Юнг сделал фундаментальное открытие, которое имело далеко идущие последствия: он открыл коллективное бессознательное, или архетипическую психику. Проведенные Юнгом исследования позволили нам узнать, что индивидуальная психика не только является продуктом личного опыта, но и обладает доличностным или трансличностным измерением, которое проявляется в универсальных паттернах и образах всех мировых религий и мифологий[2].

Далее Юнг открыл, что архетипическая психика обладает структурирующим или упорядочивающим принципом, который позволяет объединять различные архетипические содержания. Этот центральный архетип, или архетип целостности, получил у Юнга название Самости. Самость является упорядочивающим и объединяющим центром всеобщего психического начала (сознательного и бессознательного) аналогично тому, как эго является центром сознательной личности. Иными словами, эго является центром субъективной идентичности, а Самость — центром объективной идентичности. Таким образом, Самость является высшим психическим авторитетом, которому подчиняется эго. В упрощенном виде Самость можно описать как внутреннее эмпирическое божество. Она совпадает с образом Бога (imago Dei).

Юнг показал, что Самость имеет характерную феноменологию. Ее выражают с помощью определенных символических изображений, которые называются мандалами. К мандалам относят изображения, в которых выделяется круг с центром и, как правило, с дополнительными элементами в виде квадрата, креста или иного образа четверицы или кватерности[3].

С Самостью также связан ряд других тем и образов. К их числу относятся: целостность, совокупность, союз противоположностей, центральная генеративная точка, центр мира, ось мироздания, творческий момент встречи Бога с человеком, то место, где сверхличностная энергия перетекает в личную жизнь, вечность как противоположность потоку времени, нетленность, парадоксальное соединение неорганического с органическим, защищающие структуры, способные извлекать порядок из хаоса, превращение энергии в эликсир жизни. Все эти темы и образы имеют непосредственное отношение к Самости, центральному источнику жизненной энергии и нашего бытия, который наиболее «просто» описывается как Бог. Действительно, богатейшие источники феноменологических исследований Самости содержатся в созданных человеком бесчисленных изображениях божества[4].

Поскольку существуют два автономных центра психической жизни, отношения между ними приобретают существенное значение. Отношение эго к Самости носит весьма проблематичный характер и имеет близкое сходство с отношением человека к своему Создателю, как это отражено в религиозном мифе. Действительно, миф можно рассматривать как символическое выражение отношения между эго и Самостью. Многие особенности психологического развития можно понять в контексте изменения отношения между эго и Самостью на различных этапах психического роста. Предметом нашего исследования как раз и будет постепенное развитие отношений между эго и Самостью.

Сначала Юнг описал феноменологию Самости применительно к ее развертыванию в процессе индивидуации во второй половине жизни. В последнее время мы стали рассматривать роль Самости в первые годы жизни. На основе мифологического и этнографического материала Эрих Нойманн символически охарактеризовал изначальное психическое состояние, предшествующее рождению эго-сознания, как уроборос (образ пожирающего свой хвост змея). Используя круговое изображение пожирателя хвоста, Нойманн описал первичную Самость, первоначальное состояние всей совокупности психического, которое, как уже упоминалось, можно сравнить с мандалой, — и отсюда уже рождается индивидуальное эго[5]. На основе клинических наблюдений за младенцами и детьми Фордхам также обозначил Самость как изначальную полноту, предшествующую эго[6].

Вообще говоря, среди аналитических психологов принято считать, что задача первой половины жизни состоит в развитии эго, которое сопровождается нарастающим отделением эго от Самости; вторая половина жизни требует от эго отречения от себя, или, по крайней мере, соотнесения себя с Самостью и учета отношений с ней. Поэтому в настоящее время рабочая формула имеет следующий вид: первая половина жизни характеризуется отделением эго от Самости, а вторая — воссоединением эго с Самостью. Эта формула, быть может и верная как широкое обобщение, не учитывает результаты многих эмпирических наблюдений в области детской психологии и психотерапии взрослых. Согласно этим наблюдениям, более корректной будет круговая формула, которую в схематическом виде можно представить следующим образом.

Чередование соединения эго с Самостью и отделения эго от Самости происходит неоднократно на протяжении всей жизни человека, как в детские годы, так и в зрелые. Действительно, эта циклическая (или, точнее, спиральная) формула отражает основной процесс психологического развития от рождения до смерти.

С этой точки зрения взаимосвязь между эго и Самостью на различных стадиях развития можно представить в виде следующих схематических изображений.

На этих схемах показаны последовательные стадии отделения эго от Самости на протяжении психологического развития. Заштрихованные участки окружности эго обозначают остаточную тождественность эго и Самости. Соединительная линия между центром круга Самости и центром круга эго представляет собой ось эго — Самость, которая выполняет жизненно важную роль соединительного звена между эго и Самостью, обеспечивающего целостность эго. Следует учитывать, что эти схемы предназначены для иллюстрации определенной мысли и поэтому не характеризуются строгостью в остальных отношениях.

Например, обычно мы определяем Самость как всю совокупность психики, которая неизбежно включает в себя эго. На основе же этих схем и способа их представления можно предположить, что эго и Самость составляют две отдельные сущности, причем эго представляет меньшую часть всей совокупности психики, а Самость — большую. Эта трудность присуща самому предмету рассмотрения. С рациональной точки зрения мы должны проводить различия между эго и Самостью, а это противоречит нашему определению Самости. Дело в том, что концепция Самости заключает в себе парадокс. Самость одновременно является и центром, и окружностью всей совокупности психики. Представление эго и Самости в виде двух отдельных сущностей служит лишь необходимым рациональным средством для обсуждения этих вопросов.

Схема 1 соответствует изначальному уроборическому состоянию (согласно Нойманну). Ничего не существует, кроме мандалы Самости. Зародыш эго присутствует здесь как возможность. Эго и Самость едины, а это значит, что нет никакого эго. Это состояние полного тождества первичного эго и Самости.

На схеме 2 показано зарождающееся эго, которое начинает отделяться от Самости, но центр и большая часть круга эго находятся в состоянии изначального тождества с Самостью.

На схеме 3 показана следующая стадия развития, на которой, однако, сохраняется остаточная тождественность эго и Самости. Ось эго — Самость, представленная на первых двух схемах как полностью бессознательная и поэтому неотличимая от тождества эго и Самости, теперь стала отчасти сознательной.

На схеме 4 показан идеальный теоретический предел, который в действительности, быть может, и не существует. На схеме представлены полное отделение эго от Самости и полное осознание оси эго — Самость.

Эти схемы помогают в прояснении тезиса, что психологическое развитие характеризуется двумя одновременно происходящими процессами: нарастающим отделением эго от Самости и все большим проникновением оси эго — Самость в сознание. Если это верное отображение сути происходящего, тогда отделение эго от Самости и растущее осознание эго как зависимого от Самости в действительности составляют две части единого протекающего процесса, который разворачивается от рождения до смерти. С другой стороны, наши схемы показывают в общем виде правомерность того, что осознание относительности эго происходит во второй половине жизни. Если считать, что схема 3 соответствует среднему возрасту, тогда мы видим, что только на этой стадии верхний участок оси эго — Самость начал входить в сознание.

Процесс, в ходе которого разворачиваются эти стадии развития, представляет собой последовательный цикл, показанный на схеме 5. Непрестанное повторение этого цикла на протяжении всего психического развития приводит к нарастающей дифференциации между эго и Самостью. На более ранних стадиях, приблизительно отражающих первую половину жизни, этот цикл воспринимается как чередование двух состояний: инфляции и отчуждения. Позже появляется третье состояние, когда ось эго — Самость достигает сознания (схема 3), и здесь характерно диалектическое, сознательное отношение между эго и Самостью. Это состояние называется индивидуацией.

В настоящей главе мы рассмотрим первую стадию — инфляцию.

2. Инфляция и изначальная целостность

В словаре приводится следующее определение инфляции:

Преувеличенный, наполненный воздухом, нереально большой и неправдоподобно важный, пребывающий за пределами собственных размеров; отсюда такие значения, как тщеславный, самовлюбленный, гордый и самонадеянный[7].

Я употребляю термин «инфляция» для описания психологической установки и состояния, которое сопровождает идентификацию эго с Самостью. В этом состоянии нечто малое (эго) присваивает себе качества чего-то большого (Самости) и в результате настолько раздувается, что выходит за пределы своих размеров.

Мы рождаемся в состоянии инфляции. В младенческие годы не существует ни эго, ни сознания. Все находится в бессознательном. Еще не проявленное эго пребывает в состоянии полного тождества с Самостью. Мы рождаемся с Самостью, а эго мы выстраиваем. И в самом начале все является Самостью. Нойманн, как мы уже упоминали, описал это состояние с помощью образа уробороса. Поскольку Самость является центром и всей совокупностью жизни, эго, находясь в состоянии полного отождествления с Самостью, воспринимает себя как божество. Мы можем сформулировать эту мысль в форме ретроспективы, хотя младенец, разумеется, так не думает. Он пока вообще не способен думать, хотя вся его жизнь и переживания упорядочены в соответствии с априорным допущением существования божества. Это изначальное состояние бессознательной цельности и совершенства служит причиной нашей ностальгии по своим истокам, как личным, так и историческим, ностальгии, которая есть у каждого из нас.

Многие мифы описывают изначальное состояние человека как состояние округлости, цельности, совершенства или блаженства. Например, в одном из древнегреческих мифов, который записал Гесиод, речь идет о четырех веках человечества. Первый, изначальный век — это золотой век, рай. Вторым был серебряный век — эпоха матриархата, когда люди подчинялись матерям. Третьим был бронзовый век — эпоха войн. И четвертым был железный век, во время которого писал Гесиод и который он охарактеризовал как эпоху полного упадка. О золотом веке, о рае, Гесиод пишет так:

[Золотая раса людей] жила подобно богам, без печали, трудов и забот… У них были все блага, ибо плодородная земля без принуждения приносила им обильные плоды. Они жили в мире и покое на своих землях. Их окружало множество хороших вещей. Их стада были тучны. Они были любимы благословенными богами[8].

В райскую эпоху люди пребывали в единении с богами, что олицетворяет состояние еще не рожденного эго. Эго еще не отделилось от чрева бессознательного и поэтому участвует в божественной полноте и совокупности.

Другой миф о первочеловеке можно найти у Платона. Согласно этому мифу, первочеловек был круглым, по форме он походил на мандалу. По этому поводу в своих «Диалогах» Платон пишет следующее:

Первозданный человек был округл и очертаниями своих боков и спины походил на круг… Ужасны были сила и могущество первозданных людей, помыслы их сердец были велики; они напали на богов и чуть было не подчинили их своей власти… но боги не могли смириться с их дерзостью[9].

В этом фрагменте особенно явно проявилось раздутое, высокомерное. В начальный период существования округлость равнозначна мнению человека, что он завершен и целостен и поэтому является богом, который может творить что угодно.

Существует интересная параллель между мифом о первозданно круглом человеке и проведенными Родой Келлог исследованиями рисунков и поделок детей дошкольного возраста[10]. Она отметила, что изображение мандалы или образа круга доминирует в рисунках маленьких детей, впервые приступивших к рисованию. Сначала двухлетний ребенок с помощью карандаша или цветного мелка просто рисует каракули, вскоре его внимание привлекает пересечение линий, и он начинает рисовать крестики. Затем крестик помещается в кружочек, и мы получаем исходную модель мандалы. Когда ребенок пытается нарисовать человеческие фигурки, они, вопреки зрительному восприятию, получаются в виде кружочков с руками и ногами, изображенными в виде похожих на лучи продлений кружочка (илл. 1). Эти исследования предоставляют ясные эмпирические данные, которые свидетельствуют о том, что в раннем возрасте дети воспринимают человека как круглую, похожую на мандалу структуру, и убедительно подтверждают психологическую точность платоновского мифа о первоначально круглом человеке.

^{Илл. 1. Последовательность размещения гештальтов в направлении снизу вверх отражает возможное развитие изображения человеческих фигурок на рисунках детей младшего возраста.}

^{Издательство National Press Books и Рода Келлог}

Детские терапевты также считают, что для детей мандала является эффективным целительным образом (илл. 2). Все это указывает на то, что, говоря на символическом языке, человеческая психика изначально была круглой, цельной, завершенной, то есть пребывала в состоянии единства и самодостаточности, равнозначном состоянию самого божества.

^{Илл. 2. Этот рисунок семилетней девочки, сделанный во время психотерапевтических встреч, отражает восстановление психического равновесия.}

^{Майкл Фордхэм}

Та же архетипическая идея, устанавливающая связь между детством и близостью к божеству, нашла отражение в оде Уильяма Вордсворта «Знаки бессмертия»[11]:

Рожденье наше — только лишь забвенье; Душа, что нам дана на срок земной, До своего на свете пробужденья Живет в обители иной; Но не в кромешной темноте, Не в первозданной наготе, А в ореоле славы мы идем Из мест святых, где был наш дом! Дитя озарено сияньем Божьим…[12]

С точки зрения более зрелого возраста тесная связь детского эго с божеством является состоянием инфляции. Многие из последующих психологических проблем обусловлены последствиями такого отождествления с божеством.

Возьмем в качестве примера психологию ребенка в первые пять лет его жизни. С одной стороны, это время новизны восприятия и реагирования, ребенок непосредственно соприкасается с архетипическими проявлениями жизни. Это стадия подлинной поэзии, когда в каждом самом обычном событии таятся величественные, пугающие трансперсональные (межличностные) силы. Но, с другой стороны, ребенок способен вести себя как эгоистическое, жестокое и алчное животное. Фрейд описывал состояние детства как полиморфную перверсию. Это довольно жесткое описание, но по меньшей мере отчасти оно справедливо. Детство невинно, но оно и безответственно. Поэтому детство характеризуется не только неоднозначностью тесной связи с архетипической психикой и ее сверхличностной энергией, но и бессознательным отождествлением и нереалистической соотнесенностью с ней.

У детей, как и у первобытной личности, эго отождествляется с архетипической психикой и внешним миром. У первобытных людей отсутствует различие между внутренним и внешним. Первобытные люди привлекают цивилизованное сознание своей связью с природой и гармонической включенностью в жизненный процесс. Но в то же время первобытные люди являются дикарями, они подвержены тем же ошибкам инфляции, что и дети. Образ первозданной личности вызывает чувство острой тоски у современного человека, отчужденного от истоков смысла жизни. Этим объясняется привлекательность концепции «благородного дикаря» у Руссо и в более поздних работах, отражающих ностальгию современного сознания по утраченной мистической связи с природой.

Это одна сторона, но существует и другая, негативная. Реальная жизнь первобытного человека связана с грязью, она унизительна и проникнута чувством страха. Мы и на мгновение не захотели бы оказаться в такой реальности. Так что предметом нашей ностальгии является символический первобытный человек, а не реальный.

Оглядываясь на наши психологические истоки, мы обнаруживаем в них двойственный смысл: во-первых, мы видим в них состояние блаженства, цельности, единства с природой и богами; во-вторых, по нашим сознательным, человеческим меркам, соотнесенным с пространственно-временной реальностью, наши психологические истоки отражают состояние инфляции: безответственности, необузданной похоти, высокомерия и грубой чувственности. Для взрослого человека основная проблема заключается в том, как достигнуть единства с природой и богами, с которых начинается жизнь ребенка, без того, чтобы впасть в инфляцию отождествления с ними.

Такая постановка вопроса справедлива и для проблемы воспитания детей. Каким образом можно эффективно помочь ребенку освободиться от состояния инфляции и сформировать реалистическое представление о мире и ответственное отношение к нему, сохраняя при этом живую связь с архетипической психикой, которая необходима, чтобы сделать его личность сильной и жизнерадостной? Проблема состоит в том, чтобы сохранить целостность оси эго — Самость, растворяя при этом отождествление эго с Самостью. Этот вопрос лежит в основе всех споров о противопоставлении вседозволенности и строгости в воспитании детей.

Вседозволенность предполагает принятие и поощрение спонтанности ребенка, подпитывает его связь с тем источником жизненной энергии, с которым он родился. В то же время она поддерживает и поощряет инфляцию ребенка, которая не соответствует требованиям внешней жизни. С другой стороны, строгость предполагает жесткие ограничения поведения, способствует разрушению тождества эго и Самости и достаточно успешно справляется с инфляцией. Но в то же время строгость нередко приводит к нарушению жизненно необходимой связи между растущим эго и его корнями в бессознательном. Между строгостью и вседозволенностью не существует выбора, они составляют пару противоположностей и должны совместно действовать.

Ребенок буквально воспринимает себя как центр мироздания. На начальной стадии мать удовлетворяет это требование, поэтому такое изначальное отношение поощряет в ребенке чувство, что его желание является вселенским повелением, и только так, а не иначе, и должно быть. При отсутствии постоянной полной самоотдачи и готовности матери удовлетворять эту потребность ребенка он не способен психологически развиваться. Тем не менее проходит немного времени, и мир неизбежно начинает отвергать требования ребенка. В результате изначальная инфляция начинает растворяться, оказавшись несостоятельной на фоне приобретаемого опыта. Но также начинается и отчуждение, нарушается ось эго — Самость. В процессе узнавания, что я не являюсь божеством, которым себя считал, возникает незаживающая психическая рана. Ребенок изгоняется из рая, и тогда возникают переживания раненности и отделения.

Повторяющиеся переживания отчуждения постепенно перетекают дальше, во взрослую жизнь. Мы постоянно имеем дело с двойственным процессом. С одной стороны, сталкиваемся с реальностями, которые нам подбрасывает жизнь и которые постоянно вступают в противоречие с бессознательными допущениями эго. За счет этого происходят рост эго и его отделение от бессознательного отождествления с Самостью. В то же время для сохранения целостности личности мы должны постоянно обеспечивать воссоединение эго с Самостью, в противном случае в процессе отделения эго от Самости возникает реальная опасность разрушения важной связи между ними. При серьезном нарушении такой связи мы отчуждаемся от наших глубин и готовим почву для психического расстройства.

Изначальное положение дел — восприятие себя как центра мироздания — нередко сохраняется довольно долго и после завершения детства. Например, у меня был пациент, юноша, который наивно воспринимал мир как его собственный альбом с картинками. Он полагал, что все вещи, с которыми ему приходилось сталкиваться, существуют в мире специально для него — для его развлечения или обучения. Он буквально считал, что все в его руках. Внешний опыт не имел никакой собственной реальности или значения, за исключением разве что его отношения к самому пациенту. Другой пациент был убежден, что после его смерти миру тоже придет конец. При таком умонастроении, когда возникают подобные идеи, отождествление с Самостью равнозначно отождествлению с миром. Самость и мир являются неразрывными. Вне сомнения, такое восприятие вещей заключает в себе зерно истины и обоснованность, но эта точка зрения оказывает, бесспорно, пагубное влияние на ранних стадиях психологического развития, когда эго старается проявиться из изначальной цельности. В более поздние годы жизни понимание неразрывности внутреннего и внешнего мира способно оказать целительное воздействие на человека. Здесь у нас еще один пример Меркурия, как его понимали алхимики, который может быть лекарством для одних и ядом для других.

Во многих психозах мы видим отождествление эго с Самостью как центром мироздания или высшим принципом. В частности, встречающееся среди душевнобольных бредовое состояние, при котором больной считает себя Христом или Наполеоном, лучше всего описывается как регрессия к изначальному инфантильному состоянию, при котором эго отождествляется с Самостью. Бред отношения также является симптомом чрезмерного отождествления эго с Самостью — в таких случаях человек думает, что некоторые объективные события имеют к нему скрытое отношение. У параноика эти идеи будут иметь преследующий характер. Например, увидев монтажников, занимающихся ремонтом проводов на телефонном столбе, одна из моих пациенток истолковала их действия как попытку установить подслушивающее устройство, чтобы добыть компрометирующие ее сведения. Другой пациент считал, что телекомментатор новостей передавал ему личное сообщение. Такие формы бреда проистекают из состояния тождественности эго и Самости, когда человек считает себя центром мироздания и поэтому приписывает внешним событиям, которые на самом деле не имеют никакого отношения к его жизни, какое-то собственное значение[13].

Типичным примером инфляциированного состояния отождествления эго и Самости является то, что Г. Бейнс назвал временной жизнью. Это состояние Бейнс описывает следующим образом:

[Временная жизнь] обозначает безответственное отношение к событиям реальности, словно за эти события отвечают либо родители, либо государство, либо, в крайнем случае, Божественное Провидение… [Это] состояние детской безответственности и зависимости[14].

М. Л. фон Франц описывает то же самое состояние как идентификацию с образом puer aeternus (вечного ребенка). Для человека, который находится в таком состоянии, все то, что он делает…

…пока не составляет предмет его реальных желаний, и поэтому здесь всегда присутствует фантазия, что когда-нибудь в будущем произойдет нечто настоящее. Если такое отношение сохраняется долгое время, то это ведет к постоянному внутреннему отказу взять на себя ответственность за происходящее. Это нередко (в большей или меньшей мере) сопровождается комплексом спасителя, или комплексом мессии, когда у человека есть сокровенная мечта о том, что в один прекрасный день он спасет мир, скажет последнее слово в философии, религии, политике или совершит что-нибудь в этом духе. Это может дойти до мании величия, а может проявляться в менее значительных признаках — например, в представлении человека о том, что его время еще не пришло. Единственное, чего боятся эти люди, — оказаться привязанным к чему бы то ни было. Они испытывают чудовищный страх связать себя обязательствами, полностью войти в пространство и время, быть тем, кто они есть[15].

Психотерапевт нередко встречается с пациентами такого типа. Такой человек считает себя многообещающей личностью. У него много талантов и возможностей. Он нередко жалуется на слишком широкий диапазон своих способностей и интересов. Избыток дарований — это его проклятие. Он мог бы сделать все что угодно, но не способен решиться на что-нибудь определенное. Проблема состоит в том, что он все обещает, но ничего не исполняет. Чтобы достичь реального успеха, он должен отказаться от ряда возможностей. Он должен отказаться от отождествления с изначальной бессознательной цельностью и добровольно признать, что является реальным фрагментом вместо нереального целого. Чтобы стать кем-то в реальности, он должен отказаться от того, чтобы быть всем в потенции. Архетип вечного ребенка является одним из образов Самости, но идентификация с ним означает, что человек никогда и ничего реального не воплотит в жизнь[16].

Существует множество менее ярких примеров инфляции, которую можно было бы назвать инфляцией обыденной жизни. Мы можем определить состояние инфляции, когда видим, как кто-нибудь (в том числе и мы сами) реализует в переживании одно из качеств божества, то есть выходит за собственно человеческие пределы. Приступы гнева являются примерами состояния инфляции: в гневе доминирует стремление навязать свою волю окружающим, это разновидность комплекса Яхве. Влечение к мести — также отражение идентификации с божеством. В такие моменты человеку следовало бы вспомнить о словах из Библии «Мне отмщение, и аз воздам»: возмездие мое, не твое. Многие греческие трагедии изображают роковые последствия, которые наступают, когда человек берет в свои руки возмездие Бога.

Все виды мотивации власти являются симптомами инфляции. Всякий раз, когда человек руководствуется мотивом силы, в его действиях сквозит всемогущество. Но всемогущество может быть только у Бога. Интеллектуальная ригидность, приравнивающая свою частную истину или мнение к всеобщей истине, также свидетельствует о наличии инфляции. Здесь предполагается всеведение. Вожделение и все поступки, в основе которых лежит принцип чистого наслаждения, также отражают состояние инфляции. Любое желание, рассматривающее свое удовлетворение как основную ценность, выходит за реальность границ эго и, следовательно, присваивает себе качества сверхличных сил.

Практически у каждого из нас, хотя бы в глубине души, присутствуют остаточные следы инфляции, которая проявляется в иллюзии бессмертия. Вряд ли найдется хотя бы один человек, полностью и окончательно избавившийся от этого аспекта инфляции. Поэтому близкое соприкосновение со смертью часто оказывается переживанием пробуждения. Внезапно приходит понимание, как драгоценно время просто из-за его ограниченности. Такой опыт нередко позволяет по-новому взглянуть на жизнь, делает нас более продуктивными и более человечными. Благодаря растворению области отождествления эго и Самости освобождается новая психическая энергия для сознания, и описанный выше опыт позволяет осуществить скачок в психологическом развитии.

Существует еще и негативная инфляция. Ее можно охарактеризовать как идентификацию с божественной жертвой — чрезмерным, безграничным ощущением вины и страдания. Мы видим это в случаях меланхолии, в которых отражается чувство, что «во всем мире нет человека, более виновного, чем я». Здесь просто слишком много вины. В действительности, когда человек берет на себя слишком много чего бы то ни было, это свидетельствует об инфляции, поскольку такой акт выходит за пределы собственно человеческих границ. Чрезмерность в смирении и высокомерии, в любви и альтруизме, в эгоизме и стремлении к власти является симптомом инфляции.

Состояния идентификации с анимусом и анимой[17] также могут рассматриваться как инфляция. Своенравные высказывания анимуса звучат как обращение божества. Мрачное негодование, испытываемое человеком, одержимым анимой, выражается в таких словах: «Веди себя так, как я тебе говорю, иначе я от тебя уйду, а без моего признания ты погибнешь».

Существует целая философская система, в основе которой лежит состояние отождествления эго и Самости. Эта система рассматривает все в мире как проистекающее из индивидуального эго и как соотнесенное с ним. Она называется солипсизмом, от слов solus ipse — «только я». Ф. Бредли характеризует точку зрения солипсизма следующим образом:

Я не в силах переступить границы восприятия, и восприятие есть мое восприятие. Отсюда следует, что вне меня ничего не существует, ибо воспринимаемое является ее (Самости) состояниями[18].

Шиллер более ярко определяет солипсизм как «учение о том, что все существующее есть опыт, и существует только один субъект опыта; солипсист думает, что единственным субъектом опыта является он сам».

