгаются в явь. Те же отношения налицо между сновидениями и бодрствующим сознанием нормальных людей. По сути, это компенсационные отношения[869]: бессознательные содержания выносят на поверхность сознания все необходимое — в самом широком смысле[870] — для завершения и достижения целостности сознательной ориентации. Если фрагменты, предлагаемые бессознательным или вытесненные из него, осмысленно встраиваются в сознательную жизнь, возникает форма психического существования, которая лучше соответствует всей личности и тем самым устраняет бесплодные конфликты между сознательным и бессознательным «Я». Современная психотерапия основана на этом принципе в той мере, в какой она смогла освободиться от исторического предубеждения против бессознательного, якобы пестующего лишь инфантильные и морально неполноценные содержания. Там определенно есть своего рода заветный уголок, кладовая, полная грязных секретов, хотя они не столько бессознательны, сколько скрыты от сознания и лишь наполовину забыты. Но все это имеет такое же отношение к бессознательному как целому, что и больной зуб — к личности как таковой. Бессознательное есть материнское лоно всех метафизических высказываний, всей мифологии, всей той философии, что не сводится к огульной критике, и всех проявлений жизни, обусловленных психологическими предпосылками.

900 Каждое вторжение бессознательного представляет собой ответ на конкретную сознательную ситуацию, и этот ответ вытекает из совокупности наличествующих возможных идей, то есть из общей предрасположенности, которая, как объяснялось выше, является картиной единовременного психического бытия in potentia (в потенции). Расщепление на отдельные единицы, односторонность и фрагментарность суть важнейшие признаки сознания. Реакция, обусловленная предрасположенностью, всегда носит целостный характер, поскольку она отражает природу, не разделенную на составные части различающим сознанием[871]. Этим объясняются ее подавляющие последствия. Вот неожиданный, всеобъемлющий, полностью все проясняющий ответ, который во многом схож с просветлением и откровением, ибо сознательный разум загоняется в безнадежный тупик[872].

901 Когда после многолетней тяжелейшей практики и самого упорного разрушения рационального понимания приверженец дзен-буддизма получает ответ (единственно верный) от самой Природы, становится понятным все, что принято рассказывать о сатори. Нетрудно увидеть, что в историях дзен сильнее всего поражает естественность ответов. Да, кто-то воспримет с этаким старомодным удовлетворением историю о просвещенном ученике, который наградил мастера пощечиной[873]. А сколько мудрости заключено в ответе учителя на вопрос о душевной природе собаки! Но всегда нужно помнить, что очень многие люди не в силах отличить метафизическую шутку от бессмыслицы, тогда как не меньшее их число искренне убеждено в своей сообразительности и считает всех вокруг сущими глупцами.

902 При всей значимости дзен-буддизма для понимания процесса религиозной трансформации возможность его распространения на Западе видится крайне сомнительной. У нас попросту нет подходящего воспитания для ума. Кто из нас готов безоговорочно верить и почитать мастеров с их непостижимыми поступками? Такое безусловное уважение к человеческой личности встречается только на Востоке. Может ли кто-нибудь из нас похвастаться тем, что верит в возможность бесконечно парадоксальной трансформации, причем в той степени, какая подразумевает необходимость пожертвовать многими годами своей жизни ради изнурительного движения к цели? Наконец кто отважится взвалить на себя бремя столь неортодоксального опыта трансформации — разве что человек, которому нельзя доверять, тот, кто слишком много говорит о себе (быть может, по патологическим причинам). У такого человека не будет поводов жаловаться на отсутствие последователей. Но стоит такому «мастеру» поставить трудную задачу, которая потребует большего, нежели простая болтовня, как европеец начнет в нем сомневаться, ибо крутой путь саморазвития для него прискорбен и мрачен, как путь в преисподнюю.

903 Я уверен в том, что переживание сатори действительно возможно на Западе; у нас тоже есть люди, которые видят конечную цель и не жалеют усилий в своем стремлении к ней. Но они будут хранить молчание — не только из-за стеснительности, но и потому, что знают: любая попытка передать свой опыт другим обречена на провал. В нашей цивилизации нет ровным счетом ничего, что способствовало бы развитию этих стремлений; даже церковь, хранительница религиозных ценностей, их не поддерживает. Более того, задача церкви — противостоять всему изначальному опыту, поскольку тот может быть лишь неортодоксальным. Единственной средой внутри нашей цивилизации, где этих усилия могут (или должны) рассчитывать хотя бы на толику понимания, является психотерапия. Так что не случайно написать это предисловие попросили психотерапевта.

904 Психотерапия по своей сути является диалектическим отношением между врачом и пациентом. Это встреча, дискуссия между двумя психическими цельностями, знание в ней используется лишь как инструмент. Целью служит трансформация, не предопределенное, а, скорее, неопределимое изменение, единственным критерием которого выступает исчезновение «Я». Никакие усилия со стороны врача не могут вызвать это переживание насильственно. Врач способен только облегчить пациенту путь и помочь прийти к установке наименьшего сопротивления прозрениям. Знание существенно для нашей западной практики, и в этом оно не уступает традиционной духовной атмосфере буддизма в дзен-буддизме. Дзен с его техниками мог возникнуть лишь в рамках буддийской культуры, которая ощущается в нем буквально на каждом шагу. Нельзя уничтожить рационалистический ум, которого там не было, ибо ни один сторонник дзен не пришел к учению из тьмы невежества и бескультурья. Потому и среди нас тоже часто случается, что к сознательному «Я» и тонкостям понимания сначала приходят посредством анализа, а уже потом задумываются об уничтожении «Я»-сознания или рационализма. Более того, психотерапия имеет дело не с теми людьми, которые, подобно дзенским монахам, готовы на любые жертвы ради истины; очень часто врачей посещают самые упрямые из европейцев. То есть задачи психотерапии чрезвычайно разнообразны, а отдельные стадии длительного процесса лечения куда более противоречивы, чем в случае с дзен-буддизмом.

905 По этим и многим другим причинам прямая пересадка дзен-буддизма в наши западные условия не стоит стараний — и вряд ли возможна. Тем не менее, психотерапевт, всерьез озабоченный целями своей деятельности, не может оставаться равнодушным, когда он видит цель, к которой стремится этот восточный метод психического «исцеления», иначе «восстановления». Как мы знаем, этот вопрос занимал самые смелые умы Востока более двух тысяч лет, и были разработаны методы и философские доктрины, решительно затмевающие все западные порывы в этом направлении. Все наши же попытки, за некоторыми исключениями, сводились либо к магии (мистические культы, в число которых нужно включить и христианство), либо к интеллектуализму (философии от Пифагора до Шопенгауэра). Только «Фауст» Гете и «Заратустра» Ницше ознаменовали первые проблески проникновения универсального опыта в наше Западное полушарие[874]. Причем мы по сей день не знаем, каково значение этих наиболее многообещающих плодов западного разума, поскольку они скрыты в тени материальности и конкретности нашего мышления, восходящего к древним грекам[875]. Несмотря на то, что наш интеллект развился почти до совершенства, до способности хищных птиц замечать крохотную мышь с большой высоты, сила тяготения влечет нас вниз, а самскары (бессознательные впечатления) опутывают узами в мире сбивающих с толку образов в миг, когда такая птица перестает искать добычу и устремляет взор на себя в поисках того, кто ищет. Далее человек впадает в пучину демонического возрождения, будучи окружен неведомыми ужасами и опасностями, и ему мерещатся обманчивые миражи в лабиринте ошибок. Наихудшая участь грозит смельчакам — это безмолвное и ужасное одиночество в эпоху, которую он считает своей. Что нам известно о скрытых мотивах «главного труда», как Гете называл своего «Фауста», или о муках «дионисийского опыта»[876]? Нужно прочитать «Бардо Тхедол», «Тибетскую Книгу мертвых», причем в обратном порядке, как я предлагал[877], чтобы отыскать восточную параллель мучениям и катастрофам западного «пути освобождения» к целостности. Беда не в благих намерениях, умных подражаниях или интеллектуальной акробатике. Вот с чем, в виде туманных намеков в большей или меньшей степени, сталкивается психотерапевт, когда избавляется от поспешных и близоруких доктринальных мнений. Будучи рабом своего квазибиологического кредо, он всегда постарается сводить увиденное к банальному и известному, к рационалистическому знаменателю, который удовлетворяет только тех, кто готов довольствоваться иллюзиями. Но главная из всех иллюзий состоит в следующем: что угодно может удовлетворить кого угодно. Эта иллюзия стоит за всем невыносимым в жизни и препятствует движению вперед, а преодолеть ее очень и очень непросто. Если психотерапевт сможет отвлечься от своей полезной повседневной деятельности и немного поразмышлять — или если по какой-либо причине ему придется развеять собственные иллюзии, — он, возможно, поймет, насколько пустыми и плоскими, насколько враждебными для жизни являются все рационалистические редукции в столкновении с тем живым, что хочет расти дальше. Поддавшись этому осознанию, он вскоре поймет, что значит стих: «И грозные врата, которых избегает / Со страхом смертный, смело сам открой».

906 Ни при каких обстоятельствах я не хотел бы сойти за того, кто дает какие-либо рекомендации или предлагает какие-либо советы. Но когда кто-то начинает рассуждать о дзен-буддизме на Западе, я считаю своим долгом разъяснить европейцам, каково наше положение на том «самом длинном пути», что ведет к сатори, и какие трудности ожидают людей, ступивших на тропу, пройденную лишь немногими из великих (они сияют сквозь мглу грядущего кострами в высоких горах). Будет губительной ошибкой предполагать, будто сатори или самадхи можно достичь где-то ниже. Подобно опыту целостности, эти состояния обретаются очень дорогой ценой. Что это означает с психологической точки зрения, можно понять по тому простому соображению, что сознание всегда составляет только часть психики и, следовательно, не способно само по себе к психической целостности: для этого необходимо бесконечное расширение бессознательного. Но бессознательное нельзя ни описать посредством заумных формул, ни опровергнуть посредством научных догматов, поскольку оно отчасти судьбоносно — и даже порой оказывается самой судьбой, что убедительно доказывают истории Фауста и Заратустры. Стремление к целостности требует от человека поставить на карту все свое существо. Меньшее неприемлемо, и бесполезно ждать облегченных условий, замен или компромиссов. Учитывая то обстоятельство, что «Фауст» и «Заратустра», несмотря на высочайшее признание, образуют границу европейского понимания, вряд ли стоит ожидать, что образованная публика, только-только прослышавшая о темном мире психического, составит сколько-нибудь ясное представление о духовном состоянии человека, вовлеченного в тяжкий труд процесса индивидуации (так я называю «становление целостности»). Зато люди охотно увеличивают перечень патологий и утешают себя терминологией неврозов и психозов — или же шепчутся о «творческих тайнах». Что способен «сотворить» человек, которому не выпало родиться поэтом? Данное недоразумение побудило многих в последнее время именовать себя — по собственной воле — «художниками», как если бы искусство не имело ничего общего со способностями. Если не дано творить, следовало бы, пожалуй, сотворить себя.

907 Дзен-буддизм показывает, как много значит «целостность» для Востока. Озабоченность загадками дзен сможет, не исключено, укрепить хребет слабовольных европейцев или снабдит очками от психической близорукости, дабы он из «проклятой норы» смог хотя бы мельком узреть мир психических переживаний, который до сих пор был окутан туманом. Урона от этого не будет, ибо слишком напуганных защитят надежно от дальнейших страданий, а также от всего значимого, с помощью полезного «самовнушения»[878]. Хочу предостеречь внимательного и отзывчивого читателя от недооценки духовной глубины Востока, не нужно думать, будто дзен-буддизм прост и доступен для постижения[879]. Усердно развиваемая уязвимость Запада перед восточной мыслью в данном случае представляет меньшую опасность, поскольку в дзен-буддизме, к счастью, нет ни единого удивительно невнятного словечка из тех, которыми так богаты индийские культы. Вдобавок дзен не заигрывает с трудными для исполнения техниками хатха-йоги[880], которые вводят физиологически мыслящего европейца в заблуждение ложной надеждой на то, что дух возможно обрести простым правильным дыханием. Напротив, дзен требует интеллекта и силы воли, как и все великие дела, которые жаждут осуществления.

XIV К психологии восточной медитации<a l:href="#n_881" type="note">[881]</a>

908 В книге «Искусство и йога» моего безвременно умершего друга Генриха Циммера[882] уже рассматривалась глубокая связь между индийской иератической архитектурой и йогой. Всякому, кто посетил Боробудур или видел ступы в Бхархуте или Санчи, нелегко избавиться от ощущения, что здесь потрудилась чуждая европейцу установка сознания, иное видение, — если он не пришел к этой мысли еще раньше под воздействием тысячи других впечатлений от индийской жизни. В обильном потоке индийской духовности отображается представление о души, которое поначалу кажется чуждым и недоступным для воспитанного на греческом наследии европейца. Наш ум воспринимает объекты, наши взоры, по словам Готфрида Келлера, пьют «сладкий жизни сок, / все, что я вобрать душою смог»[883]. Мы делаем выводы относительно внутреннего мира на основании полноты внешних впечатлений. Мы даже выводим содержание внутреннего из внешнего согласно убеждению, что «нет ничего в рассудке, чего ранее не было бы в чувствах». В Индии, похоже, этот принцип не имеет ценности: индийское мышление и индийская образность лишь присутствуют в чувственном мире, но не выводятся из него. Несмотря зачастую на поразительную чувственность, эти образы по своей подлинной сущности внечувственны, если не сказать — сверхчувственны. Это не чувственный мир тела, цветов и звуков, это не человеческие страсти, возрождаемые творческой силой индийской души в преображенной форме или с реалистическим пафосом. Скорее, это иной мир метафизической природы, лежащий ниже или выше земного; из него прорываются в знакомую нам земную картину странные образы. Если внимательно приглядеться к производящим необычайное впечатление воплощениям богов в исполнении танцоров катхакали на юге Индии, мы не увидим ни одного естественного жеста. Все тут странно, недо- или сверхчеловечно. Танцоры не ходят по-людски, но скользят, думают не головой, но руками. Даже человеческие лица прячутся под голубой эмалью масок. Знакомый мир не предлагает ничего хоть сколько-нибудь сравнимого с этим гротескным великолепием. Такого рода зрелище как бы переносит нас в мир сновидений — единственное место встречи с чем-то отдаленно схожим. Но танцы катхакали и храмовые скульптуры вовсе не являются ночными призраками; это динамически напряженные фигуры, во всем сообразные и органичные до мельчайших подробностей. Это не пустые схемы и не отпечатки какой-то реальности; скорее, это еще не возникшие, потенциальные реальности, которые в любое мгновение готовы переступить порог бытия.

909 Тот, кто всем сердцем предается этим впечатлениям, быстро замечает, что индийцам названные образы отнюдь не кажутся сновидческими: для них это реальность в полном смысле слова. А в нас эти образы затрагивают нечто безымянное своей почти ужасающей жизненностью. Чем глубже они захватывают, тем заметнее сновидческий характер нашего чувственного мира — мы пробуждаемся от снов нашей самой непосредственной действительности и вступаем в мир богов.

91 °Cначала европеец замечает в Индии явленную телесность во всем. Но иную Индию наблюдает сам индиец, не такова его действительность. Действительность — то, что действует. Для нас действенно то, что связано с миром явлений, а для индийца действительна душа. Мир для него — видимость, подлинность которой близка тому, что мы называем сновидением.

911 Это странное противоречие между Востоком и Западом выражается наиболее отчетливо в религиозной практике. Мы говорим о религиозной возвышенности и возбуждении. Бог для нас — Владыка мироздания, мы следуем заповедям любви к ближнему, а в наших церквях с острыми шпилями установлены алтари. Индиец же рассуждает о дхьяне («созерцании»), медитации и погружении в себя; божество пребывает во всем, прежде всего в человеке. От внешнего здесь движутся к внутреннему; в старых индийских храмах алтари опущены на два-три метра ниже уровня земли; то, что мы стыдливо скрываем, для индийца — священный символ[884]. Мы верим в деяние, а индиец — в неподвижное бытие. Наша религиозная практика заключается в молитве, поклонении и распевании гимнов; главнейшим упражнением индийца является йога, погружение в состояние, которое мы назвали бы бессознательным, но которое сам он полагает состоянием наивысшего сознания. С одной стороны, йога есть нагляднейшее проявление индийского духа, а с другой стороны, она выступает как тот самый инструмент, с помощью которого и достигается особое состояние.

912 Что же такое йога? Само слово буквально означает «обуздание», подчинение дисциплине душевных влечений (на санскрите «клеши»). Обуздание имеет своей целью овладение теми силами, которые привязывают человека к миру. На языке святого Августина клешам соответствовали бы superbia и concupiscentia (гордыня и похоть). Существует множество форм йоги, но все они преследуют одну и ту же цель. Я не стану рассматривать их во всем многообразии, лишь упомяну, что помимо чисто психических упражнений имеется и форма под названием хатха-йога: это своего рода гимнастика, в основном дыхательные упражнения и специальные позы. В своем докладе я намерен описать один йогический текст, дающий внятное представление о психических процессах йоги. Это сравнительно малоизвестный буддистский текст на китайском языке, переведенный с оригинала на санскрите и датируемый 424 годом нашей эры. Он называется «Амитаюрдхьяна-сутра», в переводе — «Трактат по медитации об Амитабхе»[885]. Эта сутра высоко ценится в Японии и принадлежит к так называемому теистическому буддизму, в котором содержится учение об Адибудде, или Махабудде, изначальном Будде, что воплощается позднее в пяти дхьяни-буддах, или бодхисаттвах. Одним из последних является Амитабха — Будда заходящего солнца несравненного света, повелитель Сукхавати, или земли блаженства. Он — защитник нашего нынешнего мирового цикла, а Шакьямуни, исторический Будда, был его наставником. В культе Амитабхи можно обнаружить, как ни странно, своего рода тайную вечерю с освящением хлеба. Его изображают обычно человеком, что держит в руке сосуд с дающей жизнь пищей бессмертия или со святой водой.

913 Текст начинается с вводного рассказа, содержание которого нас почти не интересует. Наследник (Kronprinz) пытается лишить жизни своих родителей, и правительница в отчаянии призывает Будду послать ей на помощь двух своих учеников — Маудгальяяну и Ананду. Будда откликается на мольбу, оба ученика являются, а одновременно перед ее глазами предстает и Шакьямуни, сам Будда. Он показывает правительнице в видении все десять миров, чтобы она могла выбрать тот, в каком хотела бы вновь родиться. Она выбирает западное царство Амитабхи. Тогда Будда обучает правительницу йоге, которая позволит ей родиться вновь в этом царстве, а после различных моральных предписаний делится с нею следующим знанием:

914

Тебе и всем живым существам следует сосредоточивать сознание в одной точке и визуализировать солнце, которое находится в западной стороне. Как осуществлять такую визуализацию? Любой, кто визуализирует это, все живые существа, которые родились слепыми, все последователи буддизма, у которых есть глаза, должны визуализировать солнце, которое готово закатиться. Сиди, обратясь лицом прямо на Запад, и внимательно созерцай место, где должно закатиться солнце. Сосредоточь свое сознание, чтобы оно имело твердую опору. Сосредоточивай свои мысли и не позволяй им колебаться. Наблюдай солнце, которое готово закатиться и имеет вид подвешенного барабана. После того, как ты увидела солнце, ты должна видеть солнце ясно и отчетливо вне зависимости от того, закрыты твои глаза или открыты. Это визуализация солнца. Она называется начальным созерцанием[886].

915 Как мы уже видели, заходящее солнце — это аллегория одаряющего бессмертием Амитабхи. Далее текст гласит:

Затем визуализируй воду. Ты должна ясно и отчетливо видеть чистую и прозрачную воду. Твое сознание не должно рассеиваться.

916 Как уже отмечалось, Амитабха еще раздает воду бессмертия.

917

После того, как ты увидела воду, визуализируй лед. Ты должна видеть блестящий и прозрачный лед, имеющий вид хрусталя. Когда ты уже визуализировала это, наблюдай хрустальную землю, блестящую и прозрачную внутри снаружи. Внизу находится алмаз и золотые зонтообразные знамена, сделанные из семи драгоценностей, которые поддерживают хрустальную землю. Каждое из этих зонтообразных знамен имеет восемь граней с восьми сторон, каждая из граней состоит из ста драгоценностей. Каждая из драгоценных жемчужин испускает тысячу сияющих лучей. Каждый из сияющих лучей имеет восемьдесят четыре тысячи оттенков и отражается в хрустальной земле, подобно тысяче коти[887] солнц, так что невозможно смотреть. Над хрустальной землей висят золотые шнуры, переплетающиеся друг с другом. Они делятся на части… драгоценностями…

После того, как ты увидела это, ты должна видеть все по отдельности, ясно и отчетливо, а твое сознание не должно рассеиваться вне зависимости от того, закрыты твои глаза или открыты. За исключением времени вкушения пищи постоянно визуализируй все это. Если ты осуществляешь такую визуализацию, то это называется грубым видением Страны Высшей Радости. Если обретешь самадхи, то узришь ту страну четко и ясно, так, что невозможно описать. Это визуализация земли. Она называется третьим созерцанием.

918 Самадхи — это «отдаление от мира», состояние, при котором все связи с миром поглощаются. Самадхи считается восьмой ступенью восьмеричного пути.

919 Затем следует медитация об Алмазном древе в земле Амитабхи, а за ней идет медитация о воде:

…В Стране Высшей Радости есть восемь прудов, наполненных водой. Вода каждого из прудов состоит из семи драгоценностей. Эти драгоценности мягки и нежны. Они рождены царем-жемчужиной, исполняющей желания. Эта вода разделена на четырнадцать ручьев… Русла, по которым течет вода, сделаны из желтого золота; вместо песка на дне там разноцветные алмазы. В каждом из потоков есть шестьдесят коти лотоса, состоящих из семи драгоценностей. Каждый лотос имеет форму двенадцать йоджан[888] в окружности. Эта вода, порожденная драгоценностями, течет среди цветов, под и над деревьями. Эта вода нежно и чудесно журчит. Журчание этой воды повествует о страдании, пустоте, отсутствии индивидуального «Я» и о всех парамитах[889]. Снова и снова оно восхваляет приметы облика всех Будд. Царь-жемчужина, исполняющая желания, испускает тонкое и чудесное золотое сияние; это сияние превращается в птиц, имеющих окраску ста драгоценностей. Эти птицы поют гармонично, печально и изящно. Они постоянно восхваляют памятование о Будде, памятование о Дхарме, памятование о Сангхе[890]. Это визуализация воды восьми заслуг и добродетелей. Она называется пятым созерцанием.

920 По поводу медитации о самом Амитабхе Будда так наставляет правительницу: «Над землей, состоящей из семи драгоценностей, необходимо визуализировать лотос. Каждый из листьев этого лотоса окрашен в цвета ста драгоценностей и имеет восемьдесят четыре тысячи прожилок, подобных божественным картинам. Каждая из прожилок испускает восемьдесят четыре тысячи ярких лучей, каждый из которых должен быть виден совершенно отчетливо и ясно».

921

После того как вы уже увидели все это, необходимо визуализировать Будду. Каким образом осуществить это? Все Будды и Татхагаты[891] являются телом мира дхарм; они входят в сознание всех живых существ. Поэтому, когда вы созерцаете Будду, ваше сознание само по себе является тридцать двумя признаками и восьмьюдесятью сопутствующими прекрасными предметами Будды. Это сознание порождает Будду; это сознание и есть Будда. Океан всеобъемлющей мудрости Будд порождается визуализацией, поэтому необходимо объединять сознание и сосредоточивать мысли, внимательно созерцать того Будду Татхагату, Архата, Самьяксамбудду (полностью освобожденного. — Ред.).

Для того чтобы визуализировать того Будду, прежде всего необходимо визуализировать его фигуру. Закрыв ли глаза, открыв ли глаза, необходимо видеть драгоценную фигуру Будды, имеющую цвет золотого песка реки Джамбунада (сок дерева Джамбу)[892].

Будда восседает на том цветке лотоса. Когда увидишь фигуру восседающего Будды, око твоего сознания откроется, и все будет видно чрезвычайно отчетливо и ясно. Тогда узришь украшенную семью драгоценностями Страну Высшей Радости, драгоценную землю, драгоценные пруды, ряды драгоценных деревьев, божественные драгоценные балдахины, висящие над ними, драгоценные цепи, висящие в пустоте. Все это нужно видеть чрезвычайно ясно, как будто созерцаешь собственную ладонь…

Только лишь осуществляя визуализацию, возможно узреть их [признаки и приметы Будд. — Ред.] оком сознания. Тот, кто узрит это, узрит всех Будд десяти сторон света. Так как он узревает всех Будд, это называется самадхи памятования о Будде. Осуществление этого созерцания называется созерцанием тела всех Будд. Так как созерцаешь всех Будд, то вместе с тем узреваешь сознание Будды. Сознание Будды само по себе есть великое сострадание; необусловленное сострадание Будды объемлет всех живых существ. Тот, кто осуществляет это созерцание, окажется в иных мирах, родится пред ликом Будд, обретет нерожденное терпение. Поэтому мудрый должен сосредоточивать свое сознание и внимательно созерцать Будду Амитаюса.

922 О тех, кто прибегает к такой медитации, говорится, что они живут отныне уже не в эмбриональном состоянии, но получают свободный доступ в великие и чудесные земли Будд.

923

Когда увидишь все это, необходимо представлять собственное рождение в Западном Мире Высшей Радости. Визуализируй себя сидящим скрестив ноги на цветке лотоса. Представляй, что лотос закрывается; представляй, что лотос открывается, лучи пятисот цветков озаряют твое тело. Представляй, что ты открываешь глаза и видишь Будд и бодхисаттв (тех, кто решил стать Буддой. — Ред.), заполняющих пространство. Звуки воды, птиц, деревьев, а также голоса Будд повествуют о чудесной Дхарме…

924 Будда говорит затем Ананде и Вайдехи (правительнице):

Если вы желаете устремить свое сознание к рождению в Западном Краю, то прежде всего необходимо созерцать фигуру Будды, имеющую в высоту шестнадцать чи. Она находится над прудом… Размеры тела Будды Амитаюса безграничны, сознанию обычного человека не под силу их воспринять… Кто памятует о нем и визуализирует его, непременно добьется успеха.

925 Текст продолжается:

Когда Будда сказал эти слова, пятьсот дев, составлявших свиту Вайдехи, услышали то, что говорил Будда, и тотчас же узрели величественный облик Мира Высшей Радости. Они узрели самого Будду Амитабху, а также двух бодхисаттв. Они пережили небывалую радость, испытали внезапное великое просветление и обрели нерожденное ликование. Пятьсот дев из свиты Вайдехи тоже устремили свое сознание на достижение цели и пожелали возродиться в Западном Краю… Будда в тот же момент изрек пророчество о том, что они непременно родятся в Сукхавати[893] и, родившись в той стране, обретут самадхи пред ликом Будд.

926 В отступлении об участи непросветленных Будда так подводит итог размышлениям о йогических упражнениях:

Допустим, имеется живое существо, которое совершает дурные поступки… Этот глупый человек совершает множество дурных деяний и не раскаивается в этом. Незадолго до смерти он встречает благого друга, который произнесет заглавия сутр… Благодаря тому, что он услышит названия сутр, тот человек устранит чрезвычайно тяжелую дурную карму… Мудрый наставник затем велит ему сложить руки и произносить мантру «Намо Буддхая Амитабхи». Благодаря тому, что он будет произносить имя Будды, тот человек устранит дурную карму, накопленную в жизнях и смертях… Тот, кто созерцает, узрит сияние магически созданных Будд… После смерти он воссядет на драгоценный лотос и, следуя за магически созданным Буддой, родится в драгоценном пруду. По прошествии семи раз по семи дней лотос откроется… Он [тот человек. — Ред.) направит свое сознание к достижению наивысшего пути.