3. Адам и Прометей

Последствия первичной инфляции ярко запечатлены в мифологии. Замечательным примером такого описания является миф о саде Эдемском, который, и это знаменательно, назван мифом о грехопадении человека. Об этом мифе Юнг пишет:

Легенда о грехопадении содержит глубокую мысль; в ней отражается смутное предчувствие, что освобождение эго-сознания было делом рук Люцифера. Вся история человечества изначально заключалась в конфликте между его чувством неполноценности и высокомерием[19].

В Книге Бытия описано, как Бог поселил человека в саду Эдемском, говоря: «От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». Затем идет описание создания Евы из ребра Адама и искушение Евы змеем, который сказал ей: «Нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло». И тогда Адам и Ева вкусили запретный плод. «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания». Обнаружив их неповиновение, Бог проклял их. Далее идут весьма знаменательные слова: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни»[20].

Этот миф стоит у истока древнееврейской ветви нашей культурной традиции и имеет глубокий психологический смысл. Легенда о саде Эдемском сопоставима с греческим мифом о золотом веке и платоновским мифом о круглом первочеловеке. Сад Эдемский имел некоторые особенности мандалы: из Эдема выходят четыре реки, а в центре помещается дерево жизни (илл. 3).

^{Илл. 3. Эдемский сад в виде круга. Из «Великолепного часослова герцога Беррийского».}

^{Музей Конде, Шантийи}

Сад-мандала является образом Самости, отражая в данном случае изначальное единство эго с природой и божеством. Это изначальное, бессознательное состояние животного бытия в единении со своей Самостью. Оно называется райским, потому что еще не возникло сознание, следовательно, здесь нет конфликта. Эго содержится в чреве Самости (илл. 4).

^{Илл. 4. Рай как сосуд. Из итальянской рукописи XV в.}

^{Издательство Princeton University Press}

Существует еще одна особенность, указывающая на изначальную цельность — создание Евы из Адама. Очевидно, что сначала Адам был гермафродитом, иначе невозможно было бы создать из него женщину. Вероятно, здесь содержатся следы более древнего мифа, в котором изначальный человек был гермафродитом. Несомненно, этот более ранний миф подвергся изменениям в соответствии с односторонней патриархальной установкой иудеев, которая умаляла роль феминного элемента психики, сводя его лишь к ребру Адама. Разделение Адама на маскулинную и феминную составляющие представляет собой процесс, идущий параллельно и являющийся равноценным изгнанию из рая. Оба процесса имеют одно последствие: человек оказывается изгнан и отчужден от изначальной цельности.

Драма искушения и грехопадения начинается в момент, когда изначальное состояние пассивной инфляции превращается в активную инфляцию конкретного деяния. В целом подход и привлекательность змея выражаются в инфляционных высказываниях, например: «Вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как Бог». Поэтому плод дерева был съеден, и наступили неизбежные последствия. Все начинается потому, что Адам и Ева осмеливаются поступить в соответствии со своим желанием быть как Бог.

Миф изображает рождение сознания как преступление, которое отчуждает человека от Бога и от его изначальной предсознательной цельности. Вне сомнения, плод символизирует сознание. Это плод с дерева познания добра и зла, который несет в себе осознание противоположностей, что и составляет специфическую особенность сознания. Таким образом, согласно этому мифу и теологическим теориям, опирающимся на него, сознание есть первородный грех, первородный hybris (гордыня) и заключает в себе основную причину всего зла в человеческой природе.

Но существовало и иное понимание этого мифа. В частности, офиты (гностическая секта) почитали змея. В принципе, они придерживались тех же взглядов, что и современная психология. По мнению офитов, змей представлял духовный принцип, символизировавший освобождение от власти демиурга, который создал сад Эдемский и держал человека в неведении. Змей считался хорошим, а Яхве плохим. С психологической точки зрения змей символизирует принцип гнозиса, знания или возникновения сознания. Искушение со стороны змея олицетворяет стремление человека к самореализации и принцип индивидуации. Некоторые гностические секты даже отождествляли змея в Эдемском саду с Христом.

Вкушение запретного плода отмечает переход от вечного состояния бессознательного единства с Самостью (неразумное, животное состояние) к реальной, сознательной жизни в пространстве и времени. Одним словом, этот миф символизирует рождение эго. В результате этого процесса рождения происходит отчуждение эго от его истоков. Теперь эго входит в мир страдания, конфликтов и неопределенности. Неудивительно, что мы столь неохотно делаем шаг к достижению более высокого уровня сознания.

^{Илл. 5. «Изгнание Адама и Евы из рая». Фреска Мазаччо.}

^{Церковь Санта-Мария-дель-Кармине, Флоренция; фотограф Алинари Фрателли}

Другая особенность «грехопадения» в сферу сознания заключается в том, что Адам и Ева узнали, что они наги. Сексуальность и все прочие инстинкты неожиданно превратились в табу и предметы стыда. Сознание как духовный принцип стало противоположностью естественной, инстинктивной животной функции. Двойственность, диссоциация и вытеснение возникли в человеческой психике одновременно с рождением сознания. Это значит лишь то, что для своего самостоятельного существования сознание должно, по меньшей мере на начальном этапе, занимать антагонистическую позицию по отношению к бессознательному. Такое понимание позволяет понять, что все утопические психологические теории, предполагающие, что человеческая личность может стать целостной и здоровой только при условии, что в детстве она не подвергается сексуальным и инстинктивным запретам, являются ошибочными. Естественные и необходимые стадии психического развития требуют поляризации противоположностей: сознательного и бессознательного, духа и природы.

Но наш анализ мифа о грехопадении будет неполным, если мы остановимся на том, как Адам и Ева уныло стали жить трудной жизнью в мире реальности, в поте лица своего зарабатывая хлеб насущный и в муках рожая детей. В саду Эдемском было два дерева: не только дерево познания добра и зла, но и дерево жизни. Яхве выказал определенную обеспокоенность, что человек обнаружит второе дерево и вкусит его даров. Что это может означать? В «Еврейских легендах» Гинсберг приводит интересную легенду о дереве жизни, которая в какой-то мере проливает свет на данный вопрос:

В раю находятся дерево жизни и дерево знания, причем последнее образует ограду вокруг первого. Только тот, кто расчистил для себя путь через дерево знания, может приблизиться к дереву жизни, которое настолько огромно, что человеку понадобилось бы 500 лет, чтобы одолеть расстояние, равное диаметру ствола этого дерева. Не менее огромно и пространство, затеняемое его ветвями. Из-под дерева вытекает вода, которая орошает всю землю и затем разделяется на четыре потока: Ганг, Нил, Тигр и Евфрат[21].

Легенды, возникающие вокруг мифа, развивают и обогащают те точки зрения, которые не нашли выражения в первоначальной истории, словно отражая стремление коллективной психики расширить картину и полностью разъяснить ее символический смысл. Мне кажется, что именно так обстоит дело с приведенной легендой. Библейский вариант дает довольно неясное представление о взаимосвязи между деревом знания и деревом жизни. Приведенная легенда демонстрирует более ясное и удовлетворительное изображение.

Легенда представляет дерево жизни как омфалос или пуп земли, и оно аналогично мировому дереву Иггдрасиль. В Библии сказано, что плод дерева жизни дарует бессмертие. До грехопадения Адам и Ева были бессмертными, но они были и бессознательными. Если бы они вкусили плод дерева жизни после грехопадения, то достигли бы как сознания, так и бессмертия. Яхве не приемлет такого вторжения в свое царство и ставит на этом пути херувима с огненным мечом. Тем не менее упомянутая еврейская легенда в определенной мере позволяет нам понять, как можно найти дерево жизни. К нему можно добраться, расчистив путь через похожее на живую изгородь дерево познания добра и зла. Иными словами, человек должен вновь и вновь поддаваться искушениям змея, вновь и вновь вкушать плод познания и таким образом прогрызать путь к дереву жизни. То есть восстановить утраченную целостность мы сможем только тогда, когда в полной мере вкусим и усвоим плоды сознания.

Миф о грехопадении отражает не только модель и процесс изначального рождения сознания из бессознательного, но еще и процесс, через который в той или иной форме проходит человек при каждом новом расширении сознания. Вместе с офитами я считаю, что изображение Адама и Евы как бесчестных садовых воров страдает некоторой односторонностью. Их поступок в равной мере можно было бы охарактеризовать как героический. Они жертвуют комфортом пассивного повиновения ради достижения большей сознательности. В конечном счете и змей оказывается благодетелем, если сознанию мы придаем более высокую ценность, чем комфорту.

В процессе психоаналитической работы мы нередко обнаруживаем фрагменты темы первоначального грехопадения человека во многих сновидениях. Они обычно появляются в те моменты, когда возникают новые сознательные понимания. В сновидениях часто фигурирует тема встречи со змеей или змеиного укуса. В последнем случае сны, как правило, имеют такой же смысл, как и искушение змеем Адама и Евы в саду Эдемском, а именно: исчезает старое положение дел и рождается новое сознательное понимание. Этот процесс нередко воспринимается как нечто чуждое и опасное, поэтому такие сновидения никогда не бывают приятными. В то же время змеиный укус свидетельствует о начале формирования новой установки и ориентации. Это бывает переходным сновидением, очень важным.

Кроме того, сновидения о совершении преступления могут иметь такое же значение, как и изначальное похищение плода. То, что является преступлением на одной стадии психологического развития, правомерно на другой стадии. Невозможно достичь новой стадии психологического развития, не осмелившись поставить под сомнение законность правил предыдущей стадии, поэтому каждый новый шаг воспринимается как преступление и сопровождается чувством вины, ибо прежние критерии, прежний образ жизни еще не удалось преодолеть. Таким образом, первый шаг сопровождается ощущением себя преступником. Сны, в которых сновидец получает плоды — яблоки, вишни, помидоры, — нередко имеют такой же смысл. Они являются аллюзиями на тему вкушения запретного плода и знаменуют вхождение в новую область сознательного понимания с такими же последствиями, как и при исходном вкушении запретного плода.

Ниже приводится пример современного сновидения, в котором затронута старая тема искушения в саду Эдемском. Этот сон приснился человеку в возрасте старше сорока лет. Он впервые обратился ко мне по поводу писательского кризиса и приступов тревоги. Он был талантлив, полон творческих идей и замыслов. В его голове могли рождаться самые удивительные фантазии, целые спектакли с детальной проработкой костюмов и музыки, сцен выхода и входа, но он никак не мог заставить себя приложить усилия к тому, чтобы записать это все на бумаге. Казалось, что фантазия сама по себе была достаточной реальностью, чтобы освободить писателя от обязанности воплотить в жизнь те замечательные сочинения, которые являлись к нему в воображении. Такая установка отражает отождествление с изначальной бессознательной цельностью, условной жизнью, которая сторонится тяжкого труда, необходимого для актуализации возможностей. Хотя он думал, что ему хочется писать, тем не менее фантазии бессознательно рассматривались как самодостаточные реальности. Такой человек боится связать себя обязательствами, необходимыми для создания чего-то реального. В этом случае он лишится гарантии анонимности и рискует навлечь на себя осуждение. Он боится подвергнуться критике, став кем-то определенным. Это равносильно тому, чтобы жить «в состоянии Эдемского сада», где человек не осмеливается вкусить плод сознания. Приведем сновидение этого писателя.

Я нахожусь в обстановке, которая напоминает мне Кьеркегора. Я вхожу в книжную лавку, чтобы найти определенную книгу. Нахожу и покупаю нужную мне книгу. Она называется «Человек среди терний». Сцена меняется. Сестра приготовила мне огромный черно-шоколадный торт. On покрыт тонким слоем красной глазури, похожей на красные колготки. Хотя мне всегда запрещали есть шоколад, поскольку он вызывает у меня аллергию, тем не менее я ем торт без неприятных последствий.

Этот сон вызвал у сновидца следующие ассоциации. Он считал Кьеркегора тревожным человеком, который находится в состоянии конфликта между противоположностями, в частности конфликта между эстетической и религиозной установками. Название книги — «Человек среди терний» — напомнило сновидцу Христа и его терновый венец. По поводу шоколадного торта сновидец сказал, что он всегда считал торт отравой, поскольку он вызывает у него тошноту. Красная глазурь, похожая на красные колготки, напомнила ему о «чем-то таком, что мог бы носить дьявол».

При всем том, что в этом сновидении представлены современные и личные образы, оно тесно связано с древним мифом о грехопадении Адама. Исходя из этой архетипической связи, можно предположить, что сон отражает потенциальный переход в личном развитии этого человека. Самое замечательное в этом сне — поедание торта. Торт черный и имеет красное покрытие, которое ассоциируется с дьяволом. Черное как антитеза белого несет в себе значение зла и тьмы. В истории сновидца шоколадный торт воспринимался отравой, что указывает на его сознательный страх перед бессознательным. Поедание этого «ядовитого» торта символически равнозначно змеиному укусу или вкушению запретного плода. В результате наступает осознание противоположностей (познание добра и зла), а это означает, что человек входит в состояние сознательного конфликта. Конфликт возникает при каждом новом расширении сознания. Именно так новая частичка сознания заявляет о своем появлении — через конфликт.

Хотя сновидец и утверждает, что съел торт без болезненных последствий, тем не менее первая сцена сновидения отражает последствия в символической форме. Не имеет значения то, что эта сцена предшествует поеданию торта. Временная последовательность и причинная связь не применяются в сновидениях. При наличии в сновидении нескольких сцен их обычно понимают как различные способы описания одной основной идеи. Иными словами, поток образов в сновидениях вращается вокруг определенных узловых центров, а не двигается по прямой линии, как это делает рациональное мышление. Таким образом, пребывание сновидца в кьеркегоровской обстановке и покупка книги «Человек среди терний» символически совпадают с поеданием отравленного черного торта. Поедание торта означает вхождение в кьеркегоровское восприятие конфликта и понимание образа «человек среди терний»: либо Христа, которому довелось терпеть невероятное напряжение, вызванное противоположностями его божественной и человеческой природы, либо Адама, который после изгнания из райского сада был обязан возделывать землю, заросшую терновником и чертополохом.

Какое практическое значение имел этот сон для сновидца? Он не привел к внезапному озарению или изменению. После сна сновидец не заметил в себе никаких перемен. Но наше обсуждение вместе с последующими сновидениями проложило путь к дальнейшему расширению его сознания.

Когда этот пациент впервые пришел в терапию, у него были симптомы, но не было конфликта. Постепенно симптомы исчезли, и вместо них появилось осознанное понимание конфликта, находящегося внутри него самого. Он понял, что он не пишет, потому часть его самого не хочет писать. Он осознал, что его тревога не была бессмысленным симптомом, а являлась сигналом опасности, предупреждавшим его, что длительное пребывание в саду Эдемском может иметь роковые психологические последствия. Как подсказывал сон, пришло время вкусить плод с дерева познания добра и зла и принять неизбежность конфликтов, связанных с признанием себя сознательной личностью. И этот переход не всегда связан с болью и страданиями. В этом отношении миф отличается односторонностью. Слишком долгое пребывание в райском состоянии превращается в тюрьму, и тогда изгнание из рая воспринимается не как нечто нежелательное, а как освобождение.

В греческой мифологии существует аналогия с драмой сада Эдемского. Я имею в виду миф о Прометее. В кратком виде его можно пересказать следующим образом.

Прометей руководил процессом разделения мяса жертвенных животных между богами и людьми. Прежде не было надобности в таком разделении, поскольку боги и люди ели вместе (тождество эго и Самости). Прометей обхитрил Зевса, предложив ему лишь кости жертвенного животного, покрытые слоем аппетитного жира. Для человека он оставил все съедобное мясо. Разгневанный этой хитростью, Зевс спрятал огонь от человека. Но Прометей тайно проник на небо, похитил огонь богов и передал его человечеству. В наказание за этот проступок Прометей был прикован к скале, где каждый день стервятник терзал его печень и каждую ночь она вновь заживала. Наказание было ниспослано и его брату Эпиметею. Зевс создал женщину по имени Пандора, которую он отправил к Эпиметею, чтобы она доставила тому ящик. Из ящика Пандоры появились все напасти, которые мучают людей: старость, труд, болезнь, порок и страсть.

Процесс разделения мяса жертвенного животного между богами и людьми отражает отделение эго от архетипической психики, или Самости. Чтобы утвердиться в качестве автономной сущности, эго должно присвоить себе пищу (энергию). Образ похищения огня является сходным образом того же процесса. Прометей являет собой люциферианскую силу, чья отвага инициирует развитие эго ценой страдания.

Рассматривая Прометея и Эпиметея как два аспекта одного образа, можно обнаружить немало параллелей между мифами о Прометее и саде Эдемском. Зевс прячет огонь. Яхве прячет плод дерева познания. И огонь, и плод символизируют сознание, которое приводит к определенной самостоятельности и независимости человека от Бога. Подобно Прометею, похитившему огонь, Адам и Ева, вопреки воле Бога, похищают плод. В каждом из этих случаев умышленное действие совершается вопреки воле правящей власти. Этот своевольный поступок представляет собой стремление к сознанию, которое в каждом мифе символизируется как преступление, и за ним следует наказание. Прометей наказан незаживающей раной, Эпиметей — Пандорой и всем содержимым ее ящика. Незаживающая рана аналогична изгнанию из сада Эдемского, которое также можно рассматривать как своего рода рану. Боль, труд и страдания, выпущенные на волю из ящика Пандоры, соответствуют труду, страданию и смерти, с которыми познакомились Адам и Ева, когда они покинули сад Эдемский.

Все это относится к неизбежным последствиям обретения сознания. Боль, страдание и смерть были и до рождения сознания, но, если отсутствует сознание, способное их переживать, значит, психологически они не существуют. Страдание не имеет силы, если нет сознания для его восприятия. Этим объясняется столь сильная ностальгия по изначальному бессознательному состоянию. В этом состоянии человек абсолютно свободен от страдания, которое неизбежно несет с собой сознание.

То, что стервятник пожирает печень Прометея днем и печень заживает ночью, имеет глубокий смысл. День — это время света, сознания. Ночь — это темнота, бессознательное. Ночью каждый из нас возвращается к изначальной цельности, из которой мы были рождены. Это и есть исцеление. Как если бы рана перестала причинять боль. Это говорит о том, что само сознание является порождающим раны. Вечно не заживающая рана Прометея символизирует последствия разрыва изначальной бессознательной цельности, отчуждения от исходного единства. Это постоянный терновый шип, вонзившийся в плоть.

В сущности, оба мифа говорят об одном и том же, поскольку они отражают архетипическую реальность психики и ход ее развития. Обретение сознания — преступление, проявление гордыни по отношению к сильным мира сего; но это неизбежное преступление, ведущее к обязательному отчуждению от естественного бессознательного состояния цельности. Если мы собираемся лояльно относиться к развитию сознания, мы должны этот процесс рассматривать как необходимое преступление.

Лучше быть сознательным, чем оставаться в животном состоянии. Но для того, чтобы вообще возникнуть, эго обязано противопоставить себя бессознательному, из недр которого оно возникло, и утвердить свою относительную автономию за счет инфляционного поступка.

Существует несколько различных уровней, на которых можно использовать это понимание. На самом глубоком уровне это преступление против сил мироздания, сил природы или Бога. Но в повседневной жизни это, как правило, воспринимается не в религиозных категориях, а во вполне личных. На личном уровне поступок отважившегося обрести новое сознание воспринимается как преступление или бунт против авторитетов, существующих в личном окружении человека, против своих родителей, а в дальнейшем и против иных внешних авторитетов. Любой шаг в индивидуации воспринимается как преступление против коллективного, поскольку он ставит под сомнение идентификацию человека с каким-либо представителем этого коллективного, будь то семья, партия, церковь или страна. В то же время каждый шаг, будучи действительно инфляционным поступком, не только сопровождается чувством вины, но и несет в себе опасность оказаться во власти инфляции, которая влечет за собой последствия падения.

В психотерапии встречается немало людей, чье развитие приостановилось именно в тот момент, когда необходимо было совершить неизбежное преступление. Некоторые из них говорят: «Я не могу разочаровать моих родителей или семью». Человек, проживающий со своей матерью, говорит: «Я хотел бы жениться, но это убьет мою бедную старенькую маму». Вполне возможно, что так и произойдет, потому что существующая симбиотическая связь нередко обеспечивает психическое питание. Если у партнера отнять пищу, он может погибнуть. В таком случае обязательства по отношению к матери слишком сильны, чтобы использовать какой-либо иной способ жизни. Здесь просто еще не возникло ощущение ответственности по отношению к своему личному развитию.

Эта тема иногда появляется и в психотерапевтических отношениях. Предположим, возникла негативная или протестная реакция, направленная на аналитика. Такая реакция нередко сопровождается огромным чувством вины и тревоги, особенно в тех случаях, когда аналитик является носителем проекции архетипической фигуры власти. В таких обстоятельствах искреннее проявление негативной реакции расценивается почти как преступление против богов. Это покажется опасным актом инфляции, который обязательно повлечет за собой расплату. Но если в какой-то момент не съесть запретный плод, если не решиться украсть огонь у богов, человек застрянет в зависимом переносе, и дальнейшего развития не произойдет.

4. Гордыня и возмездие

Существует немало других мифов, в которых описано состояние инфляции. К их числу относится и миф об Икаре.

Дедал и его сын Икар были посажены в темницу на Крите. Отец изготовил себе и сыну по паре крыльев, с помощью которых они смогли бы бежать из заключения. Дедал предупредил сына: «Не летай слишком высоко, иначе солнце расплавит воск на твоих крыльях, и ты упадешь. Следуй за мной. Не устанавливай собственный путь». Но Икар так обрадовался способности летать, что забыл о предупреждении и последовал своим путем. Он взлетел слишком высоко, воск расплавился, и он упал в море.

В этом мифе выявляется опасная сторона инфляции. Хотя и существуют моменты, когда инфляционный поступок необходим для достижения нового уровня сознания, тем не менее есть ситуации, когда любое действие в сторону инфляции безрассудно и губительно. С уверенностью можно отправиться своим путем только тогда, когда знаешь, что ты делаешь. Нередко опора на высшую мудрость других дает более точную оценку реальной ситуации. Ницше сказал: «Не раз, отбрасывая свое рабство, человек отбрасывал свое истинное достоинство»[22]. Я упомянул о необходимом преступлении инфляции, но это действительно преступление, и оно приводит к реальным последствиям. При неправильной оценке ситуации человеку уготована судьба Икара.

Я считаю, что все сны о полетах в какой-то мере соотносятся с мифом об Икаре. В первую очередь это относится к снам о полетах, не обеспеченных механическими средствами поддержки. Оторвавшись от земли, всегда подвергаешься опасности упасть на землю. Неожиданное столкновение с реальностью, символом которой является земля, способно вызвать опасное потрясение. Сновидения и симптоматические образы, связанные с авиакатастрофами, падением с высоты и боязнью высоты, проистекают из основной психической установки, представленной в мифе об Икаре.

Приведем пример сновидения про Икара. Этот сон приснился молодому человеку, который идентифицировал себя со знаменитым родственником. Он позаимствовал крылья, изготовленные другим человеком, и с их помощью полетел.

Вместе с другими людьми я стою на краю высокого утеса. Они прыгают с утеса и ныряют в мелководье. Я был уверен, что они погибнут. Еще не проснувшись или сразу по пробуждении я вспомнил картину Брейгеля «Падение Икара».

На картине Брейгеля «Падение Икара» (илл. 6) изображена сельская местность в Италии. Слева крестьяне занимаются пахотой и своими повседневными делами. Справа изображено море с несколькими суденышками. В нижнем углу видны ноги Икара в тот момент, когда он исчезает в воде. Одна из замечательных особенностей этой картины состоит в том, что никто из изображенных персонажей совершенно не обращает внимания на то, что происходит с Икаром. Они не понимают, что у них на глазах происходит архетипическое событие. Сновидец заметил эту особенность картины, что говорит о том, что сам он не осознает значения того, что с ним происходит. Он находился в процессе падения с высот нереальности, но это понимание пришло к нему лишь позже.

^{Илл. 6. «Падение Икара». Питер Брейгель — старший.}

^{Королевский музей изящных искусств Бельгии, Брюссель}

Приведем еще один пример сна об Икаре, который приснился женщине.

Я еду по дороге и вижу в небе человека, похожего на Икара. Он держит в руке факел. Неожиданно его крылья загораются, и все кругом объято пламенем. Пожарные машины на земле направляют на него свои шланги. Огонь удается потушить. Но он тяжело падает навзничь, продолжая держать факел. Я вижу, как он падает рядом со мной, и в ужасе кричу: «О боже! О боже!»

Сновидица была жертвой частых и мощных идеалистических проекций своего анимуса. Приведенный сон ознаменовал прекращение таких проекций, из-за которых у нее возникало инфляционное отношение к себе.

Другой миф, имеющий отношение к инфляции, — миф о Фаэтоне.

Мать рассказала Фаэтону, что его отцом был бог солнца Гелиос. Чтобы убедиться в этом, Фаэтон отправился к жилищу солнца и спросил Гелиоса: «Ты действительно мой отец?» Гелиос подтвердил, что он отец Фаэтона, и допустил оплошность, сказав: «Чтобы доказать это, я дам тебе все, что ты попросишь». Фаэтон попросил позволить ему прокатиться по небу, управляя колесницей солнца. Гелиос тотчас пожалел о своем опрометчивом обещании. Но Фаэтон настаивал, и, вопреки здравому смыслу, отец уступил ему. Фаэтон поехал на колеснице солнца, но, поскольку задача оказалась не по силам юноше, он рухнул на землю, объятый пламенем.

И снова миф рассказывает о том, что инфляция неизбежно приводит к падению. Фаэтон служит прообразом современных лихачей. Быть может, этот миф говорит о чем-то и потворствующему отцу, который, вопреки здравому смыслу, слишком рано отдает в руки сына много возможностей, будь то семейный автомобиль или чрезмерные права на самоопределение, прежде чем они станут подкреплены равным чувством ответственности.