927 Нас интересует в данном случае преимущественно содержание йогических упражнений. Текст подразделяется на шестнадцать медитаций, из которых я выбрал лишь несколько описаний. Их, впрочем, вполне достаточно для того, чтобы дать представление о возрастании по ступеням медитаций, ведущих к самадхи, наивысшему восторгу и просветлению.

928 Упражнения начинаются с сосредоточения на заходящем солнце. В южных широтах свет заходящего солнца так ярок, что и краткого созерцания довольно для того, чтобы запечатлелся насыщенный след. Даже с закрытыми глазами человек продолжает какое-то время видеть солнце. Как известно, один из гипнотических методов заключается в фиксации на блестящем объекте, например, бриллианте или кристалле. Можно предположить, что фиксация на солнце призвана вызывать сходный гипнотический эффект. Правда, усыпления быть не должно, ведь с этой фиксацией должна быть связана последующая «медитация» о солнце. Медитация — это размышление о солнце, его «прояснение», осознание образа солнца, его свойств и значений. Поскольку круглая форма в последующих медитациях играет столь значительную роль, то можно допустить, что солнечный диск должен служить образцом для последующих фантазий о круглых образованиях. Вдобавок яркий свет подготавливает к последующим лучезарным видениям. Как сообщается в тексте, «так складывается восприятие».

929 Следующая медитация (о воде) уже опирается не на какое-то чувственное впечатление, но посредством активного воображения создает образ отражающей водной поверхности, от которой, что известно по опыту, прекрасно отражается солнечный свет. Теперь можно вообразить, что вода превращается в «светящийся и прозрачный» лед. Благодаря этой процедуре нематериальный свет солнечного образа трансформируется в субстанцию воды, каковая затем обретает плотность льда. Очевидной целью видения выступают конкретизация и овеществление плода фантазии, который замещает физическую природу знакомого нам мира. Иная действительность созидается, так сказать, из вещества души. Лед, обладающий от природы голубоватым цветом, видоизменяется в ляпис-лазурь, твердую камневидную субстанцию, в «блестящее и прозрачное» основание. Возникает не подверженная изменениям, полностью реальная опора. Это голубое прозрачное основание подобно стеклянному озеру, сквозь прозрачные слои которого взгляд свободно проникает в глубины.

930 Далее из глубин проступают «золотые знамена», как сказано в тексте. Нужно отметить, что санскритское слово dhvaia означает не только стяг, оно имеет более общее значение «знака» и «символа». То есть можно с уверенностью говорить о появлении «символов». Очевидно, что символ, растянутый «по восьми граням с восьми сторон», представляет собой начертание системы из восьми лучей. Как говорится в тексте, он «поддерживает хрустальную землю». Система сверкает как «тысяча коти солнц». Сияющий отпечаток солнца на глазнице существенно увеличил свою светимость и приобрел безмерную яркость. Диковинные образы «золотых шнуров», что сетью разбросаны по системе, предположительно означают ее взаимосвязанность и закрепленность: система уже не может распасться. К сожалению, в тексте ничего не говорится о возможных осечках при применении этого способа, о распадении системы в результате ошибки. Но возмущения такого рода в ходе воображения не являются чем-то неожиданным для знатоков и случаются довольно часто. Неудивительно поэтому, что в этом йогическом видении для закрепления образа предусмотрены золотые канаты.

931 Хотя в тексте прямо не сказано, система восьми лучей уже относится к владениям Амитабхи. Там растут чудесные деревья, как и подобает райской обители. Особая важность придается водам во владениях Амитабхи. В соответствии с октогональной системой они распределены по восьми озерам. Источником этих вод выступает центральный драгоценный камень Чинтамани, «жемчужина желаний», символ «труднодостижимого сокровища»[894] и наивысшей ценности. В китайском искусстве он предстает лунным образом, который часто связывается с драконом[895]. Чудесные звуки вод составляют две пары противоположностей, выражающих основные догматические истины буддизма: страдание и не-существование, изменчивость и не-Я. Всякое бытие полно страдания, а все, что цепляется к «Я», преходяще. От всех заблуждений освобождают учения о не-бытии и о бытии не-Я. Журчащая вода в некотором роде подобна учению Будды как таковому; это освобождающая вода мудрости, aqua doctrinae (вода вероучения) по выражению Оригена. Источником этих вод и несравненной жемчужиной является Татхагата, то есть сам Будда. Отсюда проистекает воображаемая реконструкция образа Будды: вместе с его возвышением в возбужденной психике йогина появляется понимание того, что Будда есть не кто иной, как сам медитирующий. Из «собственных сознания и помыслов» возникает не только образ Будды, но и душа, созидающая эти мысленные образы; она и есть сам Будда.

932 Образ Будды помещен в круглый лотос, в центр восьмиугольной земли Амитабхи. Будда наделен великим состраданием, посредством которого он «улавливает все существа», в том числе медитирующего, то есть саму внутреннюю сущность Будды, которая проступает и выявляется в видении как самость медитирующего. Последний испытывает себя как единственно сущего, как высшее сознание, даже как Будду. Для достижения этой цели и нужен весь этот трудный путь духовных упражнений по реконструкции, призванной помочь освободиться от искажающего «Я»-сознания, что причастно к полной страданий иллюзии мира; человек должен достичь иного полюса души, при достижении которого мир как иллюзия исчезает.

* * *

933 Наш текст вовсе не является музейной древностью: в других подобных текстах и во многих других формах все вышеописанное живо в душе индийцев. Эти формы пронизывают их сердца до мельчайших деталей, и такая жизнь кажется европейцам совершенно чуждой. Индийская душа была сформирована и воспитана не буддизмом, а йогой. Сам буддизм есть порождение духа йоги, которая много старше и универсальнее той исторической реформы, которую осуществил Будда. С этим духом так или иначе должен сдружиться всякий, кто стремится понять изнутри индийские искусство, философию и этику. Наше привычное понимание, основанное на наружном, внешнем, здесь отказывает, безнадежно расходится с сутью индийского духа. Но в особенности мне хочется предостеречь от столь частых ныне попыток подражания восточным практикам. Как правило, из этого не выходит ничего хорошего, кроме искусственного отступления нашего западного рассудка. Конечно, если человек готов во всем отказаться от Европы и действительно сделаться йогином, со всеми вытекающими из этого факта этическими и практическими последствиями, если он готов сидеть в позе лотоса на шкуре газели под пыльным баньяном и проводить свои дни в безмятежном не-бытии, то по поводу такого человека я буду вынужден признать, что он постиг йогу на индийский манер. Но тому, кто на это не способен, не следует даже притворяться, будто он понимает йогу. Он не может и не должен отрекаться от своего западного рассудка; напротив, должен его укреплять, чтобы опытным путем, без подражательства и обезьянничанья, усвоить из йоги ровно столько, сколько вообще возможно для нашего рассудка. Ведь тайны йоги значат для индийца столько же, или даже больше, сколько значат таинства христианской веры для нас; мы не позволяем чужакам смеяться и осквернять наше mysterium fidei (таинство веры), и нам не пристало недооценивать или принимать за абсурдные заблуждения эти диковинные индийские представления и практики. Тем самым мы лишь закроем себе доступ к разумному их пониманию. Правда, у себя в Европе мы настолько далеко зашли по этому пути, что даже духовное содержание христианских догматов в ощутимой степени скрылось за рационалистическим и «просвещенческим» туманом. Поэтому мы с такой легкостью недооцениваем все то, что нам незнакомо и непонятно.

934 Если мы вообще хотим что-либо понять, это возможно для нас только по-европейски. Да, многое постигается сердцем, но разуму трудно угнаться за ним с интеллектуальными формулировками, чтобы придать понятому подобающее выражение. Присутствует также и постижение в уме, в особенности посредством научного разума, где остается мало места для сердца. Самому читателю мы предоставляем решать, пользоваться ли одним или другим способом, а сами попробуем обратиться сначала к уму, чтобы отыскать или перекинуть мостки между йогой и европейским ее пониманием.

935 Для этого придется вернуться к рассмотренным выше символам и на сей раз изучить их смысловое содержание. Солнце, с которого начинается этот символический ряд, есть источник тепла и света, несомненное средоточие зримого для нас мира. Как податель жизни, оно всегда и повсюду воображалось либо как само божество, либо как его образ. Даже в мире христианских представлений это излюбленная allegorie Christi (аллегория Христова). Вторым источником жизни, особенно в южных краях, считается вода, играющая заметную роль в христианских аллегориях — вспомним, например, четыре райских реки или те воды, что текут из-под порога храма (Иез. 47:1). Эти воды уподобляли крови, стекающей по боку Христа. В этой связи упомяну также о разговоре Христа с самаритянкой у колодца (Ин. 4:5 и далее) и о реках живой воды от «чрева Христова» (Ин. 7:38). Медитация о солнце и воде наглядно пробуждает такие и сходные с ними смысловые связи, а медитирующий движется от видимых явлений к их подоплеке, то есть к скрытому за объектом медитации духовному смыслу. Тем самым он переносится в область психического, где солнце и вода утрачивают свою физическую предметность и становятся символами психических содержаний, а именно, образами источников жизни в индивидуальной психике. Наше сознание ведь не творит само себя, оно поднимается на поверхность из неведомых глубин. Оно постепенно пробуждается у ребенка — и каждое утро вырывается из пучины сна, то бишь из бессознательного состояния. Оно подобно ребенку, который ежедневно рождается из материнского лона бессознательного. При тщательном изучении бессознательных процессов мы понимаем, что сознание не просто находится под влиянием бессознательного, но непрерывно исходит из него посредством бесчисленных спонтанных представлений и проблесков мысли. Медитация о солнце и воде тем самым оказывается чем-то вроде спуска к душевным истокам, даже к самому бессознательному.

936 Тут дает о себе знать различие между восточным и западным духом. С этим различием мы встречались ранее, когда описывали алтари — вознесенный над землей и скрытый в земле. Запад всегда ищет возвышения, а Восток стремится к погружению и углублению. Внешняя действительность с ее телесностью и весомостью кажется европейцу куда более живой и требовательной, чем индийцу. Поэтому первый ищет способы вознестись над миром, а второй охотно возвращается к материнским недрам природы.

937 Вот почему христианское созерцание, примером которого служат те же «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, стремится уловить священный лик во всей его конкретности, всеми органами чувств, а йогин уплотняет измысленную воду сначала в лед, затем в ляпис-лазурь, творя прочное «основание», как он сам выражается. Из своего взгляда на мир он, так сказать, создает твердое тело, придавая внутреннему, а именно образам своего душевного мира, сугубую реальность, что замещает внешний мир. Сначала он видит только зеркальную голубую поверхность, схожую с поверхностью озера или океана; это и в сновидениях европейцев излюбленный символ бессознательного. Но за зеркальной поверхностью вод обнаруживаются неведомые глубины, темные и таинственные.

938 Как говорится в тексте, голубой камень прозрачен, а взгляд медитирующего пробивается в пучину душевных тайн. Там он усматривает ранее невиданное, то есть бессознательное. Подобно тому, как солнце и вода суть физические источники жизни, в качестве символов они выражают важнейшие тайны бессознательной жизни. В стяге, символе, увиденном йогином сквозь ляпис-лазурь, улавливается образ чего-то, ранее непознанного и явно лишенного формы; это источник сознания. Посредством дхьяны, через погружение и углубленное созерцание, бессознательное уверенно приобретает зримый облик. Словно свет сознания прекращает высвечивать предметы чувственного мира и начинает светить в темноту бессознательного. Вместе с угасанием чувственного мира и всякой мысли о нем внутреннее бытие проступает все отчетливее.

939 Здесь восточный текст совершает скачок через психическое явление, неизменно затрудняющее европейцам понимание. Когда европеец пробует изгнать все мысли о внешнем мире и очистить свой дух от всего стороннего, он сразу становится добычей собственных субъективных фантазий, которые не имеют ничего общего с образностью нашего текста. Фантазии не пользуются доброй славой, они считаются дешевыми, ничего не стоящими, а потому отбрасываются как бесполезные и бессмысленные. Это клеши, беспорядочные и хаотичные силы влечений, которые как раз и призвана «обуздать» йога. Ту же цель преследуют «Духовные упражнения», и оба способа предоставляют медитирующему объект созерцания, на котором он мог бы сосредоточиться, чтобы исключить полагаемые бесполезными фантазии. Оба способа, восточный и западный, стремятся к цели прямым путем. Пока упражнения в медитации выполняются в строгих рамках той или иной церкви, я не ставлю под сомнение их результат. Но за церковными пределами, как правило, ничего не получается, либо результаты откровенно печалят. Через пролитие света на бессознательное человек исходно попадает в область хаотичного личностного бессознательного, в котором содержится все то, что хотелось бы забыть, в чем никак нельзя признаться себе или кому-то еще, что вообще отрицается. Наилучшим выходом поэтому будет по возможности не заглядывать в этот темный угол. Понятно, что любой, ступивший на этот путь, не сумеет все же пройти мимо — и не обретет того, что сулит йога. Лишь тот, кто прошел сквозь эту темноту, вправе надеяться на дальнейшее продвижение. Я принципиально против некритичного принятия европейцами йоги, поскольку слишком хорошо знаю, что с ее помощью они надеются избежать собственных темных углов. Но такое предприятие совершенно бессмысленно и попросту бесполезно.

940 Здесь заключается и глубинная причина того, почему на Западе, не считая узкой области иезуитских «Упражнений», не появилось ничего сравнимого с йогой. Мы испытываем бездонный страх перед чудовищностью нашего личностного бессознательного. Потому европеец предпочитает советовать другим, что надо делать, но ему и в голову не приходит, что улучшение целого начинается с отдельного человека — с него самого. Многие даже считают, что заглядывать внутрь себя самого крайне неприятно, что это вызывает меланхолию, как уверял меня некогда один теолог.

941 Было сказано об отсутствии у нас чего-либо сравнимого с йогой. Это не совсем верно. В соответствии с европейскими предрассудками у нас развилась медицинская психология — именно она имеет дело с клешами. Мы называем ее «психологией бессознательного». Это направление, проложенное Фрейдом, признает значимость теневой стороны психики и ее влияния на сознание, но оно путается в определениях и способах. Психология эта занята именно тем, что молчаливо опускается нашим текстом, полагается давно уже пройденным. Йога отлично знакома с миром клешей, но в силу привязанности к природному не знает того морального конфликта, который для нас олицетворяется в клешах. Моральная дилемма отделяет нас от нашей тени. Индийский дух вырастает из природы, а наш дух природе противостоит.

942 Основание ляпис-лазури для нас не прозрачно как раз потому, что нам сначала требуется ответ на вопрос о природе зла. Ответ дать можно, но только без плоско-рационалистических доводов или интеллектуальной болтовни. Достойным ответом может стать моральная ответственность индивидуума, однако тут нет рецептов и предписаний, и каждый сам должен расплачиваться до последнего гроша, пока основание из ляпис-лазури не сделается прозрачным. Наша сутра предполагает, что теневой мир личных фантазий, иначе говоря, личностное бессознательное, уже преодолен, и она идет дальше, к описанию символической фигуры, которая поначалу выглядит крайне странной. Речь о радиальной геометрической восьмичастной фигуре, так называемой огдоаде, или восьмерке. В середине расположен лотос с сидящим Буддой; подлинное переживание заключено в осознании того, что Буддой является сам медитирующий, чем развязываются и узлы судеб, вплетенные в ткань вступительного повествования. Концентрический символ выражает высшую степень сосредоточенности, которой можно достичь только через ранее описанное отдаление от мира, через перенос внимания от чувственного мира и его объектов к скрытому основанию сознания. Сознательный мир с его объектами растворяется вместе со своим центром («Я»), а на его место приходит великолепное и яркое владение Амитабхи.

943 Психологически это означает, что за миром личностных фантазий и влечений или под ним лежит еще более глубокий слой бессознательного. В противоположность хаотичному беспорядку клешей он наделен высшим порядком и гармонией; в противоположность множественности клешей здесь налицо всеохватывающее единство, символом которого является бодхимандала — чудесный круг просветления.

944 Что может сказать наша психология об индийском утверждении относительно сверхличностного, объемлющего мироздание бессознательного, которое появляется лишь с прозреванием сквозь тьму личностного бессознательного? Наша современная психология знает, что личностное бессознательное — лишь верхний слой, под которым залегает основание совсем иной природы. Это так называемое коллективное бессознательное. Причина такого обозначения следующая: в отличие от личностного бессознательного с его чисто личностным содержанием, образы глубинного бессознательного носят отчетливо мифологический характер. То есть по форме и по содержанию они совпадают с теми распространенными примордиальными представлениями, что составляют основу мифов. Эти образы уже не личностные, а надличностные, они присущи всем людям. Поэтому они обнаруживаются в мифах и сказках всех времен и народов, а равно и встречаются у тех индивидуумов, которые нисколько не сведущи в мифологии.

945 Наша западная психология на деле достигла того же, что и йога, а именно, развила способность достигать глубинного слоя бессознательного и давать ему научное описание. Мифологические мотивы, наличие которых установлено исследованием бессознательного, многообразны, но соединяются в концентрически-радиальном порядке, в центре, или в сущности, коллективного бессознательного. В силу удивительного согласия между прозрениями йоги и результатами психологического исследования я выбрал для обозначения этого центрального символа санскритское слово «мандала», что значит «круг».

946 Могут спросить, а как же наука дошла до таких утверждений? На это можно ответить двояко. Во-первых, исторически. Скажем, при изучении средневековой натурфилософии мы видим, что для символизации центрального принципа она постоянно прибегает к форме круга, чаще всего поделенного на четыре части. По всей видимости, это представление заимствовано из церковных аллегорий четвертичности, которая обнаруживается в бесчисленных образах Rex gloriae (Царя славы) с четырьмя евангелистами, в четырех сторонах рая, четырех ветрах и т. д.

947 Второй путь — это путь эмпирической психологии. На определенной стадии психологического лечения пациенты начинают спонтанно изображать такие мандалы — либо потому, что те им снятся, либо по причине неожиданно ощутимой потребности в изображении упорядоченного единства для преодоления душевного хаоса. Похожая история, например, случилась с нашим швейцарским святым — блаженным братом Николаем из Флюэ. Результаты мы доныне можем видеть в приходской церкви Заксельна, где изображено видение о Троице. Николаю удалось упорядочить жуткое видение, потрясшее его до самых глубин души, с помощью символики круга, почерпнутой из книжки одного немецкого мистика[896].

948 Но что скажет наша эмпирическая психология о сидящем в лотосе Будде? Стоило бы ожидать, наверное, чтобы и западный Христос восседал на престоле в центре мандалы. Такие картины и вправду рисовали в Средние века. Но наблюдаемые нами сегодня мандалы, спонтанно возникающие у бесчисленных индивидуумов без всякого к тому повода или вмешательства извне, не содержат фигуры Христа, не говоря уже о Будде в позе лотоса. Зато часто встречаются равносторонний греческий крест или даже безошибочно узнаваемая свастика. Я не имею возможности обсуждать здесь этот необычный факт, при всем его несомненном интересе[897].

949 Между христианской и буддистской мандалами имеется тонкое, но чрезвычайно важное различие. Христианин никогда не скажет в созерцания: «Я Христос», зато вместе с Павлом признает: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гл. 2:20). В нашей же сутре сказано: «Ты узнаешь, что ты — Будда». В основе своей оба исповедания тождественны, поскольку буддист достигает этого знания, лишь когда становится «анатманом»[898], когда лишается самости. Но в формулировке содержится важнейшее отличие: христианин достигает своей цели в Христе, а буддист узнает, что он Будда. Христианин выходит из преходящего и привязанного к «Я» мира сознания, буддист же стоит как стоял на вечном основании своей внутренней природы, единство которой с божеством или с универсальной сущностью очевидно и в других индийских исповеданиях.

XV Об индийских святых<a l:href="#n_899" type="note">[899]</a>

950 На протяжении нескольких лет Циммер интересовался Махариши[900] из Тируваннамалаи, и первый же вопрос, который он задал мне, когда я вернулся из Индии, касался этого новоявленного святого и мудреца с юга Индии. Уж не знаю, счел ли мой друг непростительным или необъяснимым, должно быть, грехом, что я не навестил Шри Раману. У меня было такое чувство, что сам-то он наверняка не упустил бы случая проведать мудреца, — настолько живым было его участие в судьбе и учении этого святого. Для меня это было ничуть не удивительно, ибо я знал, насколько глубоко Циммер проникся духом Индии. Его страстное желание увидеть эту страну своими глазами, к сожалению, так никогда и не осуществилось, а сама возможность окончательно исчезла в последний час перед началом разразившейся Мировой войны. Зато тем более величественным был его образ духовной Индии. В ходе нашей совместной работы он щедро делился своими прозрениями по поводу души Востока, в которую заглядывал не только благодаря своим богатым специальным познаниям, но главным образом в силу поистине гениального понимания смыслов индийской мифологии. Увы, и над ним исполнилось слово о рано умирающих любимцах богов, а нам остается лишь скорбеть об утрате духа, преодолевшего ограниченность своего предмета и предложившего, обратясь лицом к человечеству, благодетельный дар «бессмертных плодов».

951 С незапамятных времен носителем мифологической и философской мудрости в Индии считался «святой» — это западное выражение, правда, не совсем точно передает суть и внешний облик параллельной фигуры на Востоке. Образ святого воплощает в себе духовную Индию и постоянно встречается в литературе. Поэтому неудивительно, что Циммер страстно заинтересовался новейшей и наиболее наглядной инкарнацией этого типа в человеческом облике Шри Раманы. В этом йоге он узрел истинную аватару фигуры риши, провидца и философа, сколь легендарной, столь же и исторической, шагающей сквозь тысячелетия.

952 Пожалуй, мне все-таки следовало посетить Шри Раману. Но я боялся, что, отправившись в Индию снова, чтобы наверстать упущенное, не добьюсь лучшего исхода: несмотря на уникальность и неповторимость этого, без сомнения, достойного человека, я не смогу собраться с силами, чтобы встретиться с ним лично. Дело в том, что я сомневаюсь в его уникальности: он типичен, а такой тип был и всегда будет. Потому-то у меня и не было необходимости его разыскивать; я видел подобных ему в Индии повсюду — в портретах Рамакришны, в его учениках, в буддистских монахах и в бесчисленных иных фигурах индийской будничной жизни, а слова его мудрости были sous-entendu (основой) индийской душевной жизни. В этом отношении Шри Раману можно, кажется, назвать hominum homo, настоящим «сыном человеческим» индийской земли. Это «подлинный» индиец, к тому же «явление», что с точки зрения Европы подтверждает его уникальность. Но в Индии он — белейший просвет на белой ткани (белизна которой упомянута потому, что имеется и черная ткань). Вообще в Индии видишь столько всего, что в конце концов начинаешь желать, чтобы всего этого было хоть чуть-чуть поменьше, и чудовищная пестрота местностей и человеческих существ возбуждает тоску по чему-то совсем простому. Это простое тоже присутствует: оно пронизывает духовную жизнь Индии подобно дымку благовоний или мелодии, оно повсюду одинаково, но не бывает монотонным и беспрестанно разнится. Чтобы это осознать, достаточно прочесть какую-нибудь упанишаду или несколько бесед Будды. Выражаемое в них звучит повсюду, отражается в миллионах глаз, проявляется в бесчисленных жестах, и нет такой деревушки или тропинки, где рядом не росло бы раскидистое дерево, в тени которого «Я» пристало размышлять о собственном упразднении, о том, чтобы потопить мир множества в сущем всеедином бытии. Этот зов до того ясно слышался мне в Индии, что вскоре я уже не мог избавиться от его очарования. Поэтому я совершенно уверился в том, что никто не в состоянии достичь большего, менее же всех — сам индийский мудрец; если бы Шри Рамана высказал нечто, противное этой мелодии, или если бы он притязал на большее знание, его просветленность показалась бы ложной. Руководствуясь таким не требовавшим усилий с моей стороны обоснованием, климатически вполне подходившим зною южной Индии (если святой прав, то он воспроизводит древний напев, а если от него исходит что-то другое, то он неправ), — я без сожалений удержался от визита в Тируваннамалаи.

953 Тем не менее, сама неисчерпаемость Индии позаботилась о том, чтобы я все-таки повстречал святого, притом в более удобном для себя случае, без поездки в иные края: в Тривандраме, столице Траванкора, я познакомился с учеником Махариши. Это был скромный мужчина, учитель младших классов; он живейшим образом вызвал в моей памяти того сапожника из Александрии, которого (в романе Анатоля Франса[901]) в качестве примера большей святости приводил святому Антонию ангел. Как и тот сапожник, мой маленький святой имел перед другими то преимущество, что воспитывал многочисленных детей и ревностно старался обеспечить возможность учиться своему старшему сыну. (Не стану вдаваться здесь в обсуждение неизбежно встающего вопроса о том, всегда ли святой мудр, и наоборот, все ли мудрецы непременно святы. В этом отношении имеются некоторые сомнения.) В этом человеке, в его скромной, любезной, по-детски благочестивой натуре я увидел того, кто, с одной стороны, жадно и преданно впитывал в себя мудрость Махариши, а с другой — превосходил своего учителя в том, что, помимо всякой учености и святости, истово «вкушал» и мир вокруг. Я с немалой признательностью вспоминаю эту встречу, ведь ничего лучшего со мной не могло и случиться. Дело в том, что только мудрец или только святой интересуют меня приблизительно столько же, сколько какой-нибудь редкостный костяк допотопного ящера, который совсем не растрогает до слез. Зато глупое противоречие между бытием вне Майи в космической самости и милыми слабостями натуры, каковые, суля обильный урожай, погружены множеством корней в черную землю, чтобы на все будущие времена повторять, как вечную мелодию Индии, плетение и раздирание покрывала, — это противоречие меня восхищает; ибо как возможно увидеть свет без тени, ощутить тишину без грохота, достичь мудрости без глупости? Пожалуй, мучительнее всего на свете переживание святости. Мой знакомец был, слава Богу, маленьким святым — отнюдь не сияющей вершиной над мрачными безднами, не потрясающей воображение игрой природы, а примером того, как мудрость, святость и человечность могут «уживаться дружно» — поучительно, ласково, восприимчиво, в лад и терпеливо, без судорог, без желания выделяться, без всякой сенсационности, не нуждаясь в особой огласке, но воплощая извечную культуру под нежный шелест кокосовых пальм, что колышутся на морском ветру; он отыскал смысл в суматошной фантасмагории бытия, спасение в связанности и победу — в поражении.

954 Сами по себе мудрость и святостъ, боюсь, в наиболее выгодном освещении представлены в литературе, где их слава неоспорима. Лао-цзы превосходно и непревзойденно сходит со страниц «Дао дэ цзин», а вот Лао-цзы со своей танцовщицей на западном склоне горы, празднующий вечер жизни, уже не столь привлекателен. Особенно же отторгает запущенное телесное естество сугубо святого — по вполне понятным причинам, тем паче если веришь, что красота — одно из возвышеннейших творений Божества.

955 Мысли Шри Раманы воодушевляют при чтении. В них перед нами встает подлинная Индия, истинное дыхание вечности, отвратившейся и отвращающейся от мира, песнь тысячелетий, подхватываемая миллионами живых существ, подобно стрекоту цикад в летней ночи. Эта мелодия надстраивается над единым великим напевом, что без устали, пряча свое однообразие под пеленой тысячи цветовых отражений, вечно обновляется в индийском духе; его новейшей инкарнацией и является сам Шри Рамана: это драма ахамкары (действующего «Я», то есть «Я»-сознания), что противостоит атману (самости, или non-ego[902]) и одновременно с ним нерасторжимо связано. Махариши называет атман «Я — Я»; это показательно, ибо самость переживается как субъект субъекта, как собственный источник и повелитель «Я», чье (ложное) стремление всегда направлено на присвоение автономии, предчувствием которой оно обязано именно самости.