Я вспоминаю пациента с «комплексом Фаэтона». Сначала он произвел на меня впечатление бойкого бесцеремонного человека. Правила, которым следовали другие люди, не распространялись на него. У него был слабовольный отец, к которому он не испытывал уважения. Он постоянно высмеивал или унижал тех, кто имел над ним власть. Ему приснилось несколько снов о том, что он находится на высоте. При обсуждении одного из таких снов психотерапевт упомянул миф о Фаэтоне, и впервые за все время психотерапевтических консультаций пациент оказался глубоко потрясен. Он никогда до этого не слышал историю о Фаэтоне, но тотчас узнал в ней свой миф. Он увидел в этом мифе изображение своей жизни и неожиданно понял, что именно эту архетипическую драму проживал.

Однако все мифические образы неоднозначны. Мы не можем заранее быть уверены, как интерпретировать их — положительно или отрицательно. Например, рассмотрим позитивный сон о Фаэтоне, который приснился тому мужчине, у которого во сне был шоколадный торт. Сон о Фаэтоне он увидел накануне очень важного события, в котором впервые смог эффективно противостоять произволу и запугиванию со стороны начальства на работе. Если бы этот сон приснился после указанного события, тогда можно было бы считать, что сон был обусловлен внешними впечатлениями. Но поскольку сон предшествовал мужественному отпору начальству, мы вправе утверждать, что сон вызвал внешнее событие или по меньшей мере создал психологическую установку, которая сделала это возможным. Приведем описание сна.

Я — Фаэтон. И мне только что удалось справиться с колесницей солнца, успешно проехав по небу. Замечательный вид: сверкающее синее небо и белые облака. Я испытываю невероятную радость. У меня все получилось. Первая мысль: «В конечном счете Юнг был прав в отношении архетипов».

Здесь миф о Фаэтоне включен в само сновидение, но он видоизменен в соответствии с задачами сновидения. Фаэтону сновидца удается сделать то, что не удалось сделать мифическому Фаэтону. Очевидно, что сновидец совершил то, что превосходило его силы. Он совершил рискованный поступок. В какой-то мере это предполагает определенную степень инфляции. Однако поскольку этот сон приснился после предыдущего сна с тортом, стало понятно, что он связан с необходимой героической инфляцией, которая вывела бы сновидца на новый уровень внутренней эффективности, что и произошло.

Вне сомнения, очевидно, что вопрос инфляции имеет неоднозначный характер. С одной стороны, инфляция рискованна, с другой — она абсолютно необходима. Преобладание той или иной стороны зависит от конкретного человека и от его конкретной ситуации.

Еще одним мифом об инфляции является миф об Иксионе. Инфляционным поступком Иксиона стала попытка соблазнить Геру. Зевс расстроил этот план, придав облик мнимой Геры, с которой Иксион получил удовольствие, облаку. Зевс застал Иксиона врасплох и наказал его, привязав к огненному колесу, которое должно было вечно катиться по небу.

^{Илл. 7. Иксион, привязанный к колесу. Изображение на античной вазе.}

^{Издательство Princeton University Press}

В этом случае инфляция проявила себя в вожделении и стремлении к удовольствию. Олицетворяя эго в состоянии инфляции, Иксион стремится присвоить себе то, что принадлежит сверхличным силам. Его попытка изначально обречена на провал. Самое большее, с чем Иксиону удается установить контакт, — это с облаком в виде Геры, то есть с фантазией. Его наказание, привязанность к огненному колесу, олицетворяет довольно интересную идею. По сути, колесо — это мандала. Оно обозначает Самость и целостность, относящуюся к Самости, но в данном случае колесо превращается в орудие пытки. Это указывает на то, что может произойти, когда отождествление эго с Самостью продолжается слишком долго: оно превращается в пытку, а пламенные страсти инстинктов принимают форму адского огня, прикрепляющего человека к колесу до тех пор, пока эго не приобретет способность отделиться от Самости и увидеть в своей инстинктивной энергии сверхличную активность. Эго остается привязанным к огненному колесу Иксиона до тех пор, пока оно рассматривает инстинктивную энергию как источник своего личного удовольствия.

Греки испытывали чувство ужаса перед тем, что они называли hybris[23]. В первоначальном употреблении этот термин обозначал безрассудное насилие или страсть, возникающую из гордости. Этот термин синонимичен одному из аспектов явления, которое я называю инфляцией. Hybris — это человеческое высокомерие, приписывающее человеку то, что принадлежит богам. Оно предполагает выход за пределы допустимых человеческих границ. Исследователь Древней Греции Гилберт Мюррей описывает это следующим образом:

Существуют незримые преграды, которые не желает преступить человек, имеющий aidos (благоговение). Hybris преступает все преграды. Hybris не видит, что нищий или странник явился от Зевса: hybris — это дерзость непочтительности, грубость силы. В одной из своих форм это грех низкого и слабого, неуважение, отсутствие aidos в присутствии чего-то более высокого. Но почти всегда это грех сильных и гордых. Hybris рождается из koros, или пресыщения, «слишком благополучной жизни»; hybris сталкивает со своего пути слабых и беспомощных, «презрительно взирает», как говорит Эсхил, «на великий алтарь Дике»[24] (Агамемнон, 383). Hybris — это один из основных грехов, осуждавшихся в Древней Греции. Почти все остальные грехи, за исключением некоторых, связанных с определенными религиозными запретами, и тех, которые происходили от слов, обозначающих «безобразное» или «неуместное», представляются формами или производными от hybris[25].

Мюррей рассматривает aidos и nemesis как центральные понятия эмоционального опыта греков. Aidos обозначает почтительность по отношению к сверхличным силам и чувство стыда, испытываемое при нарушении их границ. Nemesis — это реакция, вызванная недостатком aidos, то есть hybris.

Замечательный пример боязни греков преступить разумные человеческие границы приведен в истории Поликрата, которую записал Геродот. Поликрат был тираном Самоса в VI веке до н. э. Он был невероятно успешным человеком; все, что он делал, у него прекрасно получалось. Казалось, что везение никогда не изменит ему. Геродот пишет:

Замечательная удачливость Поликрата не осталась без внимания Амасиса (его друга, царя египетского), которого встревожила такая удачливость. Амасис написал и отправил на Самос следующее письмо: «Амасис так говорит Поликрату: мне приятно слышать о процветании друга и союзника, но твое невероятное процветание не доставляет мне радости, ибо, насколько я знаю, оно вызывает зависть богов. Я желаю себе и тем, кого люблю, чтобы в жизни удача чередовалась с неудачей и не было постоянной удачи. Ибо я никогда не слышал о человеке, который был бы удачлив во всех делах и в конце не встретился бы с бедой и полностью не разорился. Поэтому прислушайся к моим словам и так относись к своей удаче. Подумай о тех сокровищах, которые ты больше всего ценишь и с которыми ты меньше всего хотел бы расстаться. Возьми это сокровище и выбрось, чтобы оно никогда не попадалось на глаза человеку. Если после удачи не наступит неудача, спасайся от беды, сделав еще раз так, как я посоветовал тебе!»[26]

Поликрат внял совету и выбросил в море драгоценное изумрудное кольцо. Однако несколько дней спустя рыбак выловил настолько большую и красивую рыбу, что подумал, что он не вправе ее продать, а должен преподнести ее в дар царю Поликрату. Когда рыбу разрезали, в ее брюхе лежало изумрудное кольцо, которое было выброшено царем. Весть об этом событии настолько испугала Амасиса, что он прекратил дружбу с Поликратом, опасаясь попасть в беду, которая непременно должна была наступить после такого необыкновенного везения. Разумеется, в конечном счете Поликрат погиб после успешного восстания. Он был распят на кресте.

Боязнь чрезмерного везения глубоко коренится в человеке. Существует инстинктивное ощущение, что боги завидуют успеху человека. Психологически это означает, что сознательная личность не должна заходить слишком далеко, не обращая внимания на бессознательное. Боязнь зависти божьей отражает смутное понимание того, что инфляция будет остановлена.

В природе вещей и в природе самой психической структуры действительно существуют пределы. Вне сомнения, иногда боязнь зависти божьей доходит до крайних пределов. Некоторые люди не осмеливаются признать успех или позитивное событие из боязни, что такой успех или событие приведет к какому-то неясному наказанию. Как правило, такая установка формируется в результате неблагоприятной обстановки в детстве и поэтому нуждается в пересмотре. Однако наряду с личной обусловленностью здесь участвует и архетипическая реальность. После подъема должен наступить спад. Оскар Уайльд как-то сказал: «Хуже, чем не получить то, что хочешь, может быть только одно — получить это». Примером этому служит участь, постигшая Поликрата.

Эту же мысль выразил и Ральф Уолдо Эмерсон. Он рассматривает ее в своем эссе «Компенсация», которое содержит литературное изложение теории, впоследствии разработанной Юнгом применительно к компенсаторным отношениям между сознанием и бессознательным. Приведем несколько фрагментов из этого эссе. Эмерсон говорит о том, что в природе вещей у всего происходящего, к счастью или к несчастью, есть своя компенсация. Далее он говорит следующее:

Мудрец распространяет этот урок на все сферы жизни и знает, что благоразумие заключается в том, чтобы встретиться лицом к лицу с каждым истцом и оплатить каждое справедливое требование, предъявляемое к вашему времени, к вашим талантам или вашему сердцу. Всегда платите; будь то в первый или последний раз, вы должны полностью выплатить свой долг. Люди и события могут на время стать между вами и справедливостью, но это лишь временная отсрочка. В конечном счете вы должны погасить свой долг. Если вы благоразумны, вы будете испытывать страх перед процветанием, которое лишь обременяет вас… ибо с каждой прибыли, которую вы получаете, взимается налог. <…> Ужас перед безоблачным полднем, изумрудом Поликрата, трепет перед процветанием, инстинкт, побуждающий каждую бескорыстную душу брать на себя выполнение задач благородного аскетизма и жертвенной добродетели, отражают колебание весов правосудия в душе и сердце человека[27].

Более подробно идея инфляции выражается в иудейских и христианских теологических концепциях греха. В древнееврейских трактатах концепция греха, вероятно, сформировалась из психологии запретов[28]. То, что запрещено, считается нечистым. Но запретное также подразумевает священное, святое, заряженное избыточной, опасной энергией. Сначала грех означал нарушение запрета, прикосновение к тому, к чему нельзя прикасаться, поскольку запретный объект нес в себе сверхличные энергии. Прикосновение к такому объекту или его присвоение подвергало эго опасности, поскольку выходило за пределы человеческих границ. Поэтому запрет можно рассматривать как защиту от инфляции. В дальнейшем идея запрета была вновь сформулирована в виде воли Бога и неизбежности наказания в случае нарушения Его воли. Но за новой формулировкой все еще таятся идея запрета и связанный с ней страх перед инфляцией.

Христианство тоже практически отождествляет грех и инфляцию эго. С психологической точки зрения заповеди блаженства можно рассматривать как похвалу, адресованную эго, не подвергшемуся инфляции. В христианской теологии концепция греха как инфляции была прекрасно описана Блаженным Августином. В своей «Исповеди» он дает яркое описание природы инфляции. Вспоминая о побуждениях, которые он испытывал, воруя в детстве груши из соседского сада, Августин пишет, что груши ему были не нужны, он наслаждался самим грехом, а именно чувством всемогущества. Далее он описывает природу греха как подражание божеству:

Ибо так гордость подражает восхвалению; но Ты один есть Бог, возвышенный над всеми. К чему стремится честолюбие, как не к почестям и славе? Но Ты достоин славы и почестей превыше всех. Можно было бы бояться беспощадности великих, но бояться нужно только Бога… Любопытство подражает жажде познания; но Ты один обладаешь высшим знанием… праздность хотела бы успокоиться; но что есть покой, кроме Господа? Роскошь называют полнотой и изобилием; но Ты есть полнота непреходящего изобилия и нетленных радостей. Алчность стремится к обладанию многими вещами, а Ты обладаешь всеми вещами. Зависть претендует на превосходство; но что может быть превосходнее, чем Ты? Гнев стремится к мести; но кто может превзойти Тебя в справедливом отмщении? Печаль оплакивает потери, очарование своих желаний; ничего нельзя отнять у печали, но ничего нельзя отнять и у Тебя. Таким образом, все, удалившиеся от Тебя и восставшие на Тебя, неправильно подражают Тебе. Души, погрязшие в своих грехах, стремятся хоть в чем-то походить на Бога[29].

В неявном виде эта же идея инфляции присутствует и в буддийском понятии авидьи — незнания или несознания. Согласно буддийским представлениям, человеческое страдание вызвано страстным желанием и стремлением личности, проистекающими из незнания реальности. Это положение дел наглядно представлено в образе человека, привязанного к колесу жизни, которое вращают свинья, петух и змея, олицетворяющие различные виды невоздержанности. Буддийское колесо жизни сопоставимо с вращающимся огненным колесом Иксиона.

Оба колеса олицетворяют страдание, сопровождающее идентификацию эго с Самостью, когда эго стремится присвоить себе для личного пользования сверхличные энергии Самости. Колесо есть Самость, состояние целостности, но оно остается колесом пытки до тех пор, пока эго пребывает в состоянии бессознательной идентификации с ним.

В психотерапевтической практике часто встречаются различные состояния инфляции, вызванные остаточной идентичностью эго и Самости. Когда терапевтический процесс раскрывает бессознательную основу, появляются грандиозные и нереалистические установки и допущения. Именно к таким инфантильно-всемогущим допущениям преимущественно адресованы теории и методы Фрейда и Адлера. Редуктивные методы этих подходов применимы в работе с симптомами отождествления эго с Самостью. Но даже и в таких случаях не следует забывать о необходимости поддерживать ось эго — Самость.

^{Илл. 8. Колесо жизни. Тибетская живопись.}

^{Издательство Princeton University Press}

Редуктивный метод воспринимается пациентом как критика и обесценивание. Действительно, они объективно присутствуют. Сводя психическое содержание к его инфантильным истокам, интерпретация отвергает сознательный, очевидный смысл и таким образом вызывает у пациента чувство уничижения и отверженности. Этот метод возможно применять для ускорения отделения эго от Самости, но использовать такой острый меч необходимо с осторожностью. Цель метода состоит в уменьшении инфляции, и именно эта глубинная цель нашла свое отражение в просторечии, когда психиатра стали называть мозгоправом. Тем, у кого вызывает возмущение даже осторожное применение редуктивного метода, я хотел бы напомнить слова Лао-цзы:

Тот, кто чувствует уколы, Когда-то был, наверное, пузырем; Тот, кто чувствует себя безоружным, Когда-то носил оружие; Тот, кто чувствует себя униженным, Когда-то был полон самомнения; Тот, кто испытывает лишения, Когда-то пользовался привилегиями…[30]

Существование эго начинается с состояния инфляции, обусловленной тождеством с Самостью, это состояние не может быть постоянным. Столкновение с реальностью фрустрирует раздутые инфляцией ожидания и приводит к отчуждению между эго и Самостью. Это отчуждение символизируется такими образами, как грехопадение, изгнание, незаживающая рана, постоянная пытка. Очевидно, что при появлении таких образов эго не только несет кару, но и получает повреждение. Это повреждение можно рассматривать как нарушение оси эго — Самость. Представление об оси эго — Самость требует более подробного рассмотрения.

Результаты клинических наблюдений позволяют сделать заключение, что на всех стадиях развития прочность и устойчивость эго зависят от живой связи с Самостью. Фордхам[31] приводит примеры образов мандалы, которые появляются у детей в качестве магических защитных кругов в те моменты, когда разрушительные силы угрожают существованию эго. Кроме того, он упоминает несколько случаев, произошедших с детьми, когда рисование круга ассоциировалось со словом «я» и таким образом привело к совершению успешных действий, на которые прежде ребенок был не способен.

Аналогичное явление имеет место и в психотерапии взрослых, когда бессознательное порождает образ мандалы, который передает нарушенному и запутавшемуся эго ощущение спокойствия и уверенности в себе. Эти наблюдения свидетельствуют о том, что позади эго стоит Самость, способная выполнять роль гаранта его целостности. Эту мысль выражает и Юнг, когда говорит:

Таким образом, между эго и Самостью существует тесное структурное и динамическое взаимодействие. Для обозначения этого жизненно важного взаимодействия Нойманн использовал термин «ось эго — Самость»[33].

Мифологический пример взаимодействия эго и Самости можно найти в ветхозаветном учении о том, что человек (эго) был создан по образу Бога (Самости). Сюда же относится и предвечное имя, присвоенное Яхве, — «Я есмь тот, кто есмь». Разве слова «я есмь» не определяют существенную природу эго? Поэтому у нас есть достаточные основания утверждать, что между эго и Самостью существует связь, которая имеет существенное значение для обеспечения функциональности и целостности эго.

На схемах выше эта связь показана с помощью линии, которая соединяет центр круга эго с центром круга Самости и обозначена как ось эго — Самость. Ось эго — Самость отражает жизненно важную связь между эго и Самостью, которая должна сохраняться относительно невредимой для обеспечения развития эго и его способности выдерживать напряжение. Эта ось символизирует проход или путь связи между сознательной личностью и архетипической психикой. Повреждение оси эго — Самость нарушает или уничтожает связь между сознанием и бессознательным, вызывая отчуждение эго от своих истоков и основ.

Прежде чем приступить к рассмотрению нарушений оси эго — Самость в детские годы, необходимо высказать несколько предварительных замечаний. Каждый архетипический образ отражает по крайней мере частицу Самости. В бессознательном не существует разделения различных вещей. Все сливается со всем. Поэтому последовательные слои, которые мы научились различать, то есть тень, анимус, или анима, и Самость, существуют не раздельно, а слитно, пребывая в единой динамической всеобщности до тех пор, пока человек не осознает их. За проблемами тени или анимуса, или родительской проблемы, всегда будет скрываться динамизм Самости. Поскольку Самость является центральным архетипом, она подчиняет себе все остальные архетипические фигуры. Она окружает и вмещает их в себя. Поэтому в конечном счете все проблемы отчуждения, будь то отчуждение между эго и родительскими фигурами, между эго и тенью или между эго и анимой (или анимусом), сводятся к отчуждению между эго и Самостью. Хотя в описательных целях мы и разделяем эти различные фигуры, тем не менее в эмпирическом опыте они обычно не разделяются. Таким образом, при всех серьезных психологических проблемах мы имеем дело в основном с вопросом отношений эго и Самости.

Нойманн высказал предположение, что в детстве Самость переживается в отношениях с родителями; изначально с матерью. Нойманн называет эти изначальные отношения матери и ребенка первичными отношениями и говорит: «…в первичных отношениях мать как направляющий, защищающий и питающий источник олицетворяет бессознательное и в первую очередь Самость. <…> Зависимый ребенок олицетворяет детское эго и сознание»[34].

Это означает, что на начальной стадии Самость неизбежно переживается в виде проекции на родителей. Таким образом, ранняя стадия развития оси эго — Самость нередко отождествляется с отношениями между родителями и ребенком. Именно в этом месте мы должны быть особо внимательны к тому, чтобы учесть как факторы личной истории, так и априорные, архетипические факторы.

Самость является априорной внутренней детерминантой. Но она не может проявиться без наличия конкретных отношений между родителем и ребенком. Нойманн обратил внимание на этот феномен и назвал его личным воплощением архетипа. На стадии переживания Самости через проекцию ось эго — Самость оказывается наиболее уязвимой для повреждения в результате неблагоприятных внешних воздействий. В это время отсутствует различение внутреннего и внешнего. Поэтому неспособность воспринимать принятие или раппорт (эмоциональную связь) переживается как утрата принятия со стороны Самости. Другими словами, происходит нарушение оси эго — Самость, ведущее к отчуждению между эго и Самостью. Часть отделилась от целого.

В психотерапии это переживание родительского отвержения определенной частью личности ребенка составляет часть анамнеза почти каждого пациента. Под термином «отвержение» не следует понимать необходимые формы обучения и воспитания ребенка, которые должны научить его сдерживать свои примитивные желания; под этим термином я имею в виду скорее родительское отвержение, возникающее в результате проекции тени родителя на ребенка. Этот бессознательный процесс переживается ребенком как нечто бесчеловечное, всеобъемлющее и необратимое. Создается впечатление, словно это порождается безжалостным божеством.

У этого явления есть два источника. Во-первых, проекция ребенком Самости на своих родителей придает действиям этих родителей сверхличное значение. Во-вторых, функционируя бессознательно, отвергающий родитель будет находиться в своей собственной области отождествления эго и Самости и поэтому станет переживать инфляцию, отождествляясь с божеством. Последствия для ребенка: нарушение его оси эго — Самость, которое может навсегда искалечить его психику.

Самость как центр и всеобщность психики, способная примирять все противоположности, может рассматриваться как орган признания par excellence. Поскольку Самость включает в себя всеобщность, она должна обладать способностью воспринимать все элементы психической жизни, какими бы противоположными они ни были. Именно это ощущение принятия со стороны Самости придает эго силу и стабильность. Это ощущение принятия передается эго через ось эго — Самость.

Одним из симптомов нарушения этой оси является отсутствие принятия себя. Человек чувствует, что он недостоин жить или быть самим собой. Психотерапия предоставляет такому человеку возможность получить опыт принятия. При успешном исходе терапии это может привести к восстановлению оси эго — Самость, обеспечивая таким образом возвращение связи с внутренними источниками силы и признания и давая пациенту возможность свободно жить и развиваться.

Во время психотерапевтических занятий наиболее сильное впечатление на пациентов с нарушенной осью эго — Самость производит открытие, что психотерапевт принимает их. Сначала они не могут поверить в это. Факт принятия нередко ставится под сомнение, когда он рассматривается как профессиональный прием, лишенный подлинной реальности. Но если принятие со стороны терапевта воспринимается как факт, тогда быстро возникает мощный перенос. Источником такого переноса, похоже, служит проекция Самости, особенно в качестве органа принятия. На этом этапе отчетливыми становятся центральные характеристики терапевта-Самости. Терапевт как человек попадает в центр всей жизни и мыслей пациента. Терапевтические сессии оказываются центральным моментом повседневного распорядка клиента. Там, где прежде царили хаос и отчаяние, появился центр смысла и порядка. Эти явления указывают на то, что идет восстановление оси эго — Самость. Встречи с терапевтом воспринимаются как обновляющее соприкосновение с жизнью, которое вселяет надежду и оптимизм. Сначала достижение подобного результата требует частого общения, и в промежутках между сессиями эффект встреч быстро теряет свою силу. При этом, однако, постепенно становится более заметен и внутренний аспект оси эго — Самость.

Чувство принятия не только восстанавливает ось эго — Самость, но и вновь активизирует остаточную тождественность эго и Самости. Это непременно должно происходить, пока ось эго — Самость остается полностью неосознанной (это состояние показано на схеме 2). Поэтому возникают инфляционные установки и навязчивые ожидания, вызывающие дальнейшее отвержение со стороны терапевта и окружающих. Здесь вновь происходит нарушение оси эго — Самость, которое вызывает появление состояния относительного отчуждения. В идеале в ходе психотерапии и в процессе естественного развития хотелось бы, чтобы растворение отождествления эго и Самости происходило настолько мягко, чтобы не нарушать ось эго — Самость. В действительности это желаемое состояние почти не имеет места.

Процесс развития сознания, похоже, следует круговому движению, представленному на схеме 5.

^{Схема 5. Психический круг жизни}

Как показано на схеме, психический рост включает в себя ряд инфляционных или героических поступков. Они вызывают отвержение, за которым следуют отчуждение, раскаяние, восстановление прежнего состояния и новая инфляция. На ранних стадиях психологического развития этот циклический процесс непрестанно воспроизводится, причем каждый цикл ведет к расширению сознания — так постепенно оно формируется.

Тем не менее в цикле могут происходить сбои, обусловленные расстройствами, особенно на ранних стадиях жизни. В детстве связь ребенка с Самостью во многом совпадает с его отношением к родителям. Поэтому если эти отношения имеют сбои или недостатки, то и связь ребенка с внутренним центром своего бытия будет характеризоваться сбоями и недостатками. Это обстоятельство позволяет понять ту важную роль, которую играют в развитии личности ранние отношения, сложившиеся в семье. Если межличностные семейные отношения слишком разрушительны, тогда в цикле психологического развития может случиться почти полный разрыв. Он способен произойти в двух местах (точка А и точка В на схеме 5).

При отсутствии достаточного принятия и возрождения любви в точке А может возникнуть препятствие. В цикле развития происходит прерывание, если после наказания за проступок ребенок не найдет полного принятия. Вместо завершения цикла, достижения точки покоя и восстановления принятия эго ребенка нередко вовлекается в бесплодные колебания между инфляцией и отчуждением, которые усугубляют недовольство и отчаяние.

Другое препятствие может возникнуть в точке B. В цикле развития происходит прерывание, если ребенок живет в обстановке такой вседозволенности, что вообще не ощущает значимого отвержения, и если родители ни в чем ему не отказывают. Из процесса развития выпадает целый комплекс переживаний отчужденности, который несет с собой сознание, и ребенок получает принятие за его инфляцию. Это приводит ребенка к психологической испорченности и способствует формированию временной жизни, при которой практически отсутствуют ограничения и отвержения.

На схеме 5 представлено чередование инфляции и отчуждения, которое имеет место на ранних стадиях. Здесь не учитывается дальнейшая стадия развития, когда происходит завершение цикла. Как только эго достигает определенного уровня развития, ему нет нужды повторять (по крайней мере, так же, как прежде) этот постоянный цикл. В таких случаях цикл замещается более или менее сознательным диалогом между эго и Самостью.

2. Отчаяние и насилие

В состоянии отчуждения эго не только разотождествляется с Самостью, что желательно, но и утрачивает связь с ней, что весьма нежелательно. Связь между эго и Самостью имеет большое значение для психического здоровья. Она создает у эго ощущение опоры, структуры и безопасности, обеспечивая энергию, заинтересованность, смысл и цель. Нарушение связи приводит к ощущениям пустоты, отчаяния, бессмысленности, а в крайних случаях к психозу или самоубийству.

В Библии описаны несколько мифологических фигур, олицетворяющих состояние отчуждения. Адам и Ева являют собой грустные, отрешенные фигуры в момент их изгнания из сада Эдемского (илл. 5). Фигуру отчуждения являет собой и Каин. В Книге Бытия мы читаем:

И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Спустя несколько времени Каин принес от плодов земли дар Господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лице его. И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? и отчего поникло лице твое?[35]

Яхве, по-видимому, не сознает, что причиной всех бед было именно его отвержение Каина с его приношениями.

И сказал Каин Авелю, брату своему: пойдем в поле. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал Господь: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле[36].

Таким образом, изгнание Каина в пустыню воспроизводит на ином уровне изгнание Адама из рая. Объективный (а не традиционный) подход к мифу позволяет обнаружить, что источником проблемы было отвержение Богом Каина без очевидной причины или повода. В Библии сказано, что Авель был пастырем овец, а Каин — земледельцем. Можно предположить, что Каин внедрял сельское хозяйство в обществе скотоводов. Тогда это объяснило бы его отвержение. Он был новатором и поэтому разделил характерную участь всех, кто пытался познакомить с новой ориентацией застывшее общество, которое боится перемен. Во всяком случае, Каин являет собой архетипическую фигуру, олицетворяющую опыт отвержения и отчуждения.

Характерно, что его реакция на излишнее и иррациональное отвержение проявляется в виде насилия. Невыносимое переживание отчуждения и отчаяния неизбежно сопровождается насилием. Насилие может принимать либо внешнюю форму, либо внутреннюю. В крайних формах это означает либо убийство, либо самоубийство. Суть заключается в том, что в основе любого проявления насилия лежит переживание отчуждения — настолько сильного отвержения, что его почти невозможно вынести.

В психиатрической больнице я встретился с пациентом, который воплотил в жизнь миф Каина. Начиная с раннего детства основной проблемой и центральной темой его жизненного опыта было соперничество со старшим братом. Его брат был любимцем обоих родителей, он был удачлив во всем, за что бы ни брался. Этот фаворитизм был настолько выражен, что родители нередко называли пациента именем брата, обращаясь к нему. Такое отношение, разумеется, приводило пациента в ярость, поскольку означало, что родители не воспринимали его как отдельную личность, в их глазах он практически не существовал. У пациента осталось ощущение горечи, разочарования и своей абсолютной никчемности.

О степени идентификации пациента с отверженным свидетельствует его реакция во время просмотра фильма «К востоку от Эдема», поставленного по роману Джона Стейнбека. Сценарий фильма представляет собой современную трактовку темы Каина и Авеля. Жили два брата, один из которых был любимцем отца, а другой — обделенным и отверженным. Сильная идентификация с отвергнутым братом вызвала у пациента настолько острое чувство тревоги и страдания, что он был вынужден покинуть зал посреди фильма.

В дальнейшем пациент женился, но отношения с женой не сложились. У его жены был роман с другим мужчиной. Эта ситуация в полной мере возродила старую тему отверженности. Он попытался убить жену, но не убил. Спустя некоторое время он решил покончить жизнь самоубийством. Первая попытка была неудачной, но в конечном счете с третьей попытки ему удалось осуществить задуманное. Таким образом он воплотил до конца свою мифологическую судьбу.

С внутренней точки зрения между убийством и самоубийством существует незначительное различие. Разница заключается лишь в направлении движения деструктивной энергии. В депрессивном состоянии человеку нередко снятся сны, связанные с убийством; сновидец внутренне убивает себя. Такие образы сновидений свидетельствуют о том, что, в сущности, убийство и самоубийство символически являются одним и тем же.

В Библии упоминается еще один персонаж, олицетворяющий состояние отчуждения. Это Измаил. Измаил был незаконнорожденным сыном Авраама от служанки Агари. Когда родился законный сын Исаак, Измаил со своей матерью был изгнан в пустыню. Тема незаконнорожденности составляет один из аспектов переживания отчужденности. В действительности незаконнорожденные дети обычно испытывают серьезные проблемы, связанные с отчуждением. Такую проблему можно было бы назвать комплексом Измаила.

^{Илл. 9. «Агарь и Измаил в пустыне». Гравюра Гюстава Доре}

В книге Германа Мелвилла «Моби Дик» приведен прекрасный пример проявления комплекса Измаила. Главного героя романа зовут Измаил. Книга описывает чередование состояний инфляции и отчуждения. Приведем первый абзац «Моби Дика»:

Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад, — когда именно, неважно, — я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, a на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать меня, и тогда я решил сесть на корабль и поплавать немного, чтоб поглядеть на мир и с его водной стороны. Это у меня проверенный способ развеять тоску и наладить кровообращение. Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь; всякий раз, как я ловлю себя на том, что начал останавливаться перед вывесками гробовщиков и пристраиваться в хвосте каждой встречной похоронной процессии; в особенности же всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне, выйдя на улицу, упорно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправиться в плавание, и как можно скорее. Это заменяет мне пулю и пистолет. Катон с философическим жестом бросается грудью на меч — я же спокойно поднимаюсь на борт корабля. И ничего удивительного здесь нет. Люди просто не отдают себе в этом отчета, а то ведь многие рано или поздно по-своему начинают испытывать к океану почти такие же чувства, как и я[37].

Все, что происходит в этой книге, логически вытекает из первого абзаца. Вся драма насилия и инфляции развивается из первоначального состояния отчуждения и самоубийственного отчаяния. Здесь содержится пример короткозамкнутого цикла, отчуждения, которое возвращает человека к обновленной инфляции с вытекающими отсюда еще более катастрофическими последствиями.

Многие классические произведения также начинаются с описания состояния отчуждения. Первые строки «Божественной комедии» Данте:

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу! Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нем обретши навсегда, Скажу про все, что видел в этой чаще[38].

Гёте также начинает своего «Фауста» с описания состояния отчуждения. В первой сцене Фауст говорит о чувстве пустоты и бесплодности:

Еще ль в тюрьме останусь я? Нора проклятая моя! Здесь солнца луч в цветном окне Едва-едва заметен мне; На полках книги по стенам До сводов комнаты моей — Они лежат и здесь и там Добыча пыли и червей[39].

Гёльдерлин описывает переход от ребенка к взрослому как переход от неба к пустыне:

Благословенны золотые мечты детства! Их сила скрыла от меня унылую бедность жизни. Вы помогли расцвести всем добрым семенам сердца. Вы дали мне все недостижимые вещи! О, Природа! В твоей красоте и в твоем свете Свободно и непринужденно Плодотворная любовь достигла царственного положения, Богатого, как урожаи в Аркадии. То, что взрастило меня, мертво и рассечено, Погиб юный мир, служивший мне щитом, И грудь, вмещавшая небо, Иссохла и мертва, как поле со стерней[40].

Мы не испытываем недостатка в современных описаниях состояния отчуждения. Действительно, они встречаются так часто, что наш век вполне можно было бы назвать веком отчуждения. Возьмем в качестве еще одного примера несколько фрагментов из сборника «Бесплодная земля» Т. С. Элиота:

Какие корни цепляются за эту груду щебня? Какие ветви Прорастают из нее? Сын человеческий, Ты не способен ответить на вопрос, ибо ты знаком лишь С грудой разбитых образов, где солнце безжалостно светит, Сухое дерево не дает убежища, сверчок не знает устали. В иссохшем камне не слышен звук воды. <…> Здесь нет воды. Здесь только скалы. Здесь скалы, ни капли нет воды, песчаная дорога. Дорога вьется вверх средь гор, Скалистых гор, без капли влаги. Если бы там была вода, мы бы остановились и напились. Средь скал нельзя остановиться и задуматься. Пот высох, ноги в песке. Если бы только вода была средь скал. Иссохшая пасть гор не способна даже плюнуть. Здесь невозможно ни стоять, ни лежать, ни сидеть. В горах нет даже тишины. Здесь только гром сухой, ни капли нет дождя. В горах нет даже одиночества. Из дверей растрескавшихся мазанок Лишь рожи красные скалятся глумливые[41].

Это очень сильная поэма. В ней отражается индивидуальное и коллективное отчуждение нашего времени. Вне сомнения, «груда разбитых образов» относится к традиционным религиозным символам, утратившим для многих людей свой смысл. Мы живем в пустыне и не можем найти источник животворной воды. Горы изначально были местом встречи человека с Богом. Теперь в горах лишь сухо гремит гром, не принося дождя.

Сегодняшний экзистенциализм можно рассматривать как свидетельство коллективного отчуждения. Многие современные романы и пьесы изображают потерянные, бессмысленные жизни. Современный художник вынужден непрестанно изображать, разъяснять всем нам переживание бессмысленности. Тем не менее это нельзя рассматривать как исключительно негативный феномен. Отчуждение — это еще не тупик. Мы надеемся, что отчуждение способно привести к большему осознанию высот и глубин жизни.

3. Отчуждение и религиозное переживание

Если переживание активной инфляции служит необходимым аккомпанементом развития эго, то переживание отчуждения служит необходимой прелюдией к осознанию Самости. Патриарх современного экзистенциализма Кьеркегор рассматривает смысл переживания отчужденности в следующем фрагменте:

…Так много говорят о потерянных жизнях — но потерянной можно назвать жизнь только того человека, который продолжал жить, будучи настолько обманутым радостями или печалями жизни, что так никогда и не осознал себя как духа навсегда и бесповоротно… или (что то же самое) не осознал и, в глубочайшем смысле, не воспринял тот факт, что существует Бог и что он сам… существует перед этим Богом, чья бесконечность достигается только через отчаяние (курсив автора)[42].

В сущности, Юнг выражает ту же мысль в психологических терминах:

В своем стремлении к самореализации Самость выходит за пределы эго-личности, распространяясь во все стороны; благодаря своей всеобъемлющей природе она ярче и темнее, чем эго, и поэтому ставит перед ним проблемы, от решения которых оно стремится уйти. Человека подводит либо моральное мужество, либо интуиция, либо и то и другое, пока в конечном счете судьба не определит… что он стал жертвой решения, принятого без его ведома или вопреки велению сердца. Отсюда можно заключить о существовании нуминозной силы Самости, которую едва ли возможно воспринимать иным путем. Поэтому опыт переживания Самости всегда означает поражение для эго[43].

^{Илл. 10. Израильтяне собирают манну небесную. Из «Часослова Катерины Клевской».}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

Существует немало описаний религиозных переживаний, которым обычно предшествует то, что испанский мистик святой Иоанн Креста назвал темной ночью души, Кьеркегор — отчаянием, а Юнг — поражением эго. Эти термины обозначают одно и то же психологическое состояние отчуждения. В документальных описаниях религиозных переживаний нередко встречаются глубокие чувства подавленности, вины, греховности, никчемности и полное отсутствие ощущения сверхличной поддержки или основы существования человека, на которые можно опереться.

Классическим символом отчуждения является образ пустыни. Характерно, что именно в пустыне встречаются проявления Бога. Источник божественной пищи появляется в тот момент, когда затерянный в пустыне странник стоит на грани гибели. Израильтяне в пустыне питаются манной небесной (Исх. 16:4).

В пустыне ворон кормит пророка Илию (Книга Царств, 17:2–6). Согласно легенде, в пустыне ворон же кормит отшельника святого Павла.

^{Илл. 11. «Илия в пустыне», фрагмент. Вашингтон Олстон.}

^{Музей изящных искусств, Бостон}

^{Илл. 12. «Святой Антоний и святой Павел — отшельник». Гравюра Альбрехта Дюрера.}

^{Издательство Dover Publications, Нью-Йорк}

В психологическом отношении это означает, что восприятие поддерживающей стороны архетипической психики с большей вероятностью может состояться, когда эго, исчерпав свои ресурсы, осознает полное бессилие по отношению к самому себе. Man’s extremity is God’s opportunity[44].

В своей книге «Многообразие религиозного опыта» У. Джеймс приводит ряд примеров состояния отчуждения, которое предшествует переживанию божественного. В качестве одного из таких примеров он рассматривает случай Льва Толстого.

Толстой рассказывает, что в пятидесятилетнем возрасте он начал испытывать моменты угнетения, остановки, как он выражается, когда он не знал, что делать, как жить. Естественно, что в таком состоянии интерес, какой имеют для нас наши повседневные жизненные функции, для него перестал существовать. Жизнь, некогда полная очарования, стала казаться ему плоской, бессмысленной и, хуже этого, мертвой. Он потерял смысл того, что раньше не нуждалось в оправдании. Вопросы «Зачем?», «А что дальше?» стали сильнее и сильнее преследовать его[45].

Толстой писал:

Жизнь моя остановилась… Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели… Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее… Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение…

И вот тогда я, счастливый человек… перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни… И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем… У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение… Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках…

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка… Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь потешается, глядя на меня, как я целые 30–40 лет жил, жил учась, развиваясь, возрастая телом и духом, и как я теперь… дойдя до той вершины жизни, с которой открывается вся она, — как я дурак дураком стою на этой вершине, ясно понимая, что ничего в жизни и нет, и не было, и не будет. А ему смешно…

Как может человек не видеть этого и жить — вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо[46].

Это замечательный пример острого приступа отчуждения. Поставленные Толстым вопросы лежат в основе каждой формы невроза, развивающегося в зрелые годы. Поэтому Юнг справедливо говорит, что никогда не видел пациента в возрасте старше тридцати пяти лет, который излечился бы, не найдя религиозного отношения к жизни[47].

С психологической точки зрения основу религиозного отношения составляет переживание нуминозности[48], то есть Самости. Но эго не способно переживать Самость как нечто отдельное, пока оно находится в состоянии бессознательного отождествления с Самостью. Этим объясняется необходимость опыта отчуждения как предпосылки для религиозного переживания. Для того чтобы воспринимать Самость как нечто иное, эго должно сначала освободиться от отождествленности с Самостью. Человек не способен воспринимать существование Бога, пока находится в состоянии бессознательной идентификации с Ним. Но процесс разделения эго и Самости вызывает отчуждение, поскольку утрата отождествления эго с Самостью также приводит к нарушению оси эго — Самость. Этим объясняется наступление «темной ночи души», которое предшествует нуминозному переживанию.

Джеймс упоминает еще один случай отчуждения, описанный Джоном Баньяном:

Моя врожденная и скрытная оскверненность — вот что было предметом моих печалей и моих мук. Я был в моих собственных глазах отвратительнее жабы; я был убежден, что таков же я и в глазах Бога. Грех и беззаконие истекали из моего сердца, как вода из фонтана. С радостью я отдал бы мое сердце в обмен на что угодно. Я думал, что только один дьявол может сравняться со мною в злобе и развращенности духа; и я оставался в этом печальном состоянии долгое время.

Я сожалел, что Бог сделал меня человеком. Благословлял состояние животных, птиц, рыб, потому что природа их безгреховна, Бог не гневается на них, и они не осуждены на адские муки после смерти. Я был бы счастлив, если бы мог стать одним из них. Счастливым мне казалось положение собаки, жабы; да, охотно стал бы я собакой или лошадью, так как я знал, что у них нет души, которая может быть раздавлена вечной тяжестью ада и греха, подобно моей душе. Я постоянно чувствовал эту тяжесть, был обращен в прах ею, и моя боль еще увеличивалась тем, что я не мог от всей души пожелать освобождения. Мое сердце по временам было совершенно окаменелым. В такие минуты, если бы мне заплатили тысячу фунтов за одну слезу, я не мог бы пролить ее и даже не мог бы пожелать этого.

Я был бременем и предметом ужаса для самого себя. Никогда я не знал так хорошо, что значит быть усталым от жизни; и в то же время я боялся смерти. С какой радостью стал бы я кем-нибудь другим! Все бы я отдал за то, чтоб не быть тем, чем я был![49]

Состояние психики Баньяна имеет отчетливо патологический характер. Эти же чувства абсолютной вины и невозможности спасения выражаются в психотической меланхолии. Его восприятие себя как самого виновного человека на земле отражает негативную инфляцию. Но оно отражает и отчуждение. Зависть, которую испытывает Баньян к животным, нередко упоминается в рассказах о состоянии отчуждения, которое предшествует религиозному переживанию. Зависть к животным дает нам ключ к пониманию, как можно исцелиться от отчуждения, а именно с помощью восстановления связи с естественной инстинктивной жизнью.

Хотя отчуждение и составляет архетипическое, а следовательно, и общечеловеческое переживание, такие преувеличенные его формы, как у Баньяна, обычно встречаются у людей с определенным типом травматического детства. В тех случаях, когда ребенок переживает сильнейшее отвержение со стороны родителей, происходит нарушение оси эго — Самость, и тогда у ребенка формируется предрасположенность к состояниям отчуждения, причем эти состояния могут достигать невыносимых масштабов. Такое развитие событий обусловлено тем, что ребенок переживает родительское отвержение как отвержение Богом. Затем этот опыт включается в состав психики как ощущение постоянного отчуждения между эго и Самостью.

В контексте христианской психологии переживание отчуждения принято понимать как божественное наказание за грехи. Здесь уместно упомянуть теорию святого Ансельма о грехе. По мнению святого Ансельма, грех состоит в лишении Бога его исключительных прав, и поэтому грех бесчестит Бога. Бесчестье требует расплаты. Святой Ансельм пишет по этому поводу следующее:

Каждое желание разумного существа должно подчиняться воле Бога… Это есть единственный и полный долг чести, который мы должны отдать Богу и которого Бог требует от нас. Тот, кто не отдает долг чести, причитающийся Богу, лишает Бога того, что по праву принадлежит Ему, и унижает Его достоинство; и это есть грех. Более того, он будет оставаться виновным до тех пор, пока не отдаст то, что присвоил себе, но, учитывая проявленное неуважение, он должен возвратить больше, чем присвоил. Ибо, как тот, кто ставит под угрозу безопасность другого лица, не делает достаточно, ограничиваясь восстановлением безопасности без выплаты компенсации за причиненные страдания, так и тот, кто унижает достоинство другого лица, не делает достаточно, ограничиваясь воздаванием почестей, но должен в соответствии с причиненным ущербом выплатить компенсацию каким-либо способом, удовлетворительным для лица, достоинство которого было унижено. Следует учитывать и то, что, когда кто-либо возвращает незаконно присвоенное, он должен отдать что-нибудь такое, чего от него не могли бы требовать, если бы он не похищал чужое. Поэтому каждый, кто совершает грех, должен восстановить честь, которой он лишил Бога; это и есть удовлетворение, которое каждый грешник должен доставить Богу[50].

Грех — это инфляционное самодовольство эго, которое присваивает себе функции Самости. Это преступление требует наказания (отчуждения) и возмещения (покаяния, раскаяния). Но, согласно святому Ансельму, для полного удовлетворения необходимо возвратить больше, чем было изначально присвоено. Это невозможно, поскольку человек и без греха обязан Богу полным послушанием. У него нет дополнительных возможностей, чтобы оплатить свое наказание. Для этого он должен воспользоваться благодатью, обеспеченной жертвой Богочеловека Иисуса Христа. В результате прегрешения и раскаяния Бог сам оплачивает счет, изливая милость. Это согласуется с высказыванием апостола Павла:

А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать, дабы как грех царствовал к смерти, так и благодать воцарилась через праведность к жизни вечной Иисусом Христом, Господом нашим[51].

Разумеется, на вопрос «Оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать?» апостол Павел дает отрицательный ответ. Тем не менее этот вопрос косвенным образом указывает на неудобный факт существования определенной связи между благодатью и грехом.

С психологической точки зрения упомянутые теологические доктрины касаются отношений между эго и Самостью. По мере возможности необходимо сторониться инфляции (греха). При возникновении инфляции эго может быть спасено только путем возвращения Самости ее утраченного достоинства (покаяние, искреннее раскаяние) (илл. 13).

^{Илл. 13. Покаяние Давида. Давид сознается перед пророком Натаном в похищении Вирсавии. Справа изображено воплощение раскаяния (метанойи). Из византийской рукописи.}

^{Национальная библиотека, Париж}

Однако этого недостаточно для полного удовлетворения. Благодать, полученная благодаря самопожертвованию Самости, должна завершить расплату.

Существует даже косвенное указание на то, что прегрешение эго и последующее наказание необходимы для формирования потока целительной энергии (благодати), исходящей от Самости. Это соотносится с утверждением, что эго не способно воспринимать поддержку Самости, пока не освободится от своей идентификации с Самостью. Эго не может стать сосудом для восприятия благодати, пока не освободится от своей инфляционной наполненности. Такое освобождение осуществляется только переживанием отчуждения.

Мартин Лютер выражает эту мысль так:

Бог действует с помощью противоположностей, чтобы человек ощутил тщетность своих усилий именно в тот момент, когда Бог собирается спасти его. Когда Бог собирается оправдать человека, он проклинает его. Он должен вначале убить того, кого собирается оживить. Помощь приходит от Бога в виде гнева, поэтому она кажется далекой тогда, когда находится рядом. Вначале человек должен возопить, что в нем не осталось ничего здорового. Ужас должен объять его душу. Это и есть муки чистилища… В этой смуте зарождается спасение. Свет пробивается к человеку тогда, когда он считает себя погибшим[52].

4. Восстановление оси эго — Самость

В психотерапевтической практике очень часто встречается типичная клиническая картина, которую можно было бы назвать неврозом отчуждения. Человек с таким неврозом сомневается в своем праве на существование. Он испытывает глубокое чувство никчемности со всеми симптомами, которые принято называть комплексом неполноценности. На бессознательном уровне такой человек автоматически предполагает, что все исходящее от него — сокровенные желания, потребности и интересы — должно быть неправильным или в каком-то отношении неприемлемым. При такой установке психическая энергия сдерживается и вынуждена скрытно, бессознательно или деструктивно проявляться в виде психосоматических симптомов, приступов тревоги или примитивных аффектов, депрессии, суицидальных намерений, алкоголизма и т. п. По существу, такой пациент стоит перед проблемой оправдания или неоправдания его Богом.

Здесь мы имеем психологическую основу для постановки теологического вопроса об оправдании. В вопросе «Оправдывают нас наша вера или наши деяния?» в двух словах указана разница между интровертной и экстравертной точками зрения. Отчужденная личность чувствует себя глубоко неоправданной и вряд ли в состоянии действовать в соответствии со своими интересами. В то же время такой человек отрезан от ощущения смысла. Жизнь лишена психического содержания. Для выхода из состояния отчужденности необходимо восстановить связь между эго и Самостью. Если это удастся сделать, то откроется совершенно новый мир.

Я позаимствовал описание такого опыта у доктора Ролло Мэя. Пациентка, женщина в возрасте 28 лет, была незаконнорожденным ребенком и страдала неврозом отчуждения. Приведем ее рассказ о своих переживаниях.

Я помню, что в тот день бродила в трущобах под железной дорогой на эстакаде. Меня неотступно преследовала мысль, что я — незаконнорожденный ребенок. Пот катил с меня градом, когда я в муках старалась признать этот факт. Затем я поняла, что должен чувствовать человек, сделавший такое признание: «Я — негритянка среди привилегированных белых» или «Я — слепая среди зрячих». Когда я проснулась ночью, меня осенило: «Я признаю тот факт, что я — незаконнорожденный ребенок», но я уже не ребенок. Значит, я — незаконнорожденная. Но и это неверно. «Я незаконно родилась». Тогда что остается? Остается: «Я есмь». Установление контакта с реальностью («я есмь») своего бытия и признание этой реальности (что, как мне кажется, впервые произошло со мной) тотчас произвели на меня впечатление и вызвали следующую мысль: «Поскольку я есмь, следовательно, я имею право быть».

С чем можно сравнить этот опыт? Сначала у меня возникло такое чувство, словно я соприкоснулась с действительностью. Я ощутила собственное существование, и мне не было дела до того, что составляет его основу — какой-нибудь ион или просто волна. Я испытала такое же ощущение, как в детстве, когда я добралась до сердцевины персика и расколола косточку, не зная, что там найду. К своему удивлению, я нашла внутри косточки съедобное зернышко, которое на вкус оказалось горько-сладким…

Это можно сравнить со шлюпкой, которая стоит в порту на якоре. Изготовленная из земных материалов, шлюпка может с помощью якоря соприкоснуться с землей, той почвой, из которой выросла ее древесина. Шлюпка может поднять якорь, чтобы отправиться в плавание; но она может в любой момент бросить якорь, чтобы переждать шторм или немного отдохнуть…

Впечатление такое, словно я вхожу в мой сад Эдемский, где нахожусь по ту сторону добра и зла и всех иных человеческих представлений. Мое состояние словно глобус, на который еще не нанесены горы, океаны и континенты. Это напоминает ребенка, который на занятиях по грамматике находит в предложении подлежащее для сказуемого, причем в данном случае подлежащим является вся его жизнь. Здесь исчезает ощущение теоретического подхода к своей сущности[53].

Мэй называет это состояние переживанием своего бытия («я есмь»), что вполне подходит к приведенному описанию. Кроме того, такое состояние можно рассматривать как воссоздание оси эго — Самость, которое, вероятно, произошло в контексте сильного переноса.

Иллюстрацией к началу восстановления нарушенной оси эго — Самость может служить сновидение, о котором рассказала в процессе психотерапевтических консультаций эта женщина. Ей приснился следующий сон:

Я была сослана в Сибирь. Бесцельно брожу по холодным бесплодным равнинам. Затем ко мне приближается группа верховых солдат. Они швыряют меня в снег и начинают по очереди насиловать. Это происходит четыре раза. Я чувствую себя разорванной на части и окоченевшей от холода. Затем ко мне подходит пятый солдат. Я ожидаю к себе такого же отношения от него, как и от остальных солдат. Но, к своему удивлению, я вижу в его глазах жалость и человеческое понимание. Вместо того чтобы изнасиловать, он осторожно заворачивает меня в одеяло и относит к ближайшему дому. Он усаживает меня подле огня и кормит теплым супом. Я знаю, он исцелит меня.