956 Этот конфликт известен и западному человеку, для которого все сводится к отношениям человека с Богом. Современная Индия, судя по моему собственному опыту, в значительной степени усвоила европейское словоупотребление: самость, атман и Бог сделались фактическими синонимами. Но, в отличие от западного «человек и Бог», эта пара противоположностей — своего рода гармония — характеризуется как «Я и самость». «Я» в противопоставлении «человеку» — понятие чисто психологическое, как и «самость» в том виде, в каком мы ее воспринимаем. Поэтому велик соблазн признать, что метафизическая проблема «человек и бог» в Индии смещена в психологическую плоскость. При ближайшем рассмотрении все выглядит иначе, поскольку индийские понятия «Я» и «самости» вообще-то не психологические; можно сказать, они столь же метафизичны, как и пара «человек и бог». Индус столь же далек от познавательно-критической точки зрения, как и наш религиозный язык. Он, индус, находится еще в «до-кантовском» состоянии. Это затруднение в Индии неизвестно, да и у нас мало кто о нем знает. Поэтому в Индии еще нет психологии в нашем смысле слова. Индия «до-психологична»: говоря о «самости», она ее предполагает. Психология этого не делает. В науке вовсе не отрицается наличие этого драматического конфликта, но наука оставляет за собой право на нищету или богатство незнания о самости. Мы, быть может, осведомлены о своеобразной и парадоксальной феноменологии самости, но отдаем себе отчет в том обстоятельстве, что познаем нечто неизвестное ограниченными средствами и вторгаемся в психические структуры, о которых не ведаем, соответствуют ли они природе того, что мы хотим познать, или нет.

957 Это познавательно-критическое ограничение отдаляет нас от того, что мы обозначаем как «самость» или как Бога. Уравнение самость = Богу должно казаться европейцу возмутительным. Поэтому, как явствует из высказываний Шри Раманы и многих других, оно является специфически восточным прозрением, к которому психологии нечего добавить, за исключением признания, что такие суждения находятся в принципе за пределами ее компетенции. С точки зрения психологии можно лишь утверждать, что «самость» обнаруживает религиозную симптоматику, как и все те высказывания, которые подразумевают обращение к Богу. Пусть явление религиозного возвышения выходит за рамки любой критики познания, будучи несоизмеримым с нею, это состояние с прочими эмоциональными проявлениями роднит познавательный напор человека с присущим ему «богоборческим», или «люциферовским», упрямством: налицо своенравие и даже непреклонность, будь то во благо или во вред любому, кто мыслит. Поэтому рано или поздно человек окажется в познавательной противоположности собственным чувствам и попытается ускользнуть из их удушающей хватки, чтобы получить возможность разобраться в происходящем. Если он поведет себя осмотрительно и добросовестно, то все вновь и вновь будет обнаруживать, что по меньшей мере часть его переживания есть человечески ограниченное толкование, как было, скажем, с Игнатием Лойолой, которому привиделась многоглазая змея, воспринятая поначалу как божественное, а затем — как сатанинское порождение[903]. Индусу же ясно, что самость как исток души неотличима от Бога и что в той мере, в какой человек существует в собственной самости, он не только содержится в Боге, но и есть сам Бог. Шри Рамана недвусмысленно высказывается об этом. Разумеется, приведенное уравнение тоже является толкованием. Равным образом будет толкованием осознание самости как «высшего блага» или как совершенной, желанной цели, хотя феноменология такого переживания не оставляет сомнений в том, что эти качества априорно наличествуют и представляют собой необходимые составные части религиозного опыта. Но и это не мешает критическому разуму задаваться вопросом о том, являются ли эти свойства общезначимыми. Конечно, нельзя сказать заранее, как он ответит на вопрос в том или ином случае, ведь для такого ответа у него нет никакой мерки. А то, что могло бы служить меркой, вновь вызовет, в свою очередь, критический вопрос об общезначимости. Решающим здесь выступает само преобладание психических фактов.

958 Цель восточной практики сходна с целью западного мистицизма: сместить центр тяжести от «Я» к самости, от человека к Богу, что должно означать исчезновение «Я» в самости, а человека — в Боге. Очевидно, что Шри Рамана либо и вправду сильно поглощен самостью, либо (по крайней мере) всеми силами и в течение всей жизни стремится растворить свое «Я» в самости. Подобное стремление обнаруживают и «Духовные упражнения», которые норовят полностью подчинить «владение собой», то есть «Я»-бытие, вступающему во владение Христу. У старшего современника Шри Раманы, Рамакришны, с точки зрения отношения к самости налицо та же установка, вот только конфликт между «Я» и самостью проявляется у него, как кажется, более четко. Шри Рамана выказывает «сочувственное» терпение к светской профессии своих учеников, но все же добивается растворения «Я» как прямого следствия духовных упражнений, а Рамакришна ведет себя здесь несколько более неопределенно. Он говорит: «Пока имеется сознающее „Я“, невозможны ни познания (джняна), ни освобождение (мукти), а рождениям и смертям нет конца». Однако ему приходится признать фатальную неизбывность ахамкары: «Сколь немногие способны достичь единения (самадхи) и освободиться от этого „Я“ (ахам). Это редко бывает возможным… Спорь сколько угодно и отделяй непрестанно — все равно это я постоянно возвращается к тебе… Свали сегодня тополь, а завтра увидишь, что он пустил новые побеги»[904]. Он даже заходит так далеко, что намекает на неуничтожимость «Я»: «Если не смогли уничтожить это „Я“, считайте, что оно осталось прислуживать»[905]. В смысле такой уступки по отношению к «Я» Шри Рамана куда более радикален — или, в рамках индийской традиции, более консервативен. Тем самым старший, Рамакришна, оказывается из них двоих более современным, что, видимо, объясняется следующим: его гораздо сильнее и глубже, чем Шри Раману, затронуло духовное влияние Запада.

959 Если рассматривать самость как сущность душевной целостности (то есть как тотальность сознания и бессознательного), то фактически она предстает в качестве чего-то наподобие цели психического развития, притом помимо любых сознательных суждений и ожиданий. Самость — субъективное содержание процесса, который, как правило, протекает вне сознания и обнаруживает свое присутствие лишь через своего рода долговременное воздействие. Критическая установка по отношению к этому естественному процессу позволяет задавать вопросы, которые, по сути, заранее исключаются формулой самость = Богу. Эта формула выявляет растворение «Я» в атмане как четкую религиозно-этическую цель, что можно видеть на примере жизни и мышления Шри Раманы. То же самое верно и к христианской мистике, которая отличается от восточной философии всего-навсего терминологией. Неизбежным следствием тут оказывается неполноценность и устранение физического и психического человека (живой плоти и ахамкары) в пользу человека пневматического. Шри Рамана, к примеру, называет свое тело «колодой». В противовес сказанному и с учетом комплексной природы переживания (эмоция + толкование) критическая точка зрения оставляет за «Я»-сознанием значимую роль, — понимая, видимо, что без ахамкары не было бы вообще никого, кто узнал бы об этом событии. Без личностного «Я» Махариши, которое эмпирически дано только вместе с принадлежащей ему «колодой» (= телом), никогда не было бы никакого Шри Раманы. Даже если согласиться с ним в том, что высказывается вовсе не «Я», а атман, то все равно именно психическая структура сознания, наряду с телом, дает возможность сообщать что-либо при помощи слов. Без физического и психического человека, при всей его уязвимости, самость будет чем-то полностью беспредметным, как догадывался уже Ангелус Силезиус:

Аз вем, что без меня и Бог почиет вскоре, Умру — испустит Дух и Он в смертельном горе[906].

960 Априорно целеустремленный характер самости и жажда добиться этой цели существуют, как уже было сказано, без участия сознания. Не признавать их невозможно, но нельзя обойтись и без «Я»-сознания. Оно тоже настоятельно заявляет о своих требованиях, нередко — довольно громко или тихо противореча необходимости самостановления. В действительности, то есть за немногочисленными исключениями, энтелехия самости состоит в достижении бесконечных компромиссов, причем «Я» и самость с трудом сохраняют равновесие, если все в порядке. Слишком большой перевес в ту или другую сторону часто означает поэтому не более чем образец того, как не надо поступать. Не следует понимать все так, будто крайности — там, где они устанавливаются естественным образом, — уже поэтому ниспосланы злом. Мы поведем себя правильно, если станем исследовать их смысл, для чего они — к нашей благодарности — предоставляют достаточно возможностей. Люди исключительные, тщательно взлелеянные и огражденные, всегда предстают подарками природы, обогащают нас и умножают объем нашего сознания, но только если наша осмотрительность не терпит катастрофы. Благоговейные чувства могут быть истинным даром богов — или адским проклятием. Присущая им восторженность наносит вред, даже когда связанное с ними помутнение сознания как будто предельно приближает к достижению высочайшей цели. Пользу, настоящую и непреходящую, приносит лишь повышенная и усиленная осмотрительность.

961 Кроме банальностей, нет, к сожалению, никаких философских или психологических утверждений, которые уже с самого начала не имели бы обратной стороны. Так, разумность в качестве самоцели означает не что иное как ограниченность, если она не утверждается в сумятице хаотических крайностей, а чистая динамика ради нее самой ведет к слабоумию. Для своего существования все нуждается в противоположности, иначе всему грозит раствориться в небытии, «Я» нуждается в самости, и наоборот. Изменчивые отношения между этими двумя величинами составляют область опыта, откуда интроспективное знание Востока черпает и черпает — с размахом, почти недостижимым для западного человека. Философия Востока, столь бесконечно отличная от нашей, кажется нам необычайно ценным даром, который, конечно же, надо еще — «что дал тебе отец в наследное владенье, / Приобрети, чтоб им владеть вполне». Слова Шри Раманы, блестяще переданные нам Циммером как последний дар его пера, вновь сводят воедино все самое благородное, что во внутреннем созерцании накопил за тысячелетия дух Индии, а индивидуальные жизнь и деяния Махариши снова свидетельствуют о глубочайшем стремлении индийцев к спасительной первопричине. Я говорю «снова», поскольку Индия стоит перед роковым шагом — сделаться государством и тем вступить в сообщество народов, руководящие принципы которых полностью вписаны в программу, где отсутствуют и «отрешенность», и душевный покой.

962 Восточным народам грозит быстрое исчезновение их духовных богатств, а то, что придет на освободившееся место, не всегда можно причислить к цвету западной духовности. Поэтому таких людей, как Рамакришна и Шри Рамана, нужно воспринимать в качестве современных пророков, которым в отношении своих народов подобает та же компенсаторная роль, что и пророкам Ветхого Завета в отношении «отпавших» детей Израиля. Они не только заставляют соотечественников вспомнить о тысячелетней духовной культуре Индии, но и прямо воплощают ее собой, возвещая тем самым внушительное предостережение: за всей новизной западной цивилизации с ее материалистически-технической и коммерческой посюсторонностью нельзя забывать о потребностях души. Горячечный порыв к политическому, социальному и духовному присвоению, с якобы неутолимой страстью раздирающий душу западного человека, неудержимо распространяется и на Востоке, угрожая последствиями небывалого охвата. Не только в Индии, но и в Китае уже исчезло многое из того, чем некогда жила и плодоносила душа. Переход к внешней культуре, с одной стороны, поможет, безусловно, покончить с многочисленными недостатками, устранение которых видится в высшей степени желательным и полезным, но, с другой стороны, как показывает опыт, этот шаг вперед покупается слишком дорогой ценой — утратой духовной культуры. Вне сомнения, жить в хорошо спланированном и гигиенически оборудованном доме намного удобнее, но каков обитатель этого дома, вкушает ли его душа те же порядок и опрятность, как в доме, где ведется внешняя жизнь? Человек, настроенный на внешнее, никогда не удовлетворяется необходимым, всегда стремится, помимо этого, получить что-то большее и лучшее, чего он, верный своему предрассудку, постоянно ищет вовне. При этом он полностью забывает, что сам, при всем внешнем благополучии, внутренне остается тем же самым, а потому, жалуясь, что у него только один автомобиль, а не два, как у большинства, печалится из-за внутренней нищеты. Конечно, внешняя жизнь человека претерпит множество усовершенствований и приукрашиваний, но они будут утрачивать свою значимость, если внутренний человек будет от них отставать. Насыщение всем «необходимым» представляется источником счастья, который нельзя недооценивать, но свои требования выдвигает и внутренний человек, а его требования невозможно утолить никакими внешними благами. Чем слабее этот голос будет слышен в погоне за удовольствиями мира сего, тем больше внутренний человек будет превращаться в источник необъяснимого злополучия и непонятных несчастий в жизненных условиях, которые позволяют надеяться на нечто совсем иное. Переход ко внешнему становится неисцелимым страданием, потому что никто не может понять, почему надо страдать от себя самого. Никто не дивится своей ненасытности, все мнят ее своим неотъемлемым правом, не думая о том, что односторонность психической диеты (seelichen diät) ведет в результате к самым тяжким нарушениям равновесия. Вот почему болен человек Запада, и он не успокоится, пока не заразит своей алчной неутомимостью весь мир.

963 Именно поэтому мудрость и мистика Востока должны значить для нас так много, хотя они говорят на собственном языке, которому невозможно подражать. Они должны напомнить нам о том похожем, что есть в нашей культуре и о чем мы уже забыли, и приковать наше внимание к тому, от чего мы отмахнулись как от несущественного, — а именно к участи нашего внутреннего человека. Жизнь и учение Шри Раманы имеют значение не только для индусов, но и для людей Запада. Это не просто document humain (человеческий документ), а предостерегающее послание человечеству, которое вот-вот потеряет себя в хаосе своей бессознательности и неразберихи. Поэтому в самом глубоком смысле, видимо, неслучайно, что последняя работа Генриха Циммера передает нам, как завещание, труд жизни современного индийского пророка, столь убедительно воплотившего задачу трансформации души.