Этот сон приснился одновременно с формированием переноса. В детстве пациентка страдала от сильно выраженного отвержения со стороны обоих родителей. В частности, после развода с матерью отец совершенно не уделял девочке внимания. Такое отношение нанесло сокрушительный удар по чувству собственного достоинства пациентки и оставило у нее ощущение отчужденности от ценностей, носителем которых был ее отец и в конечном счете определенная часть ее Самости. Сон ярко передает ее чувство отчуждения или изгнания и появление нового переживания восстановления: ее ось эго — Самость находилась в терапии. Это происходит при осознании сильных чувств, появляющихся в переносе.

Разумеется, в психотерапии такие переживания встречаются регулярно, и с ними удается более-менее успешно справляться с помощью доброго человеческого отношения и устоявшихся теорий, касающихся переноса. Тем не менее я полагаю, что осознание происходящего в глубине внутреннего процесса, который приводит к восстановлению оси эго — Самость, позволяет основательнее осмыслить сам феномен переноса. Кроме того, этот процесс дает возможность рассматривать терапевтический опыт в более широком контексте универсальной потребности человека в отношениях со сверхличным источником бытия.

Другой пример исцеляющего воздействия, обусловленного восстановлением связи между эго и Самостью, содержится в замечательном сновидении, рассказанном мне человеком, которому в детстве довелось пережить тяжелую эмоциональную депривацию. Он был незаконнорожденным ребенком и воспитывался у приемных родителей, состояние которых было близким к психотическому. Они практически не дали мальчику положительного родительского опыта. В результате в зрелые годы у него сохранилось острое чувство отчуждения. Хотя он был довольно одаренной личностью, тем не менее в стремлении реализовать свои возможности сталкивался с серьезными трудностями. Этот сон приснился ему в ночь после смерти Юнга (6 июня 1961 года). Я упоминаю эту подробность в связи с тем, что он очень переживал смерть Юнга, и в определенном смысле этот сон отражает одну из особенностей юнгианского подхода к психике. Приведем описание сна.

Мы вчетвером прибываем на неизвестную планету. Четверка, по-видимому, отражает кватерность в том смысле, что каждый из нас представляет определенный аспект одного бытия, словно мы представляем четыре стороны света или четыре расы человечества. По прибытии мы обнаружили на планете дублеров, вторую группу из четырех человек. Эта группа не говорит на нашем языке. Каждый из этих четверых говорит на отличающемся от других языке. Первое, что мы стараемся сделать, — это найти общий язык. (Эта проблема занимает значительную часть описания сна, и я пропущу ее.)

На планете царит обязательный для всех ее обитателей суперпорядок. Нам кажется, что соблюдение суперпорядка обеспечивается не отдельным человеком или правительством, а благожелательным авторитетом, то есть природой. В этой способности регулировать жизнь каждого обитателя планеты нет ничего опасного для индивидуальности.

Мое внимание отвлекает какое-то происшествие в аварийной камере. У одного из обитателей планеты произошел сердечный приступ. По-видимому, волнение, вызванное нашим прибытием, привело к учащению сердцебиения. В таких случаях суперпорядок осуществляет вмешательство. Инопланетянин погружается в полукоматозное состояние, в котором происходит подключение к центральному сердечному ритму, для того чтобы снять «перегрузку», пока не наступит стабилизация.

Меня интересует, позволят ли нам остаться на планете. Затем мы получаем информацию о том, что нам позволено продлить свое пребывание на планете при условии, что мы подключимся к определенной длине волны, чтобы «центральный источник закона энергии» смог определять момент наступления того, что на планете называется опасностью, а на земле называется грехом. В момент появления для нас опасности суперпорядок «возьмет нас под свой контроль», пока не исправится сложившееся положение. Опасность возникнет всякий раз, когда будет совершено действие для непосредственного удовольствия эго или любой сознательной части личности, без учета архетипических источников этого действия и ритуала, который связан с первичным, основополагающим действием.

Основная особенность этого весьма выразительного сна состоит в существовании на другой планете (в бессознательном) «суперпорядка» и «центрального источника закона энергии». Этот замечательный образ символически отражает процесс сверхличного регулирования психики и соответствует нашему представлению о компенсаторной функции бессознательного. В описании сновидения сказано, что опасность возникает в тех случаях, когда «будет совершено действие для непосредственного удовольствия эго… без учета архетипических источников этого действия». Это точное описание инфляции, при которой эго функционирует без учета надличностных форм существования. Более того, в сновидении это состояние отождествляется с грехом, что соответствует вышеупомянутой точке зрения святого Ансельма.

В сновидении сообщается, что «суперпорядок» вступает в действие, чтобы снять «перегрузку», как только эго войдет в состояние инфляции, и таким образом обеспечить защиту от опасностей последующего отчуждения.

Этот защитный, или компенсаторный, механизм точно соответствует открытому в физиологии Уолтером Кенноном процессу гомеостаза[54]. Согласно этой концепции, в организме человека действует процесс гомеостаза, или саморегуляции, предотвращающий существенную разбалансировку систем жизнеобеспечения. Например, при потреблении слишком большого количества поваренной соли почки увеличивают содержание поваренной соли в урине. Или при увеличении в крови содержания двуокиси углерода определенные нервные центры мозга активизируют респираторную деятельность, чтобы удалить избыточное количество двуокиси углерода.

При отсутствии нарушений и препятствий для естественного функционирования в психике действует аналогичный гомеостатический процесс саморегуляции. Как и тело человека, бессознательная психика обладает инстинктивной мудростью, способной корректировать ошибки и крайние проявления сознания, если мы открыты для ее посланий. Эта корректирующая функция зарождается в Самости и для своей беспрепятственной реализации требует установления живой, здоровой связи между Самостью и эго.

Поскольку отождествление эго с Самостью имеет столь же общечеловеческий характер, как и первородный грех, для обеспечения психологического развития даже «нормального» человека отчуждение должно быть необходимым переживанием. Действительно, они идентичны. Эту мысль замечательно выразил Карлейль. По его мнению, величина счастья обратно пропорциональна количеству наших ожиданий, то есть нашему представлению о той величине счастья, на которую мы имеем право. Счастье равно тому, что мы имеем, деленному на то, что мы ожидаем. По этому поводу Карлейль пишет следующее:

В соответствии с некоторыми оценками и среднестатистическими ожиданиями нам уготована средняя земная участь, которая принадлежит нам от рождения и составляет наше неотъемлемое право. Это так же просто, как выплата зарплаты или воздаяние по заслугам. Здесь нет нужды выражать благодарность или предъявлять претензии. Если случится прибыль, мы считаем это Счастьем, а если случится дефицит, то Несчастьем. Предположим, что мы сами оцениваем свои достоинства. Сколько же Самодовольства заключено в каждом из нас! Стоит ли удивляться, что чаши весов так часто склоняются не туда, куда надо! Скажу тебе, Болван, что все это проистекает из твоего Тщеславия, из твоих фантазий о том, какими должны быть твои достоинства. Представь, что ты заслуживаешь виселицы (что вполне вероятно). Ты будешь счастлив, когда узнаешь, что тебя всего лишь расстреляют. <…> Воля к Жизни возрастает не столько благодаря увеличению вашего Числителя, сколько благодаря уменьшению вашего Знаменателя, и, если меня не подводит моя Алгебра, деление Единства на Нуль даст Бесконечность. Сведи к нулю свои требования вознаграждения, и тогда весь мир будет лежать у твоих ног. Прекрасно пишет мудрейший человек нашего времени: «Жизнь как таковая начинается только с самоотречения (Entsagen)»[55].

Известно, что состояния инфляции и отчуждения входят в состав цикла психической жизни и стремятся превратиться в нечто иное. Инфляциированное состояние при отреагировании приводит к падению и, следовательно, к отчуждению. Состояние отчуждения, напротив, при нормальных обстоятельствах приводит к исцелению и восстановлению. Инфляция и отчуждение превращаются в опасные состояния только тогда, когда отделяются от цикла психической жизни, частью которой они являются. Существование личности ставится под угрозу, если инфляция и отчуждение принимают форму статичных, хронических состояний, вместо того чтобы участвовать в общей динамике развития. Тогда необходимо обратиться к помощи психотерапии. Тем не менее большинство людей всегда были защищены от этих опасностей коллективными, традиционными (и поэтому преимущественно бессознательными) средствами.

В религиозной практике и народной мудрости всех времен и рас всегда распознавались (хотя и под разными названиями) психические опасности инфляции и отчуждения. Существует немало коллективных и личных ритуалов, предназначенных для предотвращения инфляционной тенденции вызвать зависть Бога.

Например, существует древнее поверье, что необходимо постучать по дереву, когда кто-нибудь говорит о том, что дела обстоят благополучно. В основе этого поверья лежит осознанное или неосознанное понимание опасности гордости и самодовольства. Отсюда следует, что для поддержания человека в состоянии смирения необходимо придерживаться определенной процедуры. Эту же цель преследует употребление выражения «с Божьей помощью».

В большинстве случаев различные табу, встречающиеся в первобытных обществах, имеют под собой ту же основу — защиту человека от инфляции, от соприкосновения с силами, слишком большими для ограниченного эго сознания и способными вызвать в нем чудовищные разрушения. Эту же защитную функцию выполняет первобытный обычай изоляции воинов после возвращения их с победой с поля боя. Победа вызывает у победителей инфляцию, и, если их, например, впустить в деревню, они могут обратить свою силу против ее жителей. Поэтому перед возвращением в общину для победоносных воинов отводится несколько дней, чтобы они смогли успокоиться.

В древнем митраизме существовал интересный ритуал под названием «Ритуал короны». Этот ритуал был предназначен для защиты от инфляции. Во время посвящения римского воина в митраизм осуществлялась следующая церемония. Кандидату в посвященные предлагалась на кончике меча корона. В соответствии с наставлениями он должен был рукой оттолкнуть корону, говоря: «Митра — моя корона». После этого он даже на празднествах и военных торжествах никогда не носил корону или венок победителя, и, если ему предлагали корону, он отказывался принять ее, говоря: «Она принадлежит моему богу»[56].

В дзен-буддизме были разработаны изощренные методы для разрушения интеллектуальной инфляции, иллюзии, что кто-то знает. К числу таких методов относится применение коанов, или загадочных высказываний. Например, ученик спрашивает у своего учителя: «Обладает ли собака природой Будды?» Учитель отвечает: «Гав-гав».

В христианской традиции прилагается немало усилий по защите от инфляции. Симптомами инфляции являются семь смертных грехов: гордыня, гнев, зависть, похоть, алчность, чревоугодие и леность. Называя их грехами, которые требуют исповеди и покаяния, человек защищен от них. Основной смысл заповедей Иисуса состоит в том, что благодать снизойдет на личность, которая не подвержена инфляции.

Существует немало традиционных способов защиты человека от состояния отчужденности. С психологической точки зрения основная цель всех религиозных церемоний — обеспечить связь между человеком (эго) и божеством (Самостью). Все религии являются хранилищами сверхличного опыта и архетипических образов. Внутренняя задача религиозных церемоний состоит в том, чтобы предоставить человеку возможность почувствовать свою значимую причастность к этим сверхличным категориям. Например, это утверждение справедливо для католической мессы и исповеди, которые имеют более личное значение, давая человеку возможность избавиться от бремени обстоятельств, вызвавших ощущение отчуждения от Бога. Признавая в священнике представителя Бога, человек в какой-то мере обретает ощущение возвращения к Богу и восстановления с Ним связи.

Все религиозные ритуалы учитывают сверхличные категории и пытаются установить связь между ними и человеком. Религия обеспечивает наилучшую форму коллективной защиты от инфляции и отчуждения. Насколько нам известно, каждое общество включает в ритуал своей коллективной жизни такие категории. Весьма сомнительно, что коллективная форма жизни людей смогла бы просуществовать какое-либо время без общего разделяемого ощущения знания этих сверхличных категорий.

Тем не менее, защищая человека от опасностей психических глубин, коллективные методы одновременно лишают его возможности лично проживать эти глубины и осуществлять свое развитие на основе этого опыта. Когда живая религия способна вмещать Самость и передавать своим приверженцам ее динамизм, человек практически не испытывает потребности в личной встрече с Самостью, со сверхличным измерением. Эту задачу за него выполняет церковь.

В связи с вышеизложенным возникает серьезный вопрос: обладает ли современное западное общество действующим вместилищем для надличностных категорий или архетипов? Элиот ставит этот вопрос так: осталось ли у нас что-нибудь еще, кроме «груды разбитых образов»?

Дело в том, что подавляющее большинство людей не имеют в своем распоряжении живых, действующих надличностных категорий, с помощью которых они могли бы осмыслять жизненный опыт. Такие категории человек получает от церкви или иным путем.

Подобное положение дел таит в себе опасность, поскольку при отсутствии надличностных категорий эго стремится считать себя всем или ничем. Более того, при отсутствии соответствующего вместилища для архетипов (например, общепризнанной религиозной структуры) последние вынуждены переместиться в другое место, поскольку они представляют собой свидетельства психической жизни. Одна из таких возможностей состоит в проецировании архетипов на общинные или мирские проблемы. Тогда сверхличной ценностью может стать и высокий уровень жизни, и личная власть, и движение за социальные реформы или любая форма политической деятельности. Это происходит и в нацизме, праворадикальном движении, и в коммунизме, леворадикальном движении. Эта же разновидность динамизма может проецироваться на расовую проблему в форме расизма или антирасизма. Личные, светские и политические формы деятельности приобретают бессознательное религиозное значение. Такое положение дел чревато серьезными опасностями, поскольку религиозная мотивация, действуя на бессознательном уровне, вызывает проявления фанатизма со всеми вытекающими отсюда деструктивными последствиями.

Когда коллективная психика находится в устойчивом состоянии, у подавляющего большинства людей есть общий живой миф или божество. Каждый человек проецирует свой внутренний образ Бога (Самости) на религию общины. В таких случаях коллективная религия выполняет для большинства людей роль вместилища Самости. Реальность сверхличных жизненных сил отражается во внешних образах, которые церковь воплощает в своем символизме, мифологии, ритуалах и догмах. При адекватном функционировании церковь защищает общество от любого распространения инфляции и отчуждения.

Такое устойчивое состояние представлено на схеме 6.

^{Схема 6. Стабильное состояние сообщества верующих}

При всей устойчивости такая ситуация имеет свои недостатки. Самость (или образ Бога) еще не осознана, то есть не опознана как внутренняя психическая сущность. Хотя в общине верующие и поддерживают относительно гармоничные отношения друг с другом, ведь у них есть общая проекция, тем не менее эта гармония носит иллюзорный и в какой-то мере неискренний характер. По отношению к церкви эти люди находятся в состоянии коллективного отождествления, или participation mystique[57], и не устанавливают уникальных, личных отношений с Самостью.

Если в настоящее время внешняя церковь теряет способность выполнять роль носителя проекции Самости, тогда мы имеем ситуацию, которую Ницше провозгласил для современного мира: «Бог умер!» Теперь все ценности и психическая энергия, содержащиеся в церкви, устремляются обратно к человеку, активизируя его психику и вызывая серьезные проблемы. Что теперь произойдет?

Существует несколько возможностей. Примеры каждой из них можно встретить в современной жизни (см. схему 7).

^{Схема 7. Разрушение религиозной проекции}

Первая возможность состоит в том, что при утрате проекции Бога на церковь человек одновременно потеряет свою внутреннюю связь с Самостью (случай 1, схема 7). Тогда человек становится жертвой отчуждения и всех симптомов пустой, бессмысленной жизни, которые в наше время получили столь широкое распространение.

Вторая возможность состоит в том, что человек берет на себя, на собственное эго и личные способности всю энергию, которая прежде приписывалась божеству (случай 2, схема 7). Такой человек становится жертвой инфляции. Примеры этой ситуации можно обнаружить в проявлениях высокомерия (hybris), которое переоценивает рациональные и регулирующие силы человека и отрицает существование священной тайны, присущей жизни и природе.

Третья возможность состоит в том, что проецируемая сверхличная ценность, которая была извлечена из ее религиозного вместилища, вновь спроецируется на одно из светских или политических движений (случай 3, схема 7). Но светские задачи не способны в полной мере стать вместилищем для религиозных смыслов. Когда религиозная энергия направляется на светский объект, тогда мы имеем то, что можно назвать поклонением идолам, а это есть мнимая, бессознательная религия. В современном мире замечательным примером повторной проекции может служить конфликт между коммунизмом и капитализмом[58].

Вне сомнения, коммунизм представляет собой светскую религию, которая активно пытается направить религиозную энергию на выполнение светских и социальных задач.

Когда ценность Самости проецируется противоположными группами на конфликтующие политические идеологии, дело выглядит так, словно изначальная цельность Самости раскалывается на противоборствующие фрагменты, враждующие друг с другом. В таких случаях антиномии Самости или Бога разыгрываются в истории. Обе стороны политического конфликта черпают энергию из одного источника, общей Самости, но, будучи не в состоянии осознать это, они обречены на проживание этого трагического конфликта в своей жизни. Сам Бог оказывается вовлеченным в этот мрачный конфликт. В каждой войне, происходящей в рамках западной цивилизации, обе стороны молились одному и тому же Богу. Эту мысль Мэтью Арнольд выразил следующим образом:

Охваченные тревогой борьбы и бегства, Мы оказались на мрачной равнине, Где ночью сталкиваются невежественные армии[59].

Четвертая возможность, возникающая при утрате религиозной проекции, показана на схеме 7 (случай 4). Если человек, возвратившийся к себе в силу утраты проецируемой религиозной ценности, способен решать конечные вопросы жизни, которые ставятся перед ним, тогда он может воспользоваться предоставленной ему ситуацией для существенного развития сознания. Если он способен активно и ответственно работать с использованием бессознательного, он может обнаружить внутри психики утраченную ценность, образ бога.

Эта возможность показана на схеме кругом, который занимает больший участок за пределами дуги бессознательной сферы. Теперь связь между эго и Самостью становится осознанной. В этом случае утрата религиозной проекции послужила благим целям, став стимулом для развития индивидуированной личности.

Замечательная особенность коллективной утраты надличностных категорий состоит в возрастании интереса к субъективности человека. Этот характерный для современности феномен не мог существовать, когда традиционная коллективная религия успешно выполняла роль вместилища сверхличных ценностей. Но при распаде системы традиционных символов дело выглядит так, словно к индивидуальной психике возвращается огромный поток энергии, и тогда на субъективности человека сосредоточивается больше интереса и внимания.

Благодаря этому феномену состоялось открытие глубинной психологии. Само существование глубинной психологии является симптомом нашего времени. Другие свидетельства можно обнаружить во всех видах искусства. В пьесах и романах самые заурядные обычные люди описываются в мельчайших личных подробностях. Внутренней субъективности придается огромная ценность, ей уделяется внимание, невиданное для прежних эпох. В принципе эта тенденция указывает на грядущие события. Если следовать ей до конца, она неизбежно будет приводить все большее число людей к новому открытию утраченных надличностных категорий внутри себя.

2. Прорыв

В определенный момент психологического развития, обычно после сильного переживания отчуждения, в сферу сознания неожиданно прорывается ось эго — Самость. Достигается состояние, представленное на схеме 3. Опытным путем эго приходит к осознанию существования сверхличного центра, по отношению к которому оно (эго) занимает подчиненное положение.

Юнг описывает это событие следующим образом:

Когда достигается вершина жизни, распускается почка и большее появляется из меньшего, тогда, как говорит Ницше, «единица превращается в двойку», и большая личность, которая всегда была большей, но оставалась незримой, предстает перед меньшей личностью подобно откровению. Тот, кто действительно и безнадежно мал, всегда стремится низвести откровение большой личности до уровня своей малости, не понимая, что уже наступает Судный день для его малости. Но человек, обладающий внутренним величием, знает, что теперь действительно пришел долгожданный друг его души, бессмертный, чтобы «пленить плен» (Еф. 4:8), то есть чтобы схватить того, кто держал бессмертного в заточении, и направить поток его жизни в русло большой жизни. Это момент смертельной опасности![60]

В религии и мифах содержится немало образов, символизирующих момент такого прорыва. Всякий раз, когда человек осознанно встречается с божественной силой, помогающей, повелевающей или направляющей, мы можем рассматривать такую встречу как встречу эго с Самостью.

Встреча с божеством обычно происходит в пустынной местности или в изгнании, то есть в состоянии отчужденности. Спасаясь от правосудия, Моисей пас в пустыне овец своего тестя, когда Яхве воззвал к нему из горящего куста и объявил ему его жизненное предназначение (Исх. 3). Спасаясь от гнева Исава, Иаков вынужден был бежать из своего дома. В пустыне он видит во сне лестницу (илл. 14), достигающую неба, и заключает с Богом соглашение (Быт. 28:10–22).

^{Илл. 14. «Сон Иакова». Гравюра Гюстава Доре}

Этот образ использует в своем стихотворении «Царство Божие внутри вас» Фрэнсис Томпсон:

Издревле хранят свои места ангелы. Не шелохнется камень под их ногами, не дрогнет их крыло! Как много чудесного нет В ваших отрешенных лицах! Но если посетит тебя печаль утраты, Оплакать должен ты утрату, И между небом и божественным крестом Воссияет лестница Иакова[61].

В качестве примера также можно упомянуть библейского пророка Иону. Его первая встреча с Яхве произошла во время «нормальной жизни», но не нашла у Ионы признания, так как уровень инфляции эго все еще был слишком высок, чтобы признать авторитет Самости. И лишь после тщетных попыток спастись бегством, которые ввергли Иону в состояние крайнего отчаяния, во время пребывания в чреве кита, он смог принять сверхличную власть Яхве.

Когда женщина (или анима в психологии мужчины) встречается с Самостью, проявление Самости нередко изображается в виде небесной оплодотворяющей силы. Посаженная отцом в темницу, Даная зачала Персея от Зевса, явившегося в виде золотого дождя (илл. 15).

^{Илл. 15. «Даная». Тициан.}

^{Музей Прадо, Мадрид}

Благовещение Деве Марии обычно изображается в виде оплодотворяющих лучей, которые исходят от небес (илл. 16). В своей скульптуре «Экстаз святой Терезы» Бернини использует более психологический вариант этого образа (илл. 17) <…>^◊.

^{Илл. 16. «Благовещение». Сандро Боттичелли.}

^{Коллекция Роберта Лемана, Нью-Йорк}

^{Илл. 17. «Экстаз святой Терезы». Джованни Лоренцо Бернини.}

^{Музей фотографии Gabinetto Fotografico Nazionale, Рим}

Замечательный пример прорыва оси эго — Самость в сферу сознания содержится в описании обращения в веру Савла — будущего апостола Павла (Деян. 9:1–9) (илл. 18).

^{Илл. 18. Обращение святого Павла. Гравюра на дереве. 1515 г.}

Иона пытался спастись бегством от своего призвания — Савл пытался уйти от своего предназначения, преследуя будущих единомышленников, сопричастных его судьбе. Сама сила, с которой он преследовал христиан, свидетельствует о его причастности их делу, ибо, как говорит Юнг, «важно то, о чем говорит человек, а не то, с чем он соглашается или не соглашается»[62]. Вне сомнения, то, что человек страстно ненавидит, олицетворяет один из аспектов его судьбы.

3. Книга Иова

Книга Иова содержит замечательное по своей полноте описание встречи с Самостью. Иову Юнг посвятил свою работу «Ответ Иову»[63]. В этой книге он рассматривает историю Иова как поворотный пункт в коллективном развитии иудейско-христианского мифа, связанного с эволюцией образа Бога, или архетипа Самости. Встреча Иова с Яхве рассматривается как существенный переход в человеческом понимании природы Бога, переход, который, в свою очередь, потребовал от Бога ответа, приведя к его очеловечению и в конечном счете воплощению в Христе.

Историю Иова можно рассматривать с иной точки зрения, а именно как описание индивидуального опыта, при котором эго впервые осознанно встречается с Самостью. С этой позиции я и рассмотрю историю Иова.

Посвященный Иову текст представляет собой сложный документ, и поэтому мы не можем определить, опирается ли он на реальный опыт конкретного человека. Тем не менее существует высокая степень вероятности, что такой опыт имел место, и в дальнейшем мы будем рассматривать его как описание опыта активного воображения. Активное воображение представляет собой процесс, при котором воображение и создаваемые им образы воспринимаются как нечто отдельное от эго (как «ты» или «другой»)[64]. Эго способно устанавливать с ними отношения и вести диалог. То, что Книга Иова написана в форме диалога и является единственной в Ветхом Завете книгой, составленной по принципу диалога, свидетельствует в пользу предположения о том, что в ее основе лежит опыт активного воображения. Даже повторяемость диалога производит впечатление искренности и личного опыта. Непрестанное возвращение к одному и тому же пункту, который эго отказывается принять, есть типичное поведение персонификаций бессознательного, встречающихся в процессе активного воображения.

История начинается с соглашения между Богом и Сатаной подвергнуть испытанию Иова. Предстояло ответить на вопрос: возможно ли с помощью несчастий и превратностей судьбы заставить Иова проклясть Бога? Спор на небесах можно рассматривать как отображение сверхличных или архетипических факторов бессознательного, которые создают испытания для Иова и в конечном счете придают им смысл. Если бы несчастья, выпавшие на долю Иова, имели исключительно случайный характер, они были бы вероятностными, бессмысленными событиями, которые не соотносятся со сверхличным аспектом бытия. Знаменательно, что Иов никогда не рассматривает эту возможность. Весь текст опирается на допущение, что все исходит от Бога, то есть все события отражают сверхличную задачу и смысл.

Это допущение соответствует необходимой гипотезе, согласно которой для реализации активного воображения человек должен проявить самообладание. Если личностные настроения и аффекты, составляющие отправную точку для реализации активного воображения, считаются случайными или имеют исключительно внешние или физиологические причины, тогда нет оснований искать их психологическое значение. Узнать о существовании психологического значения можно только опытным путем. Сначала человек должен обладать хотя бы достаточной верой, чтобы захотеть рассматривать предположение о существовании психологического значения как гипотезу, подлежащую проверке.

Бог и Сатана составляют два аспекта одной реальности, то есть Самости, поскольку они действуют заодно. Сатана выполняет роль инициатора и динамического фактора в испытании Иова и поэтому олицетворяет стремление к индивидуации, которое должно разрушить психологическое статус-кво, чтобы выйти на новый уровень развития. Эту же роль выполнял змей для Адама и Евы в саду Эдемском. Как и ситуация в саду Эдемском, испытание Иова было задумано как искушение. Он должен подвергнуться искушению, чтобы проклясть Бога. В психологическом отношении это означает, что эго должно подвергнуться искушению впасть в инфляцию, возвыситься над промыслом Божьим, то есть отождествить себя с Самостью.

Почему все это необходимо? Очевидно, Иов все еще проявляет тенденцию к инфляции. Несмотря на безупречную репутацию (а может быть, благодаря ей), существует сомнение, отчетливо ли сознает он различие между собой и Богом, между эго и Самостью. Поэтому составляется план подвергнуть Иова испытаниям в огне страданий.

Испытания привели Иова к полному восприятию реальности Бога. Если прежние замыслы можно понять по их воздействиям, тогда можно утверждать, что замысел Божий состоял в том, чтобы заставить Иова осознать Его. Вне сомнения, Самость нуждается в сознательной реализации и в силу стремления к индивидуации должна подвергнуть эго искушению и испытанию, чтобы привести его к полному осознанию существования Самости.

Сначала Иов изображается как счастливый человек, обладающий большим имением и пользующийся уважением людей. Это положение соответствует чувству удовлетворения и «безопасности», которое испытывает эго в блаженном неведении относительно бессознательных допущений, составляющих основу непрочной «безопасности» эго. Неожиданно Иов лишается всего, что составляло для него ценность и опору, — семьи, всех своих владений и здоровья.

Несчастья, обрушившиеся на Иова, изображены на гравюре Уильяма Блейка (илл. 19). Над изображением Блейк поместил заголовок «Огонь Божий упал с неба» (Иов. 1:16). С психологической точки зрения картина изображает разрушение сознательного статус-кво под воздействием потока огненной энергии, нахлынувшей из бессознательного. Такое изображение свидетельствует о наступлении кризиса индивидуации, важного этапа психологического развития, требующего разрушения старых установок, чтобы освободить место для новых. Доминируют деструктивные или освобождающие воздействия, обычно имеет место сочетание тех и других.

^{Илл. 19. «Огонь Божий упал с неба». Из иллюстраций Уильяма Блейка к «Книге Иова».}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

В клинических материалах, опубликованных Юнгом, содержится изображение, в котором доминирует освобождающее воздействие (илл. 20)[65].

^{Илл. 20. Рисунок пациента. Из работы К. Г. Юнга «Архетипы и коллективное бессознательное».}

^{Издательство Princeton University Press}

На этом изображении, ознаменовавшем начало решающей стадии индивидуации, небесная молния раскалывает оболочку, отпуская заключенную в ней сферу, — рождается Самость. Карта Таро XVI (илл. 21) акцентирует деструктивный аспект.

^{Илл. 21. Аркан «Башня» из Марсельского Таро}

Когда эго достигает весьма высокого уровня инфляции, как это представлено башней, прорыв энергий из Самости может приобрести угрожающие масштабы. Проявление Самости знаменует наступление Страшного суда (илл. 22). Уцелеет только то, что имеет здравый смысл и опирается на реальность.

^{Илл. 22. «Снятие пятой и шестой печатей, дождь из небесных звезд». А. Дюрер. Из серии иллюстраций к «Откровению Иоанна Богослова».}

^{Издательство Dover Publications, Нью-Йорк}

Потеряв все, что он высоко ценил, Иов погружается в тяжелое состояние отчужденности, подобное состоянию Толстого, о котором мы уже упоминали. Для того чтобы признать Самость высшей ценностью, необходимо разрушить привязанности к ценностям менее значимым. Очевидно, что смысл жизни Иова был связан с семьей, собственностью и здоровьем. Лишенный этих ценностей, Иов испытал отчаяние и погрузился в «темную ночь души»[66].

Погибни день, в который я родился. <…> Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева? <…> На что дан страдальцу свет и жизнь огорченным душою? На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком?[67]

В этих словах Иов дает волю самоубийственному отчаянию и крайней отчужденности от жизни и ее смысла. Повторяющиеся вопросы «Почему?», «Для чего?», «За что?» свидетельствуют о том, что Иов отчаянно ищет смысл. Если рассматривать Книгу Иова как личностный документ, тогда утрата и обретение смысла составляют его основную тему.

В состояниях депрессии и отчаяния в сферу бессознательного уходит значительная часть либидо[68], которое в нормальных условиях обеспечивает сознательную заинтересованность и жизнеспособность. Уход либидо активизирует бессознательное, расширяя диапазон образов в снах и фантазиях.

Можно предположить, что подобное произошло и с Иовом. Бессознательное предстает перед Иовом в виде друзей и советников, которые разговаривают с ним в активном воображении.

Эти фигуры сталкивают Иова с иной точкой зрения и постепенно приближают его к встрече с нуминозным, то есть с самим Яхве. В частности, о том, что речи советников Иова являются подлинным активным воображением, свидетельствует наличие в них контаминированных сочетаний нескольких элементов. Отчасти эти речи являются развитием традиционного религиозного мировоззрения, которое Иов отбросил, а отчасти — подлинным автономным выражением глубинных слоев бессознательного. Такая разновидность контаминированного сочетания различных элементов часто встречается в активном воображении. Поэтому, чтобы процесс был продуктивным, необходимо активное участие сознания, которое ведет к реальному диалогу, а не просто к пассивному принятию того, что говорит бессознательное.

Например, в первой речи Елифаз говорит Иову:

Вот, ты наставлял многих и опустившиеся руки поддерживал, Падающего восставляли слова твои, и гнущиеся колени ты укреплял. А теперь дошло до тебя, и ты изнемог; коснулось тебя, и ты упал духом[69].

Эти слова можно рассматривать как самокритичную речь Иова. Он осознает, как легко было давать совет и оказывать помощь другим, но теперь он не способен воспользоваться собственным советом. Такая самокритика могла лишь еще больше ввергать его в депрессию и причинять ему еще больше страданий. Далее Елифаз повторяет поверхностные утешения и обычные фразы, которыми, вероятно, Иов пользовался для утешения других страждущих:

Богобоязненность твоя не должна ли быть твоею надеждою и непорочность путей твоих — упованием твоим? Вспомни же, погибал ли кто невинный и где праведные были искореняемы?[70]

Эти мысли поверхностны, нереалистичны и бесполезны. На фоне тягостной реальности жизни, довлеющей над Иовом, они воспринимаются как дуновение ветерка в темноте. Быть может, хотя бы для временного разрешения ситуации достаточно выразить поверхностное пожелание, ибо Елифаз тотчас переходит к ряду более глубоких ассоциаций. Елифаз рассказывает Иову нуминозный сон. Если рассматривать весь диалог как продукт активного воображения Иова, тогда этот сон приснился Иову или в этом диалоге ему напоминают об этом сне:

И вот, ко мне тайно принеслось слово, и ухо мое приняло нечто от него. Среди размышлений о ночных видениях, когда сон находит на людей, объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои. И дух прошел надо мною; дыбом стали волосы на мне. Он стал, — но я не распознал вида его,— только облик был пред глазами моими; тихое веяние, — и я слышу голос: человек праведнее ли Бога? и муж чище ли Творца своего?[71]

Далее Иов упоминает о снах, которые страшат его:

Когда подумаю: утешит меня постель моя, унесет горесть мою ложе мое, ты страшишь меня снами и видениями пугаешь меня…[72]

Блейк создал замечательную иллюстрацию к снам Иова (илл. 23). На этой картине змей обвивает Яхве, вероятно олицетворяя свою сатанинскую сторону. Он указывает на ад, разверзшийся под Иовом и угрожающий поглотить его в пламени. В аду находятся зловещие, судорожно цепляющиеся за что-то фигуры. Глубины бессознательного разверзлись, и перед Иовом предстала первозданная сила природы. Очевидно, что с этой силой столь же бесполезно дискутировать, как и с тигром, случайно повстречавшимся путнику. Но Иов ничему не научился из своих снов, он должен получить более убедительный урок.

^{Илл. 23. «Страшные сны Иова». Уильям Блейк.}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

Иов верит в свою невиновность и праведность и поэтому не осознает свою тень. Чтобы компенсировать односторонность сознательной установки Иова по отношению к чистоте и праведности, его собеседники постоянно говорят о злобе и пороке. Иов смутно сознает, что его переживания заставляют чувствовать себя отвратительным и грязным. В один из таких моментов он восклицает:

Разве я море или морское чудовище, что Ты поставил надо мною стражу?[73]

И далее:

Хотя бы я омылся и снежною водою и совершенно очистил руки мои, то и тогда Ты погрузишь меня в грязь и возгнушаются мною одежды мои[74].

В одном месте он все-таки признает прошлые грехи:

Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь и не сухую ли соломинку преследуешь? Ибо Ты пишешь на меня горькое и вменяешь мне грехи юности моей…[75]

Иов не говорит, какие грехи он совершил в юности своей, и теперь, очевидно, не считает себя ответственным за них. Прошлые грехи представляют собой вытесненные содержания, которые Иов не хочет осознавать, поскольку они противоречат его представлению о своей праведности. Уверенность Иова в ней ясно обнаруживается в главах 29 и 30:

…О, если бы я был, как в прежние месяцы… когда я выходил к воротам города и на площади ставил седалище свое, — юноши, увидев меня, прятались, а старцы вставали и стояли; князья удерживались от речи и персты полагали на уста свои; голос знатных умолкал, и язык их прилипал к гортани их. <…> Внимали мне, и ожидали, и безмолвствовали при совете моем. <…> Ждали меня, как дождя, и, как дождю позднему, открывали уста свои. Бывало, улыбнусь им — они не верят; и света лица моего они не помрачали. Я назначал пути им и сидел во главе и жил как царь в кругу воинов, как утешитель плачущих. <…> А ныне смеются надо мною младшие меня летами, те, которых отцов я не согласился бы поместить с псами стад моих[76].

Пренебрежительное отношение Иова к тем, кто стоит на более «низком» уровне, вероятно, относится к числу «грехов юности его» и указывает на наличие инфляции эго, которое проецирует на других слабую, теневую сторону. Процесс индивидуации требует, чтобы он осознанно принял и ассимилировал свою теневую, низшую сторону.

В целом испытания, выпавшие на долю Иова, привели его к переживанию смерти и возрождения. Тем не менее посреди стенаний он остается единожды рожденным человеком. В следующем фрагменте он обнаруживает свое невежество относительно состояния дважды рожденного:

Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут: если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли, но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное.

А человек умирает и распадается; отошел, и где он? Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего[77].

В дальнейшем диалоге между Иовом и его собеседниками выражаются как глубокие истины, так и традиционные, банальные мнения. Вообще говоря, Иову рекомендуют возвратиться к традиционным, ортодоксальным взглядам. Ему говорят, что он должен смиренно принимать кару Божью, не вопрошая и не стараясь понять ее. Иными словами, ему советуют принести в жертву свой интеллект, вести себя так, словно он менее сознателен, чем есть в действительности.

Но такое поведение было бы регрессией, которую он вполне обоснованно отвергает. Вместо этого он протестует против Бога, говоря: «Если Ты добрый и любящий отец, отчего Ты не ведешь себя подобающим образом?» Вне сомнения, вступая дерзновенно в спор с Богом, Иов действует в состоянии инфляции, но из контекста ясно, что это отражает необходимую, контролируемую инфляцию. Такая инфляция нужна для встречи с Богом. Инфляция была бы фатальной, если бы Иов по совету жены своей проклял Бога и умер. Но Иов избегает обеих крайностей. Он не приносит в жертву достигнутый уровень сознательности, но и не проклинает Бога. Он упорствует в своем вопрошании о смысле собственных испытаний, пока не узнает, за что он наказан.

Разумеется, мышление Иова в категориях наказания свидетельствует о том, что он относится к Богу незрело с точки зрения детско-родительских отношений. Это одна из установок, от которых его освобождает встреча с божеством. Но самым существенным представляется упорное стремление Иова постичь смысл своего опыта. Он смело бросает вызов Богу, говоря:

…Удали от меня руку Твою, и ужас Твой да не потрясает меня. Тогда зови, и я буду отвечать, или буду говорить я, а Ты отвечай мне[78].

В главе 32 наступает перемена. Три собеседника Иова закончили свои речи, и теперь мы знакомимся с четвертым, ранее не упоминавшимся человеком по имени Елиуй. Он утверждает, что воздерживался от участия в беседе, потому что молод годами. Здесь затрагиваются темы 3 и 4, на которые обращает внимание Юнг. Если Елиуя рассматривать как четвертую, ранее отсутствовавшую функцию, тогда происходит объединение в целостную систему всех психических функций Иова. Это толкование соответствует характеру речи Елиуя, которая, во многом предвещая появление Яхве, отражает многие из тех идей, которые Яхве выразил с большей силой. Особое внимание следует обратить на замечания, высказанные Елиуем по поводу снов:

…Во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей, во время дремоты на ложе. Тогда Он открывает у человека ухо и запечатлевает Свое наставление, чтобы отвести человека от какого-либо предприятия и удалить от него гордость, чтобы отвести душу его от пропасти и жизнь его от поражения мечом[79].

Это упоминание о снах и их предназначении характеризуется поразительной психологической точностью. Оно также свидетельствует в пользу предположения, что Книга Иова содержит сообщение о реальном опыте человека. Очевидно, с помощью снов бессознательное Иова тщетно пытается исправить его сознательную установку. Таким образом, сны можно рассматривать как предвосхищение сознательной встречи Иова с Яхве. Поразительно, что этот древний текст содержит описание компенсаторной функции сновидений, существование которой недавно доказал Юнг[80].

После речи Елиуя является сам Яхве. Нуминозная, сверхличностная Самость возникает из бури (илл. 24). Яхве произносит великолепную речь, которая, должно быть, стала результатом огромных сознательных усилий в попытке усвоить ту сырую нуминозность, несомненно сопровождавшую изначальный опыт. Ответ Яхве содержит обзор атрибутов божества и великолепное описание различия между Богом и человеком, то есть между Самостью и эго.

^{Илл. 24. «Господь отвечал Иову из бури». Уильям Блейк.}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее или кто положил краеугольный камень ее при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?[81]

Эго не создало психику и ничего не знает о тех глубинных основах, на которых строится его (эго) существование:

Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли?[82]

Эго получает напоминание о том, что оно ничего не знает о психике во всей ее полноте. Часть не может превзойти целое:

Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль? Можешь ли выводить созвездия в свое время и вести Ас с ее детьми? Знаешь ли ты уставы неба, можешь ли установить господство его на земле?[83]

Здесь эго противопоставляется величине и силе архетипов, определяющих психическое существование.

Яхве обращается к царству животных и перечисляет сверхъестественные способности чудовищ, особенно самых ужасных:

Вот бегемот, которого я создал, как и тебя…[84] Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкою схватить за язык его?[85]

Теперь перед Иовом предстают ужасная сторона Бога и глубины его собственной психики, в которой обитают всепожирающие чудовища, далекие от человеческих ценностей. Этот аспект явления Бога человеку изобразил Блейк на своей картине (илл. 25).

^{Илл. 25. «Господь показывает Иову глубины (Бегемота и Левиафана)». Уильям Блейк.}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

Бегемот и Левиафан олицетворяют изначальную сущность бытия. Бог раскрывает свою теневую сторону, и, поскольку человек причастен к Богу как к основе своего бытия, он должен разделять и Его тьму. Самоуверенность эго получает смертельный удар.

После самооткровения Яхве Иов претерпевает мощное изменение. Произошло покаяние, или метанойя:

Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле[86].

Иов получил ответы на свои вопросы, но не рациональным путем, а через живой опыт. Он нашел то, что искал, — смысл своего страдания. Это есть не что иное, как осознанное претворение автономной, архетипической психики, причем это претворение могло состояться только через переживание испытаний. Книга Иова содержит описание процесса божественной инициации, проверки испытанием, которая, в случае успеха, приводит к новому состоянию бытия. Эта проверка имеет сходство со всеми ритуалами инициации, предназначенными для перехода из одного состояния сознания в другое.

Виновником испытаний, выпавших на долю Иова, является Яхве, действовавший через своего динамического посредника Сатану. Ривка Шерф Клюгер[87] дает убедительное описание психологической роли Сатаны в истории Иова:

«Он (Сатана) проявляется здесь в полном блеске как метафизический враг мирной жизни и уюта. Он осуществляет вмешательство, нарушая естественный ход жизни и препятствуя ему. Он становится на пути человека, подобно тому как посланник Яхве становится на пути Валаама[88]. Однако если в истории Валаама речь идет о столкновении воль и слепом повиновении, то есть о первом осознании необходимости выполнять волю Божью, а не свою, то в случае Иова речь идет о сознательном подчинении воли Божьей в результате внутреннего прозрения. Здесь Сатана действительно является Люцифером, носителем света. Он несет человеку знание Бога, но через страдания. Сатана воплощает страдания этого мира, и только они приводят человека к внутреннему, «иному» миру[89].

Это описание Сатаны необходимо признать психологически точным. Оно сближает Сатану с фигурой Премудрости. В Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, приводится следующее описание женской персонификации Премудрости:

Премудрость возвышает сынов своих и поддерживает ищущих ее: любящий ее любит жизнь, и ищущие ее с раннего утра исполнятся радости, <…> сначала она пойдет с ним путями извилистыми, наведет на него страх и боязнь и будет мучить его своим водительством, доколе не уверится в душе его и не искусит его своими уставами; но потом она выйдет к нему на прямом пути, и обрадует его, и откроет ему тайны свои[90].

Согласно этому фрагменту, Премудрость подвергает своих сынов испытаниям, подобно тому как Яхве подвергал Иова испытаниям при содействии Сатаны. Любимцы Бога подвергаются самым суровым испытаниям, и причина здесь — способность человека к индивидуации. По этому поводу Джон Донн делает следующее замечание:

…самые тяжелые испытания выпадают на долю лучших людей. Как только я слышу, что Бог говорит о том, что нашел человека справедливого, богобоязненного и удаляющегося от зла, из следующих строк я узнаю, что Бог дал поручение Сатане навести савеян и халдеев на дом его и слуг его, обрушить огонь и бурю на детей его и тяжелые болезни на него самого. Как только я слышу, как Бог говорит, что нашел человека, который ему по сердцу, я вижу, что его сыновья похищают дочерей его, убивают друг друга, восстают на отца и оставляют его без средств к пропитанию. Как только я слышу, что Бог свидетельствует о Христе при крещении: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный», я тотчас узнаю, что Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола. Услышав, что при его Преображении Бог подтверждает свидетельство («Сей есть Сын Мой Возлюбленный»), тут же узнаю, что Сын Его Возлюбленный был покинут, отвергнут, отдан в руки книжников, фарисеев, мытарей, слуг Ирода, священников, солдат, судей, свидетелей и палачей, и тот, кто был назван Возлюбленным Сыном Бога, участником славы небесной при Его Преображении в этом мире, теперь стал средоточием всех грехов мира не как Сын Божий, а как простой человек, и даже не как человек, а как презренный червь[91].

Хотя это испытание (или искушение) и может привести к мудрости, оно таит в себе опасность, и поэтому в молитве Господней содержится просьба избавить нас от него: «…и не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого»[92].

По мнению Юнга, Иов освободился от своего отчаяния благодаря процессу расширения сознания со стороны божества. По этому поводу Клюгер приводит следующее замечание Юнга:

В своей великой последней речи Бог открывается Иову во всей своей страшной сущности, словно говоря: «Взгляни, каков Я есть. Вот поэтому-то Я так обращался с тобой». Через страдания, которым он подверг Иова, Бог пришел к самопознанию и как бы дал возможность Иову познать Его устрашающий облик. И именно это искупает Иова-человека. Здесь действительно находится решение загадки Иова, то есть истинное оправдание его судьбы. Без этой подоплеки проблема Иова осталась бы нерешенной, если учесть всю ее жестокость и несправедливость. Вне сомнения, Иов выступает здесь в роли жертвы. Но он одновременно является носителем божественной судьбы, что придает смысл его страданиям и освобождению его души[93].

Рудольф Отто первым дал ясную формулировку переживанию нуминозного. В качестве примера нуминозного переживания он использовал встречу Иова с Яхве. Я привожу цитату из его работы, поскольку она позволяет составить ясное представление о его понимании нуминозной тайны.

Но тут берет слово сам Элохим, чтобы самому вести свою защиту. И выступает так, что Иов должен признать свое поражение; при этом превозмогает его не просто вынуждающая его умолкнуть сила, но правота. И он говорит: «Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле». Это — свидетельство внутренней изобличенности, а не бессильной надломленности и самоотречения перед лицом превосходящего внешнего могущества. Оно никак не сводится к тому, что однажды выразил апостол Павел: «Изделие скажет ли сделавшему его: “Зачем ты меня так сделал?” Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим. 9:20–21). Мы неверно поймем это место из книги Иова при подобном толковании. Эта глава (Иов. 38) говорит не об отказе или о невозможности оправдания Бога, но именно об основательности такого оправдания Иовом — лучшем, чем у его друзей. Оно способно превозмочь самого Иова, причем не только превозмочь, но и принести покой в истерзанную сомнениями душу. Ибо в пережитом Иовом откровении Элохима лежит также внутреннее упокоение его душевных мук, их умиротворение. Для решения поставленной в книге Иова проблемы этого удовлетворения достаточно — без возвращенных Иову потерь, описанных в главе 42-й, каковые представляют собой лишь некое возмещение убытков. Но о каком моменте идет речь и в оправдании Бога, и в примирении Иова?[94]

Вкратце остановившись на результатах великих деяний Яхве (Левиафан, бегемот и прочие), Отто затем говорит следующее:

Для целеполагающей божественной «мудрости» обе эти твари были бы далеко не лучшими примерами. Но, как и все предшествующие, они являются превосходно подобранными примерами stupenda, чуть ли не демонического, непостижимого, загадочного в своей творческой мощи с ее неисчерпаемостью, с насмехающимся над всеми понятиями «совершенно иным», каковое тем не менее выражает душу во всей ее очарованности и наполняет ее полнейшей признательностью. Смыслом всего отрывка оказывается выражение mirum, причем и как fascinans, и как augustum. Ибо одно лишь mysterium было бы просто вышеуказанной непостижимостью; оно замкнуло бы Иову уста, но внутренне его не потрясло. Скорее речь идет о невыразимой положительной ценности. При этом ощутима как объективная, так и субъективная ценность непостижимого: как admirandum и adorandum, так и fascinans. Эта ценность не равнозначна рассудочному поиску цели или смысла человеком. Таинственность ее сохраняется. Но стоит ее почувствовать, и Элохим оправдан, а душа Иова умиротворена[95].

Драма Иова касается лично каждого. Она непосредственно связана с почти всеобщим вопросом: «Почему это должно было случиться со мной?» У каждого из нас имеется затаенная обида на судьбу и реальность, и это есть признак инфляции. Такая обида принимает различные формы: «Если бы у меня было более счастливое детство», «Если бы я был в браке», «Если бы я не был в браке», «Если бы у меня был муж (жена) получше» и т. д. Все эти «если бы» позволяют человеку освободиться от необходимости установить продуктивные отношения с реальностью. Они являются симптомами инфляции, которая не допускает существования более великой реальности, чем личные желания. Иов спросил, почему с ним случилось несчастье. Ответ, который следует из Книги Иова, — для того, чтобы он мог увидеть Бога.

Блейк, рисуя раскаявшегося и возрожденного Иова, запечатлел важнейшую черту индивидуализированного эго (илл. 26). Здесь изображено жертвоприношение. В результате опыта взаимодействия со сверхличным центром психики эго признает свое подчиненное положение и готово работать на благо целостности, не предъявляя личных требований. Иов стал индивидуированным эго.

^{Илл. 26. «Жертвоприношение Иова». Уильям Блейк.}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

4. Индивидуированное эго

Индивидуация представляет собой процесс, а не достигнутую цель. Для обеспечения психологического развития каждый новый уровень интеграции дальше должен трансформироваться. Тем не менее мы располагаем некоторыми указаниями, что может произойти в результате сознательной встречи эго с Самостью.

Вообще говоря, стремление к индивидуации способствует возникновению состояния, в котором эго устанавливает отношения с Самостью, не отождествляя себя с ней. Это состояние обеспечивает возможность непрерывного диалога между сознательным эго и бессознательным, а также между внешним и внутренним опытом. По мере достижения индивидуации исцеляется двойное расщепление: 1) расщепление между сознательным и бессознательным, которое начало формироваться при рождении сознания; 2) расщепление между субъектом и объектом. Дихотомия между внешней и внутренней реальностью замещается ощущением единой реальности[96].

Дело выглядит так, словно теперь, на сознательном уровне, можно восстановить изначальную бессознательную цельность и единство с жизнью, в которых мы начали свое существование и с которыми вынуждены были расстаться. Идеи и образы, отражающие инфантилизм на одной стадии психического развития, олицетворяют мудрость на другой стадии. Образы и атрибуты Самости теперь воспринимаются как отдельные от эго и стоящие на более высоком уровне, чем эго.

Этот опыт вызывает у человека осознание, что он не является хозяином в собственном доме. Он понимает, что существует автономная внутренняя направленность, отделенная от эго и нередко антагонистичная ему. Такое осознание иногда приносит облегчение, а иногда вызывает тягостное ощущение. Человек неожиданно может почувствовать себя в роли святого Христофора (илл. 27).

^{Илл. 27. Святой Христофор несет Христа (в виде сферы). Холст, масло. Мастер из Месскирха (?).}

^{Базельский художественный музей, Базель}

Некоторые виды снов, в которых сновидец видит события парадоксальные или чудесные, нередко предвещают осознание присутствия чего-то живого в одном пространстве с человеком. Такие сны обнаруживают сверхличную сферу переживаний, чуждых и незнакомых для сознания.

Приведем пример такого сновидения. Этот сон приснился пациентке, представляющей тип ученого с весьма рациональным складом ума.