XVI Предисловие к «И-цзин»<a l:href="#n_907" type="note">[907]</a>

964 С искренним удовольствием я иду навстречу желанию переводчицы вильгельмовского издания «И-цзин» получить от меня предисловие, ибо так сполна могу выразить свою признательность моему покойному другу Рихарду Вильгельму[908]. Он глубоко постиг культурно-историческое значение обработки и изложения «И-цзин» — текста, которому нет равных на Западе, — и я испытываю глубочайшее уважение к этому творению, а чувство долга побуждает меня по мере сил и возможностей способствовать его распространению в англоговорящем мире.

965 Будь «Книга перемен» популярным, легким для понимания произведением, она не нуждалась бы во введении. Однако такого о ней никак не скажешь; напротив, ее содержание столь неоднозначно, что доводилось слышать, будто это собрание древних заклинаний, слишком уж дремучих, чтобы в них разобраться, — или вовсе лишенных какой бы то ни было ценности. Перевод Легга для серии Макса Мюллера «Священные книги Востока» (Sacred Books of the East) мало содействовал тому, чтобы сделать эту книгу достаточно доступной западному складу ума[909]. А вот Вильгельм постарался раскрыть перед читателем символику этого текста, зачастую едва доступную пониманию. Это ему вполне удалось, недаром он в течение многих лет осваивал на практике своеобразные гадательные техники этой книги, благодаря чему сумел развить ощущение живого смысла текста: его перевод трактата обладает глубиной, недоступной строгому, более или менее буквальному переводу.

966 Я обязан Вильгельму, во-первых, содержательными разъяснениями относительно самой сущности «И-цзин», а во-вторых, указаниями на практическое применение текста. Сам я более двух десятков лет занимался изучением данной гадательной техники, которая показалась мне крайне любопытной с психологической точки зрения, и ко времени нашей первой встречи с Вильгельмом в начале двадцатых годов успел довольно подробно ознакомиться с текстом. Несмотря на это, труды Вильгельма произвели на меня сильное впечатление, и я получил возможность воочию наблюдать, как он добивается таких великолепных результатов. Не стану скрывать, что был польщен, когда осознал, что мои собственные познания в области психологии бессознательного пригодились при обращении к этому тексту.

967 Поскольку я не владею китайским языком, для меня было вполне естественно подходить к трактату с сугубо практическими намерениями, а единственным предметом моего научного интереса была применимость и пригодность метода исследований. Запутанная символика китайских «заклинаний» почти меня не интересовала, при моем-то полном незнании синологии. Меня занимали не филологические изыски текста, а только и исключительно психологическая сторона применяемого в «И-цзин» метода.

968 Когда Вильгельм в свое время навещал меня в Цюрихе, я попросил его истолковать одну гексаграмму применительно к положению нашего психологического общества. Мне самому, разумеется, положение дел было известно, однако он не имел о нем ни малейшего представления. Результат гадания оказался обескураживающе верным — наряду с прогнозом о событии, наступившем гораздо позднее; предвидеть это событие я никак не мог. Впрочем, для меня этот результат был не так уж удивителен, поскольку я сам ранее успел провести ряд показательных опытов по этому методу. Вначале я использовал более утонченную технику 49 стеблей тысячелистника[910], но позднее, составив общее мнение о применимости метода, стал довольствоваться так называемым гаданием на монетах, к которому часто обращался впоследствии. Со временем выяснилось, что между рассматриваемой ситуацией и толкованием выпадающей гексаграммы обнаруживаются некоторые регулярные, так сказать, взаимосвязи. Следует признать, что это странно, что такого, по общепринятым воззрениям, происходить не должно, что возможны в лучшем случае лишь так называемые случайные совпадения. Но здесь нельзя не отметить, что, вопреки своей вере в закономерность Природы, мы слишком вольно трактуем понятие случайности. К примеру, сколь много психических явлений мы называем «случайными», хотя человеку сведущему совершенно ясно, что речь идет менее всего о случайности! Достаточно вспомнить только обо всех оговорках, очитках, ошибках памяти и пр., которые уже Фрейд характеризовал как совсем не случайные. Поэтому в отношении так называемых случайных совпадений «И-цзин» я склонен проявлять сомнение. Более того, мне кажется, что число точных попаданий очень велико и выходит за пределы всякой вероятности. Полагаю, тут мы вправе говорить не о случайности, а именно о закономерности.

969 Поневоле приходится задаваться вопросом, как доказать то, что объявляется закономерностью. Вынужден разочаровать читателя: подобное доказательство крайне затруднительно, если вообще возможно (последнее условие лично мне видится неуместным). С рационалистической точки зрения это утверждение выглядит полной катастрофой, и я ожидаю упреков в том, что позволил себе необдуманное заявление по поводу регулярности соответствия жизненных ситуаций и гексаграмм. На самом деле я бы и сам предъявил себе этот упрек, не ведай я по своему практическому опыту, как трудно — поистине невозможно — доказать что-либо в определенных психологических ситуациях. Сталкиваясь с несколько более сложными, чем обычно, обстоятельствами повседневной жизни, мы улаживаем конфликты с опорой на свои воззрения, чувства, аффекты, интуицию, убеждения и пр., то есть на то «научное» доказательство оправданности или даже пригодности, чего попросту невозможно; тем не менее все заинтересованные лица могут остаться довольными исходом. Как правило, встречающиеся в практике психологические ситуации настолько запутаны, что их удовлетворительное — с «научных» позиций — изучение и описание вряд ли вообразимо. Разве что можно говорить о вероятности того или иного исхода, да и то лишь тогда, когда заинтересованные лица проявляют предельную честность и готовы действовать добросовестно. Здесь, разумеется, хочется спросить, бываем ли мы абсолютно честны или абсолютно добросовестны? Мы стремимся к честности и добросовестности лишь до той отметки, до которой позволяет дойти наше сознание. А воображение на бессознательном уровне ускользает от нашего внимания, ибо сознание может сколько угодно считать себя честным и добросовестным, но бессознательное гораздо лучше знает, что наши мнимые честность и добросовестность лишь суть фасад, прикрывающий нечто противоположное. При наличии бессознательного никакой человек и никакая психологическая ситуация не могут быть описаны и осмыслены целиком, следовательно, какие-либо достоверные доказательства в принципе отсутствуют. Да, отдельные, строго определенные явления все-таки возможно доказать статистически (в качестве вероятностей) на основе огромного эмпирического материала[911]. Однако в индивидуальных, уникальных, в высшей степени сложных психологических ситуациях доказывать, в общем-то, нечего, ведь в соответствии со своей природой они не содержат в себе ничего такого, что годилось бы для экспериментальной проверки. К этим уникальным, невоспроизводимым ситуациям принадлежит и оракул «И-цзин». Как и во всех подобных случаях, многое зависит от того, видится ли нечто возможным или невозможным. Если, например, кто-то после долгих раздумий принимает решение исполнить задуманное, но внезапно осознает, что этим шагом он затронет интересы других людей, а потому в некоторой растерянности хочет посоветоваться с оракулом, то совсем не исключено, что среди прочих он получит следующий ответ (гексаграмма 41):

Обладателю правды — изначальное счастье. Хулы не будет. Возможна стойкость. Благоприятно иметь, куда выступить[912].

970 Вряд ли возможно доказать, что это высказывание, пусть оно в целом соответствует вопросу, имеет что-то общее с психологической ситуацией спрашивающего. Человек либо дивится тому, насколько значение гексаграммы близко его жизненной ситуации, либо попросту отвергает эту мнимую согласованность как смехотворную случайность — либо вообще откажется признавать такую согласованность. В первом случае он, пожалуй, продолжит чтение текста и узнает, что

Разобравшись в деле, убавь то, что должно быть убавлено… Прибавь к тому, чего не убавляешь.

971 Быть может, он признает мудрость этого совета — или останется равнодушным к нему, сочтя, что совет не имеет подтверждения. Если выберет первое, он обнаружит, что тут нет и не может быть никакой случайности, а если второе, той поймет, что случайность допускается — или что она, в конце концов, лишена всякого значения. Так или иначе, доказывать здесь нечего. Потому-то я взялся писать это предисловие, обращаясь к тем, кто склонен проявлять некоторое доверие к этой своеобразной процедуре.

972 Несмотря на обилие подобных «буквальных» соответствий, за ними нет численного перевеса. Нередко связь между событием и предсказанием выглядит настолько зыбкой, что она требует полного доверия. Такое чаще всего случается, когда исходная психологическая ситуация понимается не до конца (остается темной) или однобокой. В этих обстоятельствах, если вопрошающий готов рассматривать свою ситуацию в ином свете, возможно на ощупь отыскать условную, символическую связь с гексаграммой «Книги перемен». Я выражаюсь намеренно осторожно, дабы не сложилось впечатления, будто следует устанавливать взаимосвязь a tout prix (любой ценой). Подобные искусственные построения не имеют ни малейшего смысла и ведут к нездоровым спекуляциям. Этот метод гадания допускает любое злоупотребление. Поэтому он непригоден для людей незрелых, ребячливых, игриво настроенных, а также, конечно, для интеллектуалов и рационалистов; скорее, он годится для натур, склонных к размышлению, к погружению в себя, любящих обдумывать свои действия и происходящее вокруг. Это отнюдь не равнозначно ипохондрическому самокопанию, так как последнее представляет собой болезненное злоупотребление способностью мыслить. «Книга перемен» предлагает свои услуги без всяких доказательств и результатов, но не навязывает себя и неохотно идет навстречу вопрошающему; словно частица природы, она ждет пробуждения. Она не сулит ни знания, ни могущества; по всей видимости, это отличное средство для любителей самопознания, для тех, кто жаждет прикоснуться к мудрости мышления и действия, если таковые существуют. Она ничего не обещает, и потому ей незачем что-либо хранить; она никоим образом не несет ответственности за сделанные на основании ее текста неверные выводы. Этот метод гадания требует известной осмотрительности и разумности. А для проявлений глупости не нужно, как известно, никакого особого умения.

973 Выдвинем гипотезу, что содержание «Книги перемен» не является откровенной нелепицей, а в голову вопрошающему приходят мысли, которые не объяснишь простым самовнушением; тогда наш западный, философски и естественно-научно образованный ум всерьез начинает всматриваться в эмпирические факты — при всей своей готовности доверять. Когда налицо хотя бы малейшая склонность серьезного отношения, это означает, что необходимо разобраться с тем досадным обстоятельством, что психологическая ситуация, оказывается, может характеризоваться случайным распределением 49 стеблей тысячелистника либо столь же произвольным (или еще более случайным) выпадением монет, притом настолько полно, что для вопрошающего становится очевидной некая смысловая взаимосвязь. Такой ход мысли мнится невозможным для нашего западного рассудка, который привык мыслить совершенно иначе. Поэтому не вызывает удивления неприятие гадания. Впрочем, при желании можно еще вообразить, что кто-то хорошо знаком с гексаграммами и «бессознательным образом» управляется с ними очень и очень ловко, благодаря чему стебли распределяются «как надо». Но при гадании на монетах эта, сама по себе призрачная условность теряет смысл, поскольку тут в действие вступает множество дополнительных внешних условий (материал, на который падают монеты, способы падения и т. д.); в итоге упомянутая психическая склонность — во всяком случае, по нашему представлению — проявляться не должна. Если же с методом все в порядке, следует предполагать существование особого параллелизма между психическими и физическими событиями. Эта мысль «шокирует» (shocking), но ее никак не назовешь свежей; на этом основании построена вся астрология, а также современная характерогороскопия[913], пускай последняя ориентируется больше на время, чем на изучение расположения созвездий (время тоже определяется и измеряется физически). Если считать, что характероскопия в общем и целом верна (к чему побуждают некоторые соображения), данное обстоятельство должно поражать нас не больше, чем способность хорошего знатока по свойствам вина точно определять, из какой оно местности, с какого виноградника и какого года урожая, пусть профан исходно сомневается в суждениях этого человека. Точно так же опытный астролог может ответить сразу же, в каком знаке находились Солнце и Луна в миг моего рождения и каков мой асцендент[914]. Психофизический параллелизм, составляющий, надо полагать, сущность гадания по «Книге перемен», есть не что иное, как другая сторона процесса, лежащего в основе астрологии, если, конечно, мы вообще готовы придавать хоть какое-то значение астрологическим толкованиям человеческих судеб. Астрологией увлечены многие, и не подлежит сомнению, что эти люди, вдумчивые и интересующиеся психологией, получают от своих занятий немалую познавательную пользу. Правда, и тут всегда присутствует, конечно, возможность злоупотреблений.

974 Я вышел бы далеко за пределы своей научной области, если бы взялся отвечать на поставленный выше вопрос. Могу лишь отметить, что вопрошающий неизменно ведет себя так, будто исходит из признания параллелизма внутренних и внешних, психических и физических событий; придавая значение результатам своего вопроса, он тем самым уже делает выбор в пользу такой возможности. Мое отношение к подобным установкам можно назвать прагматическим, а той великой наставницей, что привила мне это отношение в практическом и приносящем пользу виде, была психотерапия заодно с медицинской психологией. Пожалуй, нигде не приходится считаться с чем-то неведомым больше, нежели именно в этой области, и нигде больше не привыкаешь так быстро применять техники, приносящие успех, — даже когда сам долго не понимаешь, почему все происходит вот так. Бывает, что терапия, которая вызывает сомнения, неожиданно ведет к исцелению, а вроде бы надежные способы оказываются бесполезными. В исследовании бессознательного хватает странностей, от которых рационалист с отвращением отшатывается и утверждает, будто ничего не видел. Иррациональная полнота жизни научила меня никогда и ничего не отвергать, даже если наблюдаемый факт идет вразрез с общепринятыми (увы, столь недолговечными) теориями или каким-то иным образом предстает необъяснимым. Согласен, такие события заставляют испытывать волнение, поскольку нет уверенности в том, что компас показывает верное направление; однако открытия, как все знают, не совершаются в безопасности, надежности и покое. Сходная картина открывается нам с этим китайским гадательным методом. Он с очевидностью нацелен на самопознание, пускай рядом с ним всегда и всюду маячит суеверный обычай. Самопознание мнится вредным только тем людям, которые страдают от глупости и неполноценности: их ничто не заставит отказаться от своих убеждений. Те же, кто более разумен, могут пойти на хладнокровный риск, дабы приобрести, быть может, благодаря этому методу кое-какие поучительные знания.