У мужчины (ее знакомого ученого) случился сердечный приступ. Он взял растение под названием пушица и прижал к своей груди. Сердечный приступ тотчас прошел. Затем он обернулся к сновидице и сказал: «Коллеги будут смеяться надо мной за такой способ лечения, но он мне помогает, а мои дети слишком малы, чтобы остаться без отца».

За этим сном некоторое время спустя последовало необычное переживание синхроничности[97], которое произвело неизгладимое впечатление на сновидицу и оставило отпечаток на ее рационально-механистическом мировоззрении. Дело выглядит так, словно растение устраняет симптомы сердечного приступа и восстанавливает нормальную работу сердца, подобно сверхпорядку в ранее упомянутом сновидении.

Растение символизирует вегетативное состояние жизни, оно аналогично вегетативной нервной системе. На психологическом уровне оно представляет способ проживания жизни, первичное вегетативное состояние, которое способно вмещать деструктивные излишки энергии, скапливающиеся в сознательной личности. Этот процесс воспринимается сознательной психикой как нечто чудесное, выходящее за пределы категорий сознательного понимания.

Иллюстрацией этому может служить сон, который приснился мужчине в возрасте около сорока лет. У него было очень тяжелое детство с родителями-алкоголиками, и поэтому для хоть какого-то функционирования семьи пациент должен был раньше времени взять на себя обязанности и установки взрослых, в связи с чем он превратился в крайне рационального человека, способного ответственно выполнять свои обязанности. Но затем он начал терять ориентиры. Ему не нравилась его работа, но он не знал, что ему нужно. Постепенно все, чем он занимался, утратило смысл. С ним было очень трудно работать в терапии, поскольку он не мог выйти за пределы рационального обсуждения. Затем ему приснился следующий сон.

Он познакомился со странной, необычной женщиной, о которой, как ему казалось, ему доводилось прежде что-то слышать. Она была сторонницей гомеопатической медицины. Немного поговорив с ней, он воскликнул: «Как вы можете верить в такие вещи, как гомеопатия? Лучше всего полагаться на новейшие рекомендации научной медицины. Гомеопатия — это всего лишь пережиток прикладной магии». В ответ женщина загадочно улыбнулась и сказала: «Совершенно верно». Эти слова привели сновидца в изумление, и он проснулся.

В своих ассоциациях по поводу этого сна пациент сообщил, что он ничего не знал о гомеопатии, кроме того, что в ней использовался принцип подобия. Я напомнил пациенту об описании гомеопатической магии в «Золотой ветви» Фрэзера, и тогда он стал размышлять о моем методе интерпретации сновидений — методе амплификации[98], в котором используются сходные образы из мифологии для разъяснения сновидений. Женщина не вызвала у него никаких ассоциаций. Очевидно, она олицетворяла аниму, обладающую тайным знанием бессознательного и выполняющую роль мостика между эго и коллективным бессознательным.

Сновидение указывает на активацию бессознательного и знакомит сновидца с целым спектром новых переживаний, сходных с прикладной магией. В соответствии с этим спектром переживаний аналогии воспринимаются как реальности.

В этом заключена суть метода ассоциативного мышления, при котором деятельность бессознательного опирается на символические аналогии. Наш метод интерпретации сновидений основан на принципе амплификации с помощью аналогий. Было бы неправильным применять такой примитивный подход к внешней реальности, поскольку он привел бы нас к использованию магических приемов и различных предрассудков. Но это именно тот подход, который позволяет работать с бессознательным и устанавливать связь с архетипической психикой.

Современный человек испытывает огромную потребность в восстановлении значимой связи с примитивным уровнем психики. Это вовсе не предполагает навязчивого выражения бессознательных примитивных аффектов, что является симптомом диссоциации. Напротив, здесь речь идет о примитивном способе восприятия, при котором жизнь рассматривается как органичное целое. В сновидениях образ животного, первобытного человека или ребенка обычно отражает на символическом уровне источник помощи и исцеления. В сказках именно животное нередко показывает герою выход из трудного положения. Образы первобытного человека и ребенка выполняют целительную функцию, поскольку они символизируют наше неотъемлемое право на целостность, изначальное состояние, при котором мы находимся в гармонии с природой и ее сверхличными энергиями, направляющими и поддерживающими нас. С помощью ребенка или первобытной личности, заключенных в нашей душе, мы устанавливаем связь с Самостью и исцеляемся от отчужденности.

Для установления сознательной (а не бессознательной и не инфляционной) связи с психикой ребенка и первобытной личности мы должны научиться включать примитивные категории переживания в наше мировоззрение, не отвергая и не нарушая наши сознательные, научные представления о времени, пространстве и причинности. Мы должны научиться использовать примитивные способы переживания психологически, по отношению к внутреннему миру, а не физически, по отношению к миру внешнему. Занимать позицию примитивной личности по отношению к внешнему миру — значит быть суеверным. Но занимать позицию примитивной личности к внутреннему миру психики — значит быть мудрым.

Юнг достиг установки такой утонченной примитивности и простоты, что его мудрость производила неизгладимое впечатление на всех, кто был с ним знаком. За несколько дней до смерти Юнга журналист задал ему вопрос, как он представляет Бога. Юнг дал ему следующий ответ: «До настоящего времени Бог был для меня словом, с помощью которого я обозначал все те явления, которые неистово и безрассудно вставали на моем сознательном пути, все то, что нарушало мои субъективные взгляды, планы и намерения, изменяя течение моей жизни к лучшему или худшему»[99].

В сущности, Юнг выразил здесь примитивную точку зрения, которая, однако, характеризуется сознательностью и утонченностью. Юнг называет Богом то, что большинство людей называют случаем или случайностью. Он, несомненно, переживает случайные события как значимые, а не бессмысленные. Именно так воспринимает жизнь примитивный человек. Для примитивного человека все наполнено психическим смыслом и незримо связано со сверхличными силами. И ребенок, и примитивный человек живут в мире, неотделимом от них самих. Они пребывают в гармонии с космосом.

Чем больше человек стремится устанавливать сознательную связь с глубинами психики, тем больше он приближается к психологической установке, сформулированной Юнгом, а именно: все превратности внешней и внутренней жизни имеют смысл и являются выражениями сверхличных структур и сил. Случайность, как категория опыта, является симптомом отчужденной жизни. Как для ребенка и примитивного человека случайности не существует, так не существует ее и для того, кто установил связь с Самостью. Быть может, в этом и заключается смысл слов Христа: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[100].

Ральф Эмерсон выразил ту же самую мысль — что в основе всех случайностей лежит закон — так:

Тайна мира заключается в связи между человеком и событием… душа заключает в себе событие, выпавшее на ее долю… событие несет на себе отпечаток вашей формы. <…> События произрастают на том же стебле, что и люди. <…> Каждое живое существо порождает из себя свое состояние и сферу, подобно тому как слизняк выделяет из себя свой слизистый домик на листе грушевого дерева. <…> Человек видит, как его характер проявляется в событиях, которые, казалось бы, не только встречаются ему на пути, но они исходят из него и сопровождают его. <…> Не бывает случайных обстоятельств. Всей жизнью правит закон[101].

На ранних этапах психологического развития Бог скрывается в самом искусном укрытии — в идентификации с человеком, то есть с его собственным эго. Идея скрытого Бога соответствует гностическому мифу о Софии, персонификации Премудрости Божьей. При творении мира София, божественная мудрость, низошла в материю. В процессе нисхождения она потерялась и оказалась в плену материи, превратившись таким образом в сокрытого Бога, который нуждается в освобождении и спасении. Это представление о заточении в материю божественного духа, о его сокрытии во мраке сознания отражает Самость, скрытую в отождествлении с эго. Материя, скрывающая Софию, символизирует конкретную, временную, земную реальность индивидуального эго. Если Бог находится в плену материи, то есть в незрелой личности, тогда задача психологического развития состоит в спасении Бога с помощью человеческого сознания.

Спасение Бога составляет одну из основных идей алхимии. Алхимическая деятельность направлена на спасение, весь процесс превращения направлен на освобождение и спасение высшей ценности из оков грубой материи.

Грубая материя была первичной материей (prima materia), веществом, с которым начинал работать человек и которое соответствовало инфляционным, незрелым состояниям его психики. Это вещество необходимо было превратить в философский камень, божественную субстанцию. Прима материя — это тождественность наших эго и Самости, остаточное явление изначальной инфляции. Подвергнуть этот материал алхимическому воздействию — значит приложить сознательные усилия и внимание к задаче очищения и разделения этой сложной смеси, чтобы освободить Самость или архетипическую психику от загрязнения эго.

Существует различие между традиционной христианской установкой, которая заключает в себе идею пассивного спасения человека через веру в Христа, и алхимической установкой, которая предполагает активную деятельность человека по спасению Бога. По этому поводу Юнг пишет следующее:

…[при христианской установке] человек приписывает себе потребность в спасении и предоставляет независимой божественной фигуре возможность осуществлять спасение. <…> [При алхимической установке] человек берет на себя обязанность по выполнению спасительного opus, а состояние страдания и вытекающую из него необходимость спасения приписывает anima mundi (душе мира), заключенной в материи.

Далее Юнг отмечает:

…алхимический опус предполагает деятельность человека, направленную на спасение божественной души мира, которая дремлет в материи, ожидая спасения. Христианин пожинает плоды благодати благодаря деяниям Христа, тогда как алхимик своими усилиями создает для себя панацею жизни (цитата немного изменена автором).

Современный человек во многом должен поступать так, как поступал алхимик. Если он не рассчитывает на пассивное спасение с помощью созерцания священных образов, тогда должен полагаться на активную работу над своей prima materia, над бессознательным, в надежде освободить и довести до сознания надличностную природу самой психики. Это и есть центральная идея: психологическое развитие составляет на всех своих этапах спасительный процесс. Его цель состоит в спасении Самости, скрытой в бессознательном отождествлении с эго, с помощью сознательной работы.

Повторяющийся круговорот инфляции и отчуждения замещается сознательным процессом индивидуации, когда осознается существование оси эго — Самость. После того как становится доступным переживание реальности сверхличного центра, диалектический процесс между эго и Самостью способен в определенной мере заменить прежние колебания между инфляцией и отчуждением. Но диалог индивидуации не может состояться до тех пор, пока эго считает, что все, существующее в психике, было им (эго) создано. По поводу этой ошибочной установки Юнг говорит следующее:

…все современные люди ощущают свое одиночество в мире психического, поскольку в психике, по их мнению, нет ничего, что бы не было ими создано. Это является наилучшим доказательством нашего божественного всемогущества, которое проистекает из нашей веры в то, что мы придумали все психическое, то есть в психике ничего не возникло бы, если бы мы ничего не создали в ней, ибо это и есть наша основная идея и исключительное допущение. В таком случае человек ощущает абсолютное одиночество в сфере своей психики, подобно творцу перед творением[102].

Для современного человека сознательная встреча с независимой архетипической психикой равнозначна открытию Бога. После такого переживания он перестает чувствовать себя одиноким в своей психике, и тогда изменяется все его мировоззрение. Он в значительной мере освобождается от проекций Самости на мирские цели и объекты. Он освобождается от тенденции отождествлять себя с той или иной политической группой, которая могла бы привести его к переживанию конфликта противоположностей во внешнем мире. Такой человек сознательно берет на себя обязательства находиться в процессе индивидуации.

В «Книге Перемен» («И Цзин») приводится описание результатов, достигнутых человеком в процессе индивидуации:

…в природе священная значимость усматривается в том, что естественные явления в равной мере подчиняются закону. Созерцание божественного промысла, составляющего основу движений мироздания, дает человеку, призванному влиять на судьбу других людей, средства для осуществления аналогичных воздействий. Для этого требуется сила внутреннего сосредоточения, которую религиозное созерцание развивает в великих людях, сильных в вере. Оно позволяет им постигать таинственные, божественные законы жизни. Благодаря глубочайшему внутреннему сосредоточению они выражают эти законы в своей личности. Таким образом, от них исходит скрытая духовная сила, влияющая на других и подчиняющая их себе без осознания того, как это происходит[103].

В широком смысле этого слова индивидуация означает внутреннее стремление жизни к осознанной самореализации. В процессе своего распаковывания сверхличная энергия жизни использует человеческое сознание (самостоятельный продукт своей деятельности) в качестве орудия для самореализации. Знакомство с этим процессом позволяет по-новому взглянуть на превратности человеческой жизни и осознать: «Хотя Божьи жернова мелют медленно, это будет очень тонкий помол».

В современную эпоху широко распространенное ощущение бессмысленности составляет один из симптомов отчуждения. Многие пациенты обращаются за психотерапевтической помощью не по поводу ясно выраженного расстройства, а потому, что чувствуют, что жизнь не имеет смысла. Внимательный психотерапевт непременно обратит внимание на то, что эти люди испытывают на себе разрушающие последствия не только неудовлетворительного детского опыта, но и переворота, вызванного значительными изменениями в культуре. По-видимому, мы проходим период коллективной психологической переориентации, сопоставимый по масштабу с периодом возникновения христианства на руинах римской империи.

Упадок традиционной религии сопровождается увеличением числа свидетельств об общей психической дезориентации. Мы утратили ориентиры. Наше отношение к жизни стало неоднозначным. Христианство представляет собой систему великих символов, которая, по-видимому, утратила способность определять все обязанности людей или удовлетворять их высшие потребности. Это привело к повсеместному распространению ощущения бессмысленности и отчуждения от жизни. Еще неизвестно, появится ли новый коллективный религиозный символ. А тем временем те, кто осознает эту проблему, вынуждены вести собственный поиск смысла. Для них индивидуация превращается в образ жизни.

Я употребляю здесь слово «смысл» в специальном значении. Вообще говоря, можно выделить два различных варианта использования этого слова. Чаще всего оно относится к абстрактному, объективному знанию, которое передается с помощью знака или изображения. Так, например, слово «лошадь» обозначает определенный вид четвероногих животных, красный свет светофора означает остановку. Это абстрактный, объективный смысл, который передается с помощью знаков. В то же время существует и другой вид смысла, а именно субъективный, живой смысл, который относится не к абстрактному знанию, а к психологическому состоянию, способному утверждать жизнь. Именно этот смысл мы используем, когда описываем глубоко волнующее переживание как нечто значимое. Такое переживание не несет абстрактный смысл, по крайней мере не в первую очередь. Напротив, оно передает живой смысл, который имеет аффективную окраску и органично связывает нас с жизнью в целом.

Сновидения, мифы и произведения искусства способны передавать это значение субъективного, живого смысла, который совершенно отличается от объективного, абстрактного смысла. Неразличение этих двух различных употреблений слова «смысл» приводит к постановке вопроса «В чем смысл жизни?», на который невозможно ответить, потому что здесь спутаны объективный, абстрактный смысл и субъективный, живой смысл. Этому вопросу можно дать более субъективную формулировку: «В чем состоит смысл моей жизни?» — и тогда у него появляется возможность обрести ответ.

Проблема смысла жизни тесно связана с ощущением собственной идентичности. Вопрос «В чем состоит смысл моей жизни?» почти полностью совпадает с вопросом «Кто я такой?». Несомненно, последний вопрос имеет субъективный характер. Адекватный ответ можно получить только изнутри. Поэтому мы говорим: смысл обретается в субъективности. Но кто ценит субъективность? Когда мы употребляем слово «субъективный», то нередко подразумеваем нечто, что касается только одного человека и не имеет ценности для других. С начала упадка религии у нас отсутствует адекватная коллективная поддержка интровертной, субъективной жизни.

Все имеющиеся течения имеют противоположную направленность. Различные средства воздействия западного общества незаметно побуждают человека искать смысл жизни во внешнем, в объективности. Независимо от того, что составляет цель (государство, корпоративная организация, материальное благополучие или получение объективных научных знаний), поиск смысла человеческой жизни неизменно осуществляется там, где его нет, — во внешнем, в объективности. Единственная, особая, неповторимая субъективность человека, составляющая подлинный источник смысла человеческой жизни и не поддающаяся объективной статистической оценке, оказывается тем презренным камнем, который был отвергнут строителем нашего современного мировоззрения.

Даже большинство психиатров, которым положено лучше других разбираться в проблеме, содействуют укреплению доминирующей установки, при которой умаляется значение субъективности. Несколько лет назад я познакомил группу психиатров с работой о функции символов. Затем один из участников дискуссии высказал замечание по поводу этой работы. Главное его возражение состояло в том, что я охарактеризовал символ так, словно он представляет собой нечто реальное, почти живое. Я действительно дал такую характеристику символу. Это замечание отражает общее отношение к психике и к субъективности. Принято считать, что у психики нет собственной реальности. Субъективные образы и символы рассматриваются лишь как отражения окружающей обстановки человека и его межличностных отношений или лишь как осуществление инстинктивных желаний. Г. С. Салливан высказал крайнюю точку зрения: идея неповторимой, индивидуальной личности есть заблуждение! Таким образом, знаменитый психиатр невольно становится еще одним сторонником коллективистской, массовой психологии.

Современный человек крайне нуждается в открытии реальности и ценности внутреннего, субъективного мира психики, в открытии символической жизни. По этому поводу Юнг говорит следующее:

Человек нуждается как в мире символов, так и в мире знаков. Символы и знаки необходимы, но их не следует путать друг с другом. Знак представляет собой смысловую единицу, обозначающую нечто известное. Согласно этому определению, язык является системой знаков, но не символов. С другой стороны, символ является образом или изображением, которое указывает на нечто в принципе неизвестное, на некую тайну. Если знак передает абстрактное, объективное значение, то символ передает живое, субъективное значение. Символ обладает субъективным динамизмом, способным привлекать к себе внимание и вызывать восхищение у человека. Символ представляет собой живую, органическую сущность, которая выполняет роль источника и трансформатора психической энергии. Исходя из этого, можно сказать, что знак является мертвым, а символ — живым.

Символы представляют собой спонтанные плоды архетипической психики. Символ невозможно изготовить, его можно только обнаружить. Символы выполняют роль носителей психической энергии, именно поэтому их необходимо рассматривать как нечто живое. Они, сознательно или бессознательно, передают эго жизненную энергию, которая поддерживает, направляет и мотивирует человека.

Архетипическая психика постоянно создает устойчивый поток живых символических образов. Обычно такой поток образов сознательно не воспринимается, исключение составляют сновидения и фантазии в состоянии бодрствования, когда сознательный уровень внимания снижен. Тем не менее у нас есть основания полагать, что даже в состоянии полного бодрствования этот поток символов, заряженных действенной энергией, продолжает свое течение незаметно для эго. Символы проникают в эго, побуждая его идентифицироваться с ними и неосознанно разыгрывать их. Существует и иная возможность: символы изливаются во внешнюю среду через проекции, вызывая у человека очарованность и поглощенность внешними объектами и действиями.

Отношения между эго и символом имеют очень большое значение. Вообще говоря, существуют три возможные модели отношений между эго и символом или, что то же самое, между эго и архетипической психикой.

1. Эго может отождествлять себя с символом. В этом случае символический образ будет проживаться конкретно. Эго и архетипическая психика будут едины.

2. Эго может быть отчуждено от символа. Хотя символическую жизнь и невозможно разрушить, тем не менее в данном случае она будет действовать в ущербном виде за пределами сознания. Символ сведется к знаку. Его таинственные призывы будут поняты лишь как элементарные, абстрактные факторы.

3. Третий вариант является наиболее предпочтительным. В этом случае эго, существующее отдельно от архетипической психики, открыто и восприимчиво для воздействия символических образов. Становится возможным осознанный диалог между эго и возникающими символами. В этом случае сам символ способен выполнять свою функцию, осуществляя роль источника и трансформатора психической энергии при полном участии сознательного понимания.

Указанные отношения между эго и символом приводят к двум возможным заблуждениям, которые я называю конкретизирующими и редуктивными. При конкретизирующем заблуждении, которое является более примитивным в этой паре, человек не способен отличать символы архетипической психики от конкретной внешней реальности. Внутренние, символические образы воспринимаются как реальные, внешние факты.

Примерами такого заблуждения могут служить анимистические верования первобытных людей, галлюцинации и бред психотиков и все различные предрассудки. В эту категорию заблуждений попадают такие смешанные сочетания психической и физической реальности, как использование алхимии, астрологии и многочисленных современных культов целительства. Это заблуждение проявляется у тех верующих, которые ошибочно принимают символические религиозные образы за буквальные конкретные факты и выдают свои личные или досужие религиозные убеждения за всеобщие и абсолютные истины.

Опасность поддаться конкретизирующему заблуждению возникает всякий раз тогда, когда мы поддаемся искушению применить символический образ к внешним, физическим фактам, чтобы манипулировать ими в своих интересах. Символы оказывают целесообразное и эффективное воздействие только тогда, когда они служат для изменения нашего психического состояния или сознательной установки. Их воздействия неоправданны и опасны, когда они применяются магическим образом к физической реальности.

При редуктивном заблуждении совершается противоположная ошибка. В этом случае упускается из виду значение символа, который ошибочно воспринимается только как знак для обозначения некоторого известного содержания. Основу редуктивного заблуждения составляет рационалистическая установка, в соответствии с которой за символами можно разглядеть их «реальный» смысл. Этот подход сводит все символические образы к элементарным, известным факторам. Он опирается на предположение, что не существует ни подлинной тайны, ни принципиально неизвестного — того, что выходит за пределы познавательных способностей эго. С этой точки зрения не существует настоящих символов — существуют только знаки.

Для тех, кто придерживается таких убеждений, религиозные символы свидетельствуют лишь о невежестве и первобытных предрассудках. Редуктивному заблуждению подвержены и психологи-теоретики, которые считают символизм не более чем примитивным, дологическим функционированием архаического эго. Мы впадаем в это заблуждение, когда рассматриваем наши субъективные реакции и образы с позиций абстрактного, статистического подхода, уместного в сфере естественной науки и физической реальности.

Это заблуждение диаметрально противоположно ранее рассмотренному заблуждению, при котором субъективный, символический образ использовался для манипулирования физическими фактами, тем самым совершая насилие над ними. Здесь абстрактный, объективный подход, уместный в исследовании внешней реальности, применяется к бессознательной психике в попытке управления ею. Этот подход осуществляет насилие над автономной реальностью психики.

Конфликт между конкретизирующим и редуктивным заблуждениями лежит в основе современного конфликта между традиционным религиозным представлением о человеке и так называемым современным научным представлением. А поскольку это коллективная проблема, мы все несем в себе часть этого конфликта. По этому поводу Юнг пишет следующее:

Тот, кто рассуждает о таких вопросах [как религиозный символизм], неизбежно рискует быть разорванным в клочья двумя сторонами бескомпромиссного спора по этим вопросам. В основе этого конфликта лежит странное предположение, что вещь действительна, если она проявляется в виде физического факта. Поэтому одни люди считают физически возможным рождение Христа от девы, тогда как другие опровергают такое рождение как физически невозможное. Каждый может убедиться в том, что этот конфликт не имеет логического разрешения, и поэтому лучше не ввязываться в такие бесплодные дискуссии. Права и та и другая сторона. И тем не менее стороны без труда достигли бы соглашения, если бы отказались от употребления термина «физический». Физическое не является единственным критерием истины: существуют также и психические истины, которые невозможно ни объяснить, ни доказать, ни опровергнуть физическим путем. Если бы, например, существовало общее убеждение, что река Рейн одно время текла вспять, от устья к истокам, тогда само по себе это убеждение было бы фактом, даже если бы с физической точки зрения такое утверждение представлялось совершенно невероятным. Убеждения подобного рода являются психическими фактами, которые невозможно ни опровергнуть, ни доказать.

К указанному типу относятся религиозные (или символические) утверждения. Они относятся ко всем вещам, которые невозможно установить в качестве физических фактов… Если считать, что они соотносятся с чем-нибудь физическим, тогда они не имеют никакого смысла. Конфликт между религиозными (или символическими) утверждениями и наблюдаемыми физическими явлениями свидетельствует о том, что, вопреки физическому восприятию, (символический) дух автономен и что психический опыт в определенной мере не зависит от физических данных. Психика является независимым фактором, и религиозные (или символические) утверждения являются психическими признаниями, которые в конечном счете опираются на бессознательные процессы. Эти процессы недоступны физическому восприятию, они демонстрируют свое существование через признание психического. Затрагивая религиозные (или символические) содержания, мы переходим в мир образов, которые указывают на нечто невыразимое. Мы не знаем, в какой мере эти образы, метафоры и концепции ясны или неясны в своей соотнесенности с трансцендентальным объектом. (Тем не менее) несомненно, что за этими образами существует нечто такое, что выходит за границы сознания и действует так, чтобы утверждения не изменялись безгранично и хаотически, а определенно соотносились с несколькими основными принципами или архетипами. Как и сама психика или материя, принципы и архетипы непознаваемы как таковые[105].

Как и во всех вопросах, касающихся личности, конкретизирующие и редуктивные заблуждения не изменить рациональными увещеваниями. В действительности их можно рассматривать как две последовательные стадии развития личности. Состояние отождествления между эго и бессознательными символами приводит к конкретизирующему заблуждению. Такое состояние характерно для начальной стадии развития эго — например, его можно наблюдать у первобытных людей и детей. Редуктивное заблуждение проистекает из состояния отчуждения между эго и символизмом бессознательного. Такое состояние характерно для дальнейшей стадии развития; быть может, в нем проявляется необходимая реакция против предшествовавшего состояния тождества между эго и бессознательным. На этой стадии развитие эго может потребовать обесценивания бессознательного и силы его символических образов. Тем не менее это приводит к диссоциации между эго и бессознательным, которая рано или поздно должна быть преодолена, чтобы человек смог обрести целостность.

Конечная цель юнгианской психотерапии — сделать символический процесс осознанным. Для осознания символов прежде всего необходимо знать, как ведет себя символ на бессознательном уровне. Все бесчеловечные обряды и ритуалы дикарей, а также невротические симптомы и перверсии можно понять, если мы будем ясно представлять, как функционирует символ на бессознательном уровне.