975 Сам метод гадания легок и прост. Затруднения, как уже было сказано, возникают при истолковании результатов. Начнем с того, что понимать символы далеко не просто, даже если под рукой блестящий и содержательный комментарий Вильгельма. Чем больше у читателя познаний в области психологии бессознательного, тем легче пойдет толкование. Другое, более существенное затруднение состоит в том, что среди человеческих существ широко распространено неведение о собственной тени, то бишь о неполноценной стороне своей личности, образованной прежде всего вытесненными комплексами. Сознающая личность нередко и решительно восстает против таких содержаний и тяготеет к передаче их ближним в форме проекций. Люди охотно замечают соринку в глазу ближнего, а в своем, по пословице, не видят и бревна. Тот факт, что мы частенько рвем на себе волосы, сетуя на собственную слепоту, необходимо иметь в виду при изучении и толковании «И-цзин». Так и хочется съязвить, что человек, при частом применении этого метода не находящий в нем ничего разумного, отмечен, по всей видимости, изрядных размеров бельмом на глазу. Наверное, будет полезно составить комментарий к отдельным знакам гадания с точки зрения современной психологии (а комментировали его по-другому еще со времен Конфуция). Однако такой труд выходит далеко за рамки обычного предисловия и представляется чрезмерным, поэтому я выбрал иной способ действий.

976 Еще только приступая к предисловию, я сказал себе, что не стану ничего писать, не посоветовавшись предварительно с «И-цзин». Поскольку от меня требовалось познакомить с этим трактатом новую публику в доступной форме, я счел, что будет правильным и справедливым предоставить китайскому гадательному методу случай проявить себя в отношении моего замысла. Согласно древним китайским представлениям, в мире существуют некие духовные силы, таинственным образом побуждающие стебли тысячелистника к осмысленному ответу[915], и потому я решил вообразить готовящуюся к изданию книгу в виде действующего лица и задать ей вопрос о том, как она относится к своему нынешнему положению, то есть к моему намерению поведать о ней современной публике. Для гадания я воспользовался монетами — и получил гексаграмму 50 (Дин. Жертвенник).

977 В соответствии с тем планом, которым я руководствовался, задавая свой вопрос, мы далее будем рассматривать содержание гексаграммы так, как если бы нам отвечал сам текст. Получается, что это гексаграмма обозначает себя как жертвенник, как ритуальный сосуд с приготовленной пищей. Последнюю, к слову, нужно понимать как «духовную пищу». Вильгельм комментирует: «Жертвенник, примета утонченной культуры, намекает на попечение и пропитание благородных мужей, забота о которых служит на благо государству… Значит, культура здесь достигает вершины своего развития в религии. Жертвенник используется для жертвоприношения Божеству… Высшее откровение Господа доносится через пророков и святых. Их почитание есть истинное почитание Бога. Воля Божья, явленная через них, должна приниматься смиренно».

978 В соответствии с нашей гипотезой мы должны считать, напомню, что «Книга перемен» говорит сама о себе.

979 Когда та или иная линия гексаграммы получает значение 6 или 9, это означает, что она особо выделяется как крайне важная для толкования[916]. Эти «духовные движущие силы» (spiritual agencies) с числовым значением 9 заняли в моей гексаграмме вторую и третью позиции. Текст гласит:

Сильная черта на втором месте. В жертвеннике есть полнота. У моих противников нужда, но до меня она не достигнет. Счастье.

980 Таким образом, «И-цзин» говорит о себе: «Во мне содержится (духовная) пища». Поскольку обладание чем-то большим всегда возбуждает зависть, хор завистников примыкает к этому образу[917]. Завистники хотят забрать имущество, ограбить или разрушить смысл «Книги перемен», но их стремление тщетно. Смысловое богатство хранится надежно, книга убеждена в своих позитивных свершениях, которые никто не в состоянии отнять. Далее читаем

Сильная черта на третьем месте. Ушки жертвенника изменены. В действии будут препятствия. Жиром фазана не насытишься. Как только пройдет дождь, так он и иссякнет. Раскаяние. Но в конце концов — счастье.

981 Ушки — это захват, за который можно поднять жертвенник. То есть это понятие[918], которое складывается об «И-цзин» (= жертвенник). По прошествии времени это понятие, разумеется, изменяется, поэтому «Книга перемен» и кажется непонятной. Отсюда «препятствия в действии»: оракул больше не может поддержать человека ни мудрым советом, ни глубоким прозрением, вследствие чего исчезают ориентиры в лабиринте судьбы и во мраке собственной самости. Никто больше не насыщается «жиром фазана», наилучшей и сочнейшей частью угощения. Но когда на страждущую от засухи землю наконец проливается дождь — когда устраняется состояние нужды, — «раскаянию», сожалению о потере мудрости, приходит конец, появляется долгожданная возможность. Вильгельм пишет: «Под этим подразумевается человек, который в период высокой культуры занимает такое место, где никто не обращает на него внимания и не признает. Для его полезности это существенная помеха». Следовательно, «Книга перемен» фактически жалуется на то, что ее отменные свойства не замечаются и не используются, но утешает себя надеждой, что ей помогут вновь обрести признание.

982 Значение обеих указанных линий гексаграммы в ответ на поставленный мною перед «И-цзин» вопрос не требует сколько-нибудь хитроумного истолкования, умственных трюков или нетипичных познаний. Смысл ответа доступен любому, кто воспользуется хотя бы толикой человеческого здравомыслия: это ответ того, кто считает себя полезным, но его подлинная ценность либо всеми отвергается, либо вообще неизвестна другим. Субъект ответа выказывает любопытное понимание себя; он ощущает себя сосудом, в который кладут жертву богам, ритуальную еду для их пропитания. Иными словами, он понимает себя как культовую принадлежность, назначение которой — обеспечивать духовную пищу, уделять подобающее внимание тем бессознательным факторам или энергиям (spiritual agencies!), которые проецируются в виде богов, дабы те могли принять участие в жизни индивидуума. В этом и заключается исходное значение слова religio — «тщательное наблюдение и внимание» (от religere[919]) к божественным numina (нуменами).

983 При посредстве гадательного метода «И-цзин» бессознательная жизнь предметов и людей, включая их собственную бессознательную самость, и вправду становится доступной вниманию. Задавая свой вопрос, я, как уже отмечалось, обращался к «Книге перемен» как к субъекту, словно тот, кто желает познакомить кого-то со своими друзьями, когда сначала спрашивает, будет ли знакомство приятным этому человеку. В ответ книга сообщила мне о своей религиозной значимости, о том факте, что ныне она забыта и заброшена, но надеется однажды вновь оказаться в чести (последнее явно предусматривало мое еще не написанное предисловие[920] и, конечно, перевод миссис Бейнс). На мой взгляд, это вполне разумная и осмысленная реакция, какой можно было бы ожидать и от находящегося в подобном положении человека.

984 Но откуда взялась такая реакция? Каким образом «Книга перемен» сумела дать столь внятный для человека ответ? Все произошло благодаря тому, что я подбросил три маленьких монетки и позволил им упасть как полагается упасть, прокатиться и замереть, той или иной стороной вверх, по законам физики. У меня не было никаких предчувствий по поводу того, какой из 64 знаков выпадет. Тот удивительный факт, что из техники, которая, как считается, заранее исключает всякую осмысленность, все-таки проистекает осмысленная реакция, является позитивным достижением «И-цзин». Этот случай не уникален, он, скорее, является правилом. От синологов и достойных китайцев я не раз слышал, что «И-цзин» — это сборник устаревших заклинаний. В ходе таких бесед неоднократно случалось, что мои собеседники признавались: мол, им самим приходилось обращаться к оракулу через заклинателя. По их словам, это было «нелепо», однако показательно, что полученные ими предсказания в точности соответствовали «слепым пятнам» вопрошающих.

985 Разумеется, на мой вопрос можно дать неисчислимое множество ответов, а потому не смею утверждать, будто не воспринял бы в качестве сколько-нибудь осмысленного какой-либо другой ответ. Но этот ответ я получил в качестве первого и единственного, а о других ответах не ведаю. Он обрадовал меня и вполне удовлетворил. Задавать вопрос повторно было бы, по моему мнению, столь же невежливо, сколь и непочтительно, а потому я этого не сделал. «Учитель не повторяет сказанного». Стилистическая безвкусица в обхождении с иррациональным так или иначе ненавистна мне как признак низкой, «просветительской» ступени культуры, которая находит своего героя в школьном учителе-всезнайке. Иррациональное должно оставаться таким, каким оно впервые попадает в поле нашего зрения, иначе мы не узнаем, как именно ведет себя природа, не потревоженная человеческой назойливостью. Не следует думать, будто жизнь можно изучать по мертвым телам. Кроме того, повторение эксперимента невозможно по той простой причине, что неповторима сама исходная ситуация. А потому в каждом случае существует всего один — первый и единственный — ответ.

986 Вот почему не кажется удивительным, что гексаграмма 50, в сущности, охватывает весь предмет, заданный обеими основными линиями[921]. Первая черта толкуется так:

Жертвенник опрокинут вверх ногами. Благоприятствует изгнанию упадка. Наложницу берут ради ее потомства. Хулы не будет.

987 Опрокинутым жертвенником вряд ли пользуются. Значит, «Книга перемен», как сам жертвенник, не находит применения. Как сказано, она служит для изгнания упадка. Мужчина берет наложницу, когда жена не может родить ему сына, а к «И-цзин» обращаются, когда не знают, как себе помочь иным способом. При всей сомнительности их положения в Китае наложницы все-таки признавались этаким вспомогательным средством, а магическая процедура гадания сходным образом выступает в качестве временного инструмента, к которому можно прибегнуть ради достижения высокой цели. В этом «нет хулы», но гадать допустимо лишь в виде исключения.

988 Вторую и третью линии мы уже обсудили. Четвертая гласит:

У жертвенника надломилась нога. Опрокинуты жертвы князей и снаружи жертвенник выпачкан. Несчастье.

989 Здесь жертвенник пускают в дело, но явно неудачно, то есть процедурой гадания злоупотребляют или неверно истолковывают ответ. Божественное пропитание в результате теряется, а жертвующий обрекает себя на позор. Легг переводит это место так: «Its subject will be made to blush for shame» («субъекта заставят покраснеть от стыда»). Злоупотребление культовыми принадлежностями вроде жертвенника (то есть «И-цзин») есть признак грубой профанации. «Книга перемен» явно настаивает на своем достоинстве в качестве ритуального сосуда и предостерегает от недолжного употребления.

990 Пятая линия гласит:

У жертвенника желтые ушки и золотая дужка. Благоприятна стойкость.

991 Кажется, что «Книга перемен» отыскала новое, корректное (желтый цвет) понимание, новое «понятие», за которое ее можно «ухватить». Это понятие крайне ценное (золото). Такое высказывание гексаграммы я расцениваю как признание работы переводчицы и как благоприятное для меня самого. В необходимой для изучения «И-цзин» стойкости я не испытывал недостатка на протяжении двадцати с лишним лет, а миссис Бейнс тоже годами трудилась над своим переводом.

992 Шестая линия гласит:

У жертвенника яшмовая дужка. Великое счастье. Ничего неблагоприятного.

993 Яшма славится красотой и мягким блеском. Если дужка жертвенника яшмовая, то тем самым весь сосуд как бы купается в красоте, почете и ценности. «Книга перемен» высказывается не только вполне удовлетворенно, но и крайне оптимистично, что доставляет мне особенное удовольствие. Все это, разумеется, основано на допущении, что наша исходная гипотеза верна. Не знаю, правда, как можно добыть доказательства правоты этой гипотезы. Можно лишь ожидать дальнейших событий, между тем получая удовольствие от осознания того приятного факта, что «Книга перемен» как будто дала согласие на задуманное предисловие и на новое издание.

994 Предельно объективно и честно я показал, как работает гадательная процедура в конкретном случае. Ясно, что эта процедура будет отчасти меняться в зависимости от поставленного вопроса. Если, к примеру, человек оказывается в непонятной ситуации, он при известных обстоятельствах сам может стать субъектом высказывания — или, если речь идет об отношении к другому человеку, субъектом высказывания может выступать тот другой человек; все зависит от правильной постановки вопроса. Впрочем, дело тут не столько в нашем желании, сколько в том, в какой степени отношения с ближними определяются — пусть не всегда или только в общем и целом, или почти исключительно — нами самими, даже когда мы того не осознаем. Поэтому человек испытывает настоящее потрясение, становясь, вопреки собственным ожиданиям, действующим субъектом гадания, о чем текст порой недвусмысленно сообщает. Может случиться и так, что кто-то переоценивает свою ситуацию, считая ее чрезвычайно важной, а оракул придерживается иной точки зрения на сей счет и обращает внимание на какой-то другой, неожиданный, но заложенный в вопросе смысл. Подобные случаи порой побуждают к тому, чтобы признавать изречения оракула ошибочным. Конфуций, как говорят, лишь однажды получил неподходящий оракул, гексаграмму 22 — «Би. Убранство», сугубо эстетический знак. Тут на память сразу приходит совет, полученный Сократом от даймона: «Играй музыку!» — после чего он занялся игрой на флейте[922]. Конфуций и Сократ оспаривают друг у друга первенство по части рациональности и педагогики, но они вряд ли стали бы заниматься тщательным уходом за «пальцами на ногах», как предлагает вторая линия этой гексаграммы. Разуму и педагогике, к сожалению, часто недостает «украшения», значит, оракул в данном случае не так уж и неправ.