Основное предположение состоит в следующем: бессознательный символ проживается, но не воспринимается. Динамизм бессознательного символа переживается только как желание или стремление к какому-то внешнему действию. За этим стремлением не виден образ. Чисто психологический смысл не обнаруживается за побудительной силой символического образа, во власти которого оказался человек. Отождествленное с символическим образом эго превращается в его жертву, обреченную на конкретное проживание смысла символа вместо его сознательного понимания. Динамизм символа рассматривается и проживается лишь как стремление к похоти или власти в той мере, в какой эго отождествляется с архетипической психикой.

Это позволяет понять различие между глубинной психологией Юнга и всеми остальными психологическими теориями. До сих пор только Юнг и его последователи были способны распознать символ, а следовательно, и архетипическую психику, проявлением которой он является, в том виде, в каком символ выполняет свои функции, когда эго не отождествляется с ним. В тех случаях, когда Юнг видит сверхличную архетипическую психику, Фрейд видит ид («оно»). Ид служит карикатурой на человеческую душу. Архетипическая психика и ее символы видны только в том виде, в каком они проявляются, когда эго отождествляется с ними. Ид представляет собой бессознательное, которое рассматривается только как инстинкт, без учета образов, лежащих в основе инстинктов. В той мере, в какой образы вообще рассматриваются, они редуктивно истолковываются, сводясь обратно к инстинкту. Сам по себе символический образ не наделяется никакой содержательной реальностью. Фрейдовский подход к бессознательному необходимо понять, поскольку практически все школы современной психиатрии разделяют его мнение в той или иной форме. Ни один психиатр не будет отрицать, что влечения инстинктов являются живыми и эффективными, но почти все психиатры единодушно отрицают жизнь и реальность символических образов в себе и для себя.

В современной психологии получила широкое распространение точка зрения, согласно которой бессознательная психика, мотивируемая только инстинктами, в принципе чужда духовности, культуре и деструктивно воздействует на символическую жизнь. Степень приверженности этому подходу определяет невозможность развития осмысленной внутренней жизни. Разумеется, инстинктивные побуждения есть, и в огромном количестве. Но именно символический образ, выполняющий роль источника и трансформатора психической энергии, поднимает инстинктивное побуждение на иной смысловой уровень, очеловечивает, одухотворяет и окультуривает грубую животную энергию. Инстинкт заключает в себе собственный скрытый смысл, который обнаруживается только через восприятие образа, заложенного в инстинкте.

Один из способов обнаружения скрытого образа состоит в использовании аналогий. Как отмечает Юнг,

…создание… аналогий освобождает инстинкт и биологическую сферу в целом от давления бессознательных содержаний. Отсутствие символизма, в свою очередь, перегружает сферу инстинкта[106].

<…>^◊

Разумеется, упоминая образ божества, мы прибегаем к символу, поскольку невозможно дать точное определение божеству или надличностной силе. В таких случаях используется не знак, обозначающий нечто известное и понятное на рациональном уровне, а символ, отражающий тайну. В случае успеха подобный метод интерпретации может привести пациента к символической жизни. Появляется возможность замещения симптома, окрашенного чувствами бессилия и вины, символом, который полон смысла, обогащает жизнь и осознанно переживается — вместо бессознательного, компульсивного, симптоматического проживания.

Симптом можно трансформировать в символ через осознание его архетипических основ. Каждый симптом проистекает из образа какой-либо архетипической ситуации. Например, многие симптомы тревоги имеют в качестве архетипического контекста борьбу героя с драконом или ритуал инициации. Многие симптомы разочарования и обиды воспроизводят архетипическую встречу Иова с Богом. Обретение способности распознать архетип или символический образ, лежащий за симптомом, тотчас трансформирует переживание. Это может быть так же болезненно, но теперь в этом есть смысл. Вместо изолирования страдальца от родных и близких теперь он объединяется с ними в более глубоком взаимопонимании. Теперь он ощущает себя участником коллективного предприятия — мучительного развития человеческого сознания, — которое началось во мраке первозданного болота и неизвестно, где закончится.

Сильные переживания и эмоциональные состояния также способны раскрыть свой смысл, если найден соответствующий символический образ. Возьмем, к примеру, человека, который оказался в состоянии гнева. Все получилось не так, как ему хотелось, но он не смог ни отреагировать на аффект, ни вытеснить его. Наконец он взмолился о понимании смысла своего состояния — и ему тотчас пришел на ум образ трех человек в печи, раскаленной огнем. Об этом эпизоде упоминается в Книге пророка Даниила. Он прочитал данный фрагмент в Библии, и в процессе размышления о нем гнев исчез. В третьей главе Книги пророка Даниила упоминается указ Навуходоносора, согласно которому все люди должны по сигналу пасть и поклониться его золотому истукану. Седрах, Мисах и Авденаго отказались это сделать. Тогда Навуходоносор исполнился ярости и велел бросить их в раскаленную печь. Но Седрах, Мисах и Авденаго остались невредимы, причем в огне был виден четвертый муж, и вид четвертого был «подобен сыну Божию»[107].

Упомянутый образ устранил гнев, потому что смысл настроения нашел в нем символическое выражение. Царь Навуходоносор олицетворяет своевольную, властную фигуру тирана, который присваивает себе права Бога и исполняется ярости, когда ему не воздают почести, подобающие божеству. Кроме того, он олицетворяет эго, отождествляемое с Самостью. Его ярость синонимична огненной печи. Отказавшись придать личной мотивации сверхличное значение, Седрах, Мисах и Авденаго добровольно отдают себя во власть огня раздражения Навуходоносора. Это соответствует способности пациента не отождествлять себя с аффектом, а вместо этого терпеливо выдерживать его, чтобы в конечном счете найти смысл этого аффекта в активном воображении. Четвертый персонаж, который появляется в печи, «подобно сыну Божию» олицетворяет сверхличный, архетипический элемент психики, актуализированный в переживании. В качестве четвертого элемента он несет с собой смысл, облегчение и целостность.

Приведенный пример служит иллюстрацией к высказыванию Юнга. По поводу своей встречи с бессознательным он писал:

Я жил в состоянии постоянного напряжения… В той мере, в какой мне удавалось трансформировать эмоции в образы, то есть находить образы, которые скрывались в эмоциях, я чувствовал себя спокойнее и увереннее[108].

Человек воспринимает превратности судьбы как симптомы в той мере, в какой он не осознает символическое измерение жизни. Симптомы отражают состояния тревоги, которые не поддаются нашему контролю и, по существу, бессмысленны, не имеют ни ценности, ни значения. Фактически симптомы представляют собой символы, выродившиеся в результате редуктивного заблуждения эго. Симптомы невыносимы именно потому, что у них нет смысла. Можно преодолеть почти любую трудность, если мы сможем понять ее смысл. Именно бессмысленность представляет для человечества величайшую опасность.

Наша бодрствующая жизнь состоит из ряда настроений, чувств, идей и актуальных потребностей. Мы проходим через последовательные психические состояния, которые можно сравнить с бусинами, нанизанными на одну нить. В зависимости от нашей сознательной установки мы воспринимаем эти четки жизни либо как последовательность бессмысленных симптомов, либо, благодаря символическому пониманию, как ряд нуминозных встреч между эго и сверхличной психикой. Наши радости и страдания являются симптомами, если они не имеют символического смысла.

Индийские мудрецы признавали справедливость этого утверждения в своем учении о майе. Согласно этой теории, между радостями и страданиями, которые и являются симптомами жизни, существует неразрывная связь. Для освобождения от болезненных симптомов необходимо освободиться от приятных симптомов. С точки зрения аналитической психологии стремление индийцев к освобождению от радостей и страданий равнозначно поиску символической жизни. Нирвана не предполагает бегство от реальности жизни. Напротив, она подразумевает раскрытие символической жизни, способной освободить человека от «ужасного скрежета повседневной жизни», которая есть не что иное, как чередование бессмысленных симптомов.

3. Символическая жизнь

В определенной форме символическая жизнь является необходимым условием психического здоровья. Без символической жизни эго отчуждается от надличностных истоков и становится жертвой своего рода космической тревоги. Сновидения нередко пытаются исцелить отчужденное эго, передавая ему ощущение его истоков. Приведем пример такого сновидения. Сновидица пыталась разрешить проблему отчуждения эго от Самости. Она стала жертвой глубоких чувств депрессии, никчемности и бессмысленности своей жизни и способностей. Тогда ей приснился следующий сон:

Со мной заговорил старик, который одновременно был священником и раввином. Я слушала его, и сказанные слова глубоко тронули мою душу, я почувствовала, что исцеляюсь. Казалось, его устами говорил сам Бог. Я поняла, что разрешился вечный вопрос, который всегда жил во мне. В какое-то мгновение я осознала, почему это произошло. Беседуя со мной, он позволил мне соприкоснуться с чем-то таким, что я когда-то давно знала, еще до своего рождения.

Сновидение произвело на сновидицу сильное впечатление, она восприняла его как нечто исцеляющее, получила ответ на вечный вопрос о смысле ее жизни. Но в чем состоял ответ? Пробудившись, она не могла сразу вспомнить, что говорил старец. Затем неожиданно вспомнила древнееврейскую легенду, которую однажды прочитала в какой-то книге. Тут-то она и поняла, что священник (раввин), в сущности, беседовал с ней об этой легенде. В легенде говорилось следующее:

Перед рождением ребенка Бог призывает пред собой семя будущего человека и определяет, кем станет его душа: мужчиной или женщиной, мудрецом или простаком, богатым или бедным. И только одну вещь Он оставляет без решения, а именно: станет он праведным или неправедным, ибо написано: «Все в руце Господа, кроме страха Господня». Душа, однако, просит Бога не лишать ее жизни в этом мире. Но Бог отвечает ей: «Мир, куда я тебя посылаю, лучше мира, в котором ты пребывала. Я создал тебя для земной участи». Затем Бог повелевает ангелу, который отвечает за жизнь душ в ином мире, посвятить эту душу в тайны иного мира, проведя ее через ад и рай. Таким образом душа знакомится со всеми тайнами запредельного мира. Тем не менее в момент рождения, когда душа приходит на землю, ангел гасит свет знания, который горит над ней, и душа, заключенная в земную оболочку, входит в этот мир, предав забвению возвышенную мудрость, но неизменно стремясь вновь обрести ее[109].

Сновидение, вызвавшее в памяти сновидицы прекрасную легенду, служит замечательным примером работы оси эго — Самость, которая позволяет эго осознать свои истоки и смысл и пробудить символическую жизнь. Фигура старца, священника-раввина, олицетворяет то, что Юнг называл архетипом мудрого старца. Он является духовным проводником, носителем мудрости и исцеления. Я бы считал его олицетворением оси эго — Самость. Сочетая в себе священника и раввина, он объединяет две различные религиозные и символические традиции, хотя рассказанная им история не относится к какой-либо конкретной религиозной системе. Тема пренатального происхождения эго является архетипическим образом, для которого можно найти немало примеров. Например, существует учение Платона о пренатальных идеях, которая подробно изложена в «Федоне». Согласно этому мифу, любое учение есть воспоминание пренатального знания, которое является врожденным, но было забыто. С психологической точки зрения это означает, что архетипические формы человеческого опыта являются предсуществующими или априорными, они лишь ожидают воплощения внутри конкретной индивидуальной истории жизни. В явном виде платоновская теория воспоминания нередко встречается в сновидениях. Человеку может присниться, что он участвует в значительном событии, которое, как он смутно помнит, произошло раньше и теперь осуществляется в соответствии с каким-то разработанным планом. Приведем описание такого сновидения.

По-видимому, я воспринимал сон на двух уровнях одновременно. С одной стороны, это был уникальный, спонтанный и неповторимый сон. С другой — я играл в нем какую-то роль, разыгрывая историю, которую я когда-то знал, но забыл. Между двумя уровнями существовала неразрывная связь. Я замечательно играл роль потому, что одновременно по-настоящему переживал ее. В процессе игры придумывал свои слова, но мне помогало то, что когда-то я знал эту историю. Каждый эпизод затрагивал в моей памяти некую струну, и это помогало мне.

Существует древняя гностическая история, которая имеет немало сходства с упомянутой еврейской легендой, но идет дальше, показывая, что душа пробуждается и вспоминает свое небесное происхождение. Переводчики назвали этот текст «Гимн Жемчужине». Я приведу легенду в кратком изложении по книге Ганса Йонаса.

Когда я был ребенком и жил в царстве дома Отца моего, наслаждаясь пышностью и великолепием тех, кто растил меня, родители отправили меня с Востока, нашей родины, снабдив всем необходимым для странствия. <…> Они сняли с меня одеяние славы, которое с любовью было сшито для меня, и пурпурную мантию, сотканную точно по моей фигуре. Они заключили со мной соглашение и запечатлели его в моем сердце, дабы я не забыл его: «Когда ты отправишься в Египет и принесешь Единственную в мире Жемчужину, которая лежит посреди моря, окруженного спящим змеем, ты вновь облачишься в одеяние славы, оденешь поверх него свою мантию и вместе с твоим братом, имеющим следующий за нашим титул, станешь наследником нашего царства».

Я покинул Восток и отправился вниз в сопровождении двух царских посланников, поскольку путь был опасен и труден, а я был молод для такого путешествия. Я прибыл в Египет, и спутники покинули меня. Я отправился прямиком к змею и остановился на постоялом дворе, располагавшемся неподалеку от него, чтобы дождаться, когда он уснет, и похитить Жемчужину. Для обитателей постоялого двора я был посторонним.

Я оделся в их одежды, чтобы они не заподозрили во мне похитителя Жемчужины и не натравили на меня змея. Но по какой-то причине они заметили, что я не был их соотечественником; они вкрались ко мне в доверие, коварно напоили меня и дали отведать мяса. Я забыл, что я — царский сын, и стал служить их царю. Я забыл о Жемчужине, за которой был послан моими родителями. Из-за тяжести их пищи я погрузился в глубокий сон.

Родители узнали обо всем, что случилось со мной, и огорчились… Тогда они написали ко мне письмо, и каждый из возвышенных подписал его своим именем.

«От твоего отца, Царя Царей, от твоей матери, владычицы Востока, и от твоего брата, следующего за нами по титулу, тебе, нашему сыну в Египте, приветствие. Проснись и воспрянь ото сна, дабы воспринять слова нашего письма. Вспомни, что ты — царский сын: смотри! Кому ты служишь в рабстве? Подумай о Жемчужине, ради которой ты отправился в Египет. Вспомни о твоем одеянии славы и о твоей великолепной мантии, в которые ты можешь облачиться, и тогда твое имя можно будет прочитать в книге героев, и ты со своим братом, нашим помощником, станешь наследником нашего царства».

Благой пробуждающей вестью оказалось то письмо. Оно появилось в виде орла, царя всех птиц крылатых, и, полетав немного, опустилось рядом со мной, обретя речь. При его голосе и звуке я пробудился и воспрянул ото сна. Я взял его в руки, поцеловал, сломал печать и прочитал. Я читал слова письма так, словно они были написаны в моем сердце. Я вспомнил, что я был сыном царей, и моя свободнорожденная душа жаждала вернуться к своим родным и близким. Я вспомнил о Жемчужине, за которой был послан в Египет, и тогда я стал напускать чары на ужасного змея, чтобы усыпить его, повторяя над ним имя моего Отца, имя нашего следующего по титулу брата и имя моей матери, Царицы Востока. Я схватил Жемчужину и отправился к моему отцу. Сбросив с себя мерзкую одежду, я оставил ее в их стране и отправился в путь к свету моей родины, на Восток.

Отправившись в путь, я обнаружил перед собой письмо, которое разбудило меня. И подобно тому, как оно разбудило меня своим голосом, письмо указывало мне путь своим светом, сияя передо мной. Своим голосом оно усмиряло мой страх, а своей любовью побуждало идти вперед. [Когда он приблизился к отчизне, родители выслали ему его одеяние славы и мантию.] Я протянул руку к одеянию, взял его и обрядился в роскошь его цветов. Затем я завернулся в царскую мантию. В этом одеянии взошел я к вратам приветствия и поклонения. В восторге от великолепия моего Отца, пославшего мне мои одеяния, я склонил голову. Я выполнил его повеление, и он выполнил свое обещание… Он радостно принял меня, и я остался с ним в царстве его[110].

Эта очаровательная легенда содержит прекрасное описание психоаналитической теории происхождения и развития сознательного эго. Эго рождается как дитя царской небесной семьи. Рождение эго соответствует изначальному состоянию его тождества с Самостью или архетипической психикой. Из изначального рая его отправляют с поручением. Это соответствует необходимому процессу сознательного развития, которое приводит эго к отделению от своей бессознательной матрицы. По прибытии в чужую страну оно забывает о поручении и засыпает. Эта ситуация соответствует отчуждению эго от Самости и состоянию бессмысленности. Письмо от родителей пробуждает спящего и напоминает о его миссии. Его жизнь вновь обрела смысл. Восстановилась связь между эго и его надличностными истоками. Я бы сравнил это событие с пробуждением символического сознания.

Между этой историей и сновидением, в котором фигурировал священник-раввин, существует интересная параллель. В сновидении сновидица, выслушав слова мудрого старца, отмечает: «Беседуя со мной, он позволил мне соприкоснуться с чем-то таким, что я когда-то давно знала, еще до своего рождения». Аналогично этому в «Гимне Жемчужине» герой, прочитав письмо, отмечает: «Я читал слова письма так, словно они были написаны в моем сердце». В каждом из этих случаев человек получает напоминание о чем-то таком, что он когда-то знал, но забыл, — о своей исходной природе.

В «Гимне Жемчужине» пробуждение вызвано с помощью письма. Своеобразие характера этого письма свидетельствует о том, что оно является подлинным символом, весь смысл которого не способен вместить в себя один конкретный образ. Оно письмо, но оно также и орел. Кроме того, оно является голосом, который превращается в священную речь. Когда настало время отправиться в обратный путь, письмо претерпело еще одну метаморфозу и превратилось в путеводный свет. Встречая в сновидениях образ, претерпевающий множество таких превращений, можно с уверенностью сказать, что мы имеем дело с динамическим символом, который обладает особой мощью. Таким символом в рассматриваемой легенде служит образ письма/орла/голоса/света. Письмо является средством связи на расстоянии. Орел, названный в тексте царем птиц, напоминает о том, что птицы всегда считались посланниками Бога.

Однажды мне довелось работать с психотическим пациентом, который сообщил мне, что он получал послания от Бога. На мой вопрос, каким образом он получал эти послания, пациент ответил, что послания ему доставляли птицы. Кроме того, птицы наводят на мысль о голубе, символе Святого Духа, который выполнял роль связующего звена между Богом и человеком (илл. 28 и 29).

^{Илл. 28. Архангел Гавриил вручает послание Марии. «Благовещение». Альбрехт Дюрер.}

^{Музей Конде, Шантийи}

^{Илл. 29. Голубь диктует Папе Григорию I Великому. Резьба по кости, IX–X вв.}

^{Музей истории искусств, Вена}

Голос напоминает о зове или призвании. В этой теме неизменно находит отражение переживание пробуждения, которое приводит человека из сферы личных забот в мир более значимой судьбы. В качестве светильника, указующего путь, письмо можно сопоставить со звездой Вифлеемской, которая привела людей к месту рождения Христа, то есть к месту проявления божества.

Эти амплификации показывают, что во всех своих многочисленных аспектах письмо символизирует ось эго — Самость, линию связи между эго и архетипической психикой. Осознание этой оси приводит к пробуждению и трансформации личности. При этом раскрывается новое измерение смысла, которое придает большое значение субъективности.

В уже упоминавшейся выше оде Уильяма Вордсворта «Знаки бессмертия» содержится другой пример архетипической темы пренатального происхождения души:

Рожденье наше — только лишь забвенье; Душа, что нам дана на срок земной, До своего на свете пробужденья Живет в обители иной; Но не в кромешной темноте, Не в первозданной наготе, А в ореоле славы мы идем Из мест святых, где был наш дом! Дитя озарено сияньем Божьим; На Мальчике растущем тень тюрьмы Сгущается с теченьем лет, Но он умеет видеть среди тьмы Свет радости, небесный свет; Для Юноши лишь отблеск остается — Как путеводный луч Среди закатных туч Или как свет звезды со дна колодца; Для Взрослого уже погас и он — И мир в потемки будней погружен.

На этой стадии герой Вордсворта прибывает в Египет, забывает о своей миссии и погружается в сон. Он не получает письма, способного пробудить его ото сна, но его одолевают предчувствия:

И даже вдалеке от океана Мы слышим вещий глас Родной стихии, бьющей неустанно В скалистый брег, И видим тайным оком Детей, играющих на берегу далеком, И вечных волн скользящий мерный бег. <…> Тебе спасибо, сердце человечье, За тот цветок, что ветер вдаль унес, За все, что в строки не могу облечь я, За то, что дальше слов и глубже слез[111].

В этих строках содержится косвенное указание на символическую жизнь.

Сновидения являются выражением оси эго — Самость. Каждое сновидение можно рассматривать как письмо, отправленное в Египет, чтобы разбудить нас. Если мы и не способны прочесть письмо, то, по крайней мере, обязаны вскрыть его и попытаться прочесть.

Я знаю человека, которому анализ и интерпретации сновидений были совершенно безразличны. Он изучал свои сновидения и пришел к заключению, что сновидения вообще не имеют никакого смысла. Они вызваны физическими ощущениями, которые испытывает человек в постели, например запутавшись ногами в одеяле или лежа на руке. Здесь необходимо обратить внимание на сны, которые снились человеку с такой сознательной установкой. Ему снился ряд повторяющихся кошмаров. Ему снилось, что он стоит по колено в трясине и постепенно погружается в нее, не будучи в состоянии даже пошевелиться. Иногда ему снилось, что он слепой, а иногда — что он парализованный калека.

Образы сновидений нередко указывают непосредственно на функционирование оси эго — Самость. Это относится и к сновидению, в котором фигурирует священник-раввин. Мне встречались рассказы о сновидениях, в которых присутствовал образ острова, нуждающегося в связи с материком. Приведем пример такого сновидения.

Человеку приснилось, что он находится на острове, расположенном в нескольких милях от материка. На берегу острова появляется большая связка телефонных кабелей. Кабели связаны с материком, и сновидец осознает, что это важное достижение в области связи. Его соседи считают, что телефонные кабели отвратительны, и собираются выбросить их в море, но сновидцу удается убедить их в том, что телефонные кабели представляют ценность.

В этом сновидении представляется значимым, что соседи считают телефонный кабель уродством и выступают против него. У сновидца сильно развито эстетическое чувство, и его суждения о ценностях основаны на эстетических соображениях. Для того чтобы признать ценность нового способа связи с материком, то есть с архетипической психикой, сновидец должен освободиться от тирании эстетизма, которая не признает никаких ценностей, кроме собственных. Это свидетельствует о том, что встреча с осью эго — Самость и символической жизнью происходит через низшую функцию, то есть самую слабую часть личности. Осознать нечто, запредельное для эго и поддерживающее нас, можно только через понимание и принятие нашей слабости.

Приведем еще одно сновидение, в котором содержится замечательный пример нуминозного воздействия оси эго — Самость. Этот сон приснился пациенту за год до начала психоанализа, когда он испытывал сильные страдания. Несмотря на продолжительность и трудность психотерапии, сон предвещал успешное завершение лечения этого пациента.

Я стою на крыше помещения, полностью окруженного водой. Над водой звучит прекрасная музыка. Музыка доносится от четырех мудрецов, которые стоят в утлых челнах. Каждый из них движется от одной из четырех сторон света. Они одеты в пышные одеяния и движутся по воде в голубовато-серой дымке рассвета. Я осознаю, что музыка, которую несет каждый из мудрецов, характеризует направление части света, откуда движется мудрец. Эти четыре качества музыки сливаются в единое звучание, которое произвело на меня столь сильное впечатление, что спустя три года я написал о нем. Четыре мудреца поднимаются по лестницам, расположенным в каждом углу помещения. Я испытываю чувство величайшего благоговения и волнения. Это чувство слабеет, когда они поднимаются на крышу. Их присутствие волнует меня. Я понимаю, что они пришли, чтобы подготовить меня к выполнению какой-то работы. Я должен спуститься по лестнице и выполнить какое-то задание, которое требует продолжительного сосредоточения и усердия. По возвращении я вижу, что четверо мудрецов отправились в обратный путь в своих утлых челнах. Хотя я испытываю разочарование, музыка кажется мне еще более восхитительной и даже торжествующей. У меня возникает ощущение, что я успешно выдержал испытание. Затем я замечаю, что на том месте, где стоял каждый мудрец, теперь стоит каменный истукан, который олицетворяет не только сущность мудреца, но и все то, что заключает в себе культура того направления света, откуда он пришел. У меня появилось чувство благодарности за то, что я могу доказать, что мудрецы были здесь. Затем я обратил внимание на четырех мудрецов, каждый из которых возвращался в утлом челне по направлению к своей части света. Музыка стала более величественной. И вновь я с особенной ясностью услышал, как личности каждого из четырех направлений света таинственно сливаются в сверхмузыкальном звучании. День прояснился, и меня окружила насыщенная голубизна. В конце сна у меня появилось ощущение небывалого благополучия.

Я не буду останавливаться на личных аспектах этого сновидения, я хотел бы рассмотреть его лишь в той мере, в какой оно иллюстрирует функцию оси эго — Самость. Драма сновидения разыгрывается на крыше помещения, которая представляет собой разновидность платформы, поднятой над водой. На каждом из четырех углов крыши установлена лестница. Это напоминает мне древнеегипетское представление о боге Атуме. Его олицетворяла мировая возвышенность, поднимавшаяся из первозданного океана. По мнению Роберта Кларка, этот символ первозданной возвышенности «вскоре был формализован и превратился в возвышение с покатыми испещренными сторонами или в платформу со ступенями на каждой стороне. <…> Вероятно, эту идею воплощали в себе ступенчатые пирамиды»[112].

Здесь уместна аналогия и с вавилонским зиккуратом — священной