995 Но вернемся к нашей гексаграмме. Хотя «Книга перемен» не просто одобрила мое намерение написать предисловие, но выразила оптимизм в этом отношении, это еще не означает, что успех у публики, на который она может рассчитывать, предопределен. Поскольку в нашей гексаграмме имеются две усиленные девяткой линии ян, мы должны попасть в положение, соответствующее прогнозу, который дает для себя книга. Линии, усиленные шестеркой или девяткой, обладают, по древним представлениям, таким внутренним напряжением, которое побуждает их превращаться — благодаря энантиодромии — в свою противоположность: ян переходит в инь, и наоборот. Скажем, посредством такой трансформации получается гексаграмма 35: «Цзинь. Восход».

996 Субъектом гексаграммы является тот, кто в стремлении наверх сталкивается со всевозможными превратностями судьбы, и текст советует, как себя следует вести. В схожем положении находится сама книга. Восходя, подобно солнцу, и заявляя о себе, она отвергается и не встречает признания, при том, что «не будет доверия». Но все же она обретает «великую милость от матери твоего государя». В этом неясном месте на помощь приходит психология: бабушка или родоначальница в сновидениях и сказках нередко олицетворяет бессознательное, ведь у мужчин оно характеризуется женскими чертами. Значит, когда книга не находит понимания у сознания, на полпути к ней присоединяется бессознательное, с которыми она, по своей природе, связана даже более тесно, нежели с рационалистической установкой сознания. Бессознательное в сновидениях часто предстает в женском облике; быть может, в этом и заключается объяснение. Женской фигурой могла выступать и переводчица, миссис Бейнс, окружившая книгу поистине материнской заботой. С точки зрения «Книги перемен», это вполне заслуживает определения «великое счастье». Да, книга предвидит всеобщее одобрение, но опасается злоупотреблений («не будет доверия»). Утрату и приобретение не нужно «принимать близко к сердцу». Надлежит оставаться безучастным к партийным пристрастиям, к успехам и неудачам. Книга никому себя не навязывает.

997 Выходит, что «И-цзин» равнодушно относится к своему будущему на американском книжном рынке и высказывается о нем приблизительно так, как в подобном случае поступает любой разумный человек, размышляющий об участи столь спорного произведения. Это предсказание, плод случайного выпадения монет, настолько осмысленно и по-будничному разумно, что вряд ли возможно придумать более подходящий ответ.

998 Когда в работе над предисловием я дошел до этого места, мне стало любопытно, как «И-цзин» воспримет новую ситуацию, что сложилась благодаря моему тексту. В силу написанного ранее предыдущая ситуация изменилась в той степени, в какой я стал участником событий, и потому мне захотелось узнать, каковы будут последствия моих действий. Должен признаться, что, когда я обдумывал свое предисловие, на сердце у меня лежала тяжесть: будучи человеком по-научному ответственным, я не привык утверждать что-то такое, чего не могу доказать или, по крайней мере, представить в приемлемом для рассудка виде. Не слишком-то приятной задачей мне поэтому виделось желание предъявить публике «сборник древних заклинаний» и сделать его хоть сколько-нибудь приемлемым для современного, критически настроенного читателя, пусть сам я субъективно убежден в том, что за этим содержанием кроется нечто большее.

999 Посему мне немного неловко из-за необходимости взывать к доброй воле и фантазии читателя, вместо того чтобы выложить на стол убедительные доказательства и неуязвимые, достаточно обоснованные с научной точки зрения доводы. Увы, мне чересчур хорошо известно, какого рода упреки могут озвучить против этой древней гадательной техники, ближайшая родственница которой, призванная мною в качестве главного свидетеля, — астрология — и подавно пользуется не самой лучшей репутацией. Нельзя даже быть уверенным в том, что в судне, которому предстоит покорять неизвестные воды, нет роковой течи. Быть может, древний текст испорчен? Быть может, имеются расхождения между частями перевода? Быть может, наши истолкования сродни самообману? При всей моей безусловной убежденности в ценности самопознания что толку ратовать за него, если даже величайшие мудрецы всех стран и времен не добились успеха на этом поприще?

1000 Лишь субъективная убежденность в том, что «Книга перемен» содержит «кое-что важное», заставила меня взяться за это предисловие. Ранее я лишь однажды — в речи, посвященной памяти Рихарда Вильгельма[923], — позволил себе публично высказаться об «И-цзин», но из соображений тактичности о многом умолчал. Теперь настала пора отринуть эту осознанную осторожность; я отважился сделать следующий шаг на пороге восьмого десятилетия жизни, и ныне переменчивые мнения мало меня волнуют, а размышления древних учителей мне интереснее, нежели академические диспуты. Наверное, я и вправду не посмел бы рассуждать о столь сомнительных материях так откровенно, как делаю это сейчас.

1001 Не хотелось бы обременять читателя этими личными подробностями, однако, о чем уже говорилось выше, при гадании часто затрагивается собственная личность вопрошаемого. Своей постановкой вопроса я, по сути, прямо предложил оракулу принять во внимание мои действия. Результатом стала гексаграмма 29 — «Си-кань. Повторная опасность». Третья ее линия усилена шестеркой и гласит:

Придешь или уйдешь — будет бездна за бездной. Пусть и опасно, но все же есть поддержка. Войдешь в пещеру в бездне — не действуй.

1002 Доброму совету «не действовать» я бы ранее последовал беспрекословно и отказался бы делиться своим мнением о «Книге перемен» — по той простой причине, что у меня его не было. Но теперь этот совет служил указанием на то, как вообще работает гадание. Действительно, я не могу двинуться ни вперед, за пределы уже сказанного об оракуле, ни назад, отвергнув собственное предисловие. Для честного интеллектуала «И-цзин» и вправду воплощает «бездну за бездной», а среди опасностей многочисленных некритических спекуляций стоит остановиться и подождать, оглядываясь, чтобы не очутиться невзначай в тупике. Можно ли в интеллектуальном отношении оказаться в более неловком положении, нежели когда витаешь в облаках недоказанных возможностей и не понимаешь, истина перед тобой или иллюзия? Но такова уж сновидческая атмосфера «Книги перемен», где не на что опереться, где приходится полагаться лишь на собственное, столь подверженное заблуждениям субъективное суждение. Мне не остается, пожалуй, ничего другого, кроме как признать, что указанная линия гексаграммы очень точно передает то душевное состояние, в котором я писал свое предисловие. Столь же уместным представляется и успокаивающее душу начало этой гексаграммы: «Обладателю правды — только в сердце свершение», ибо оно показывает, что решающим является не внешняя опасность, а субъективное состояние, тот факт, считаешь ты себя самого «обладателем правды» или нет.

1003 Гексаграмма уподобляет жизненное событие, характеризуемое такой ситуацией, току воды, который не пугается опасных мест, торит путь сквозь камни и наполняет пещеры. (Знак «кань» означает и «воду».) Именно так поступает высший человек («благородный муж»), следуя учению. Да и я не робел перед самообманом, зыбкостью и сомнительностью доводов, перед непониманием — словом, перед всеми этими «пещерами», в которые можно угодить, — и постарался донести до читателя свой взгляд на «И-цзин».

1004 Знак «кань» относится к числу менее благоприятных. Я нередко встречал его проявления у пациентов, в значительной степени подверженных власти бессознательного (= вода!) и потому ощущавших угрозу наступления психотических состояний. Суеверие, полагаю, по этой причине с легкостью согласилось бы с тем, что этому знаку такое значение присуще в принципе. При гадании изначальная постановка вопроса совершенно определенно ограничивает истолкование и должна быть выявлена с той же скрупулезной точностью, что и содержание сновидения при толковании сновидений. При первом гадании, задавая свой вопрос, я думал прежде всего о значении моего еще не написанного предисловия, которое тем самым как бы заранее возвысилось до степени действующего субъекта; во втором же случае действующим субъектом, подлежащим рассмотрению, был я сам. То есть было бы сущим произволом сопоставлять субъекта с книгой и фактически обесценивать толкование. Если субъектом выступаю я сам, то и толкование, по моему субъективному ощущению, становится осмысленным, ведь оно четко выражает снедавшие меня ощущения зыбкости и опасности. Вступая на столь коварную почву, очень просто подпасть под господство бессознательного.

1005 Первая линия гексаграммы отмечает наличие опасной ситуации («Войдешь в пещеру в бездне»); вторая прибавляет добрый совет: «Добиваясь, кое-что получишь». Этот совет я предвосхитил тем, что ограничился в предисловии всего несколькими примерами и отказался от выполнения куда более взыскательной задачи, а именно от психологического комментария к книге в целом.

1006 Упрощение задачи выражается в четвертой линии:

Всего кружка вина, миска еды и в придачу нужен лишь глиняный кувшин. Принятие обязательств через окно.

1007 Вильгельм комментирует это место так: «Когда чиновник готовится к вступлению в должность, обыкновенно полагается совершить определенные подношения и представить рекомендации. Здесь же все крайне упрощено. Подношения скудны, поручителя нет, нужно представляться самому, но опасаться этого не надо, поскольку налицо честное желание помогать друг другу при угрозах».

1008 Пятая линия продолжает тему ограничения. Если изучать природу воды, мы поймем, что вода заполняет любую яму до краев и течет дальше. Яма не является преградой.

Бездна не наполняется. Когда уже выровняешь ее, хулы не будет.

1009 Трудности встают стеной, стоит попасть в западню, то есть в состояние как бы убежденности и одновременно неуверенности; тут необходимы особые усилия, например, специальные комментарии, казуистика и т. п. Слова насчет бездны удачно описывают это состояние «связанности», а вторая строка ясно указывает на последствия, которые наступят, если не усвоить значение гексаграммы всем сердцем.

1010 В нашей гексаграмме на третьем месте стоит шестерка. Напряженное состояние инь благодаря энантиодромии преобразуется в ян и тем самым порождает новую гексаграмму, изображающую как бы грядущую возможность — или потенцию таковой. Получается гексаграмма 48 — «Цзин. Колодец». Очевидно, что мотив водяной пещеры сохраняется, но тут она означает уже не опасность, а нечто полезное.

Если бы царь был просвещен, то все обрели бы свое благополучие.

1011 Последнее замечание относится, по-видимому, к восстановлению колодца, который запущен, в котором «вода падает» и в котором ил. Даже животные из него не пьют. Там есть рыба («просвечивает на дне»), но для питья, для употребления людьми вода непригодна. Такая картина заставляет вспомнить об опрокинутом и бесполезном жертвеннике, который следует поднять вновь. Так и этот колодец — «очищен, но из него не пьют».

В этом скорбь моей души. Ведь можно было бы черпать из него.

1012 Опасная водяная пещера и колодец указывают на «И-цзин». Колодец, впрочем, имеет позитивное значение: это яма с водой жизни. Он подобен бессознательному в том, что опасен и в то же время полезен. Нужно его восстановить. Но никто этого не понимает, и нет приспособления, чтобы носить воду, поскольку «бадья ветхая и из нее течет». Жертвенник получает новую дужку или ушки для переноски, за которые его можно ухватить, а колодец предстоит заново «облицевать черепицей». Ведь внутри он «чист, как холодный ключ», и «из него пьют». Его надо восстановить, потому что «из колодца берут воду».

1013 Ясно, что субъектом, изрекающим этот «прогноз», опять-таки, выступает сама «Книга перемен»: она воображает себя колодцем с живой водой. Предыдущая гексаграмма наглядно описала опасность для того, кто случайно попадает в яму; он должен выбраться из нее, после чего выяснить, что это старый, заброшенный и забитый илом колодец, но его можно восстановить.

* * *

1014 Я поставил перед техникой гадания на монетах с ее случайными результатами два вопроса — один перед выпадением первой и второй гексаграмм, а другой — после этого. Первый вопрос ставился в некотором смысле перед самой «Книгой перемен» и касался ее отношения к моему намерению написать предисловие. Второй же вопрос касался моих собственных действий, ситуации, в которой я был действующим лицом, именно тем, о ком шла речь в первой гексаграмме. На исходный вопрос книга ответила, сравнив себя с жертвенником, которым нужно воспользоваться снова, с ритуальным сосудом, почти позабытым людьми. Ответ на второй вопрос гласил, что я оказался в затруднении: книга предстала бездонными и небезопасными водами, глубокой водяной ямой, в которой можно утонуть. Но это старый колодец, который следует подновить, чтобы снова появилась возможность благополучно им пользоваться.

1015 Эти четыре гексаграммы в своих мотивах (сосуд, яма, колодец) вполне последовательны, а с точки зрения духовного содержания разумны и осмысленны — конечно, на мой субъективный взгляд. Отвечай мне так человек, то я как психиатр должен был бы по этим материалам признать его вменяемым. При всем моем желании я не смог бы выявить в этих четырех ответах ничего бредового, идиотического или шизофренического. Ввиду преклонного возраста и китайского происхождения текста-«пациента» я вряд ли счел бы патологией его определенно архаический, символический и цветистый язык. С другой стороны, мне пришлось бы в положительном смысле поздравить его с его глубоким проникновением в мое комплексное, оставшееся невысказанным сомнение. Я расценил бы его ответы как превосходную интуицию.

1016 Мне представляется, что непредвзятый читатель благодаря этим примерам сумеет вынести хотя бы предварительное суждение о том, каким образом воздействует «И-цзин»[924]. На большее мое скромное введение и не рассчитывает.

1017 Если мне удалось при помощи этого наглядного урока разъяснить психологическую феноменологию «Книги перемен», то я исполнил свое намерение. Конечно, я не могу дать ответ на те тысячи вопросов, сомнений, критических суждений и пр., которые возбуждает эта особенная книга. Ее дух кому-то покажется ясным, кому-то — смутным, а кому-то — черным как ночь. Тот, кому книга не по нраву, пусть отложит ее в сторону, а тот, кому она пришлась по сердцу, пусть не считает ее последней истиной. Она должна выйти в мир для тех, кто с ее помощью прозреет и обретет некое новое знание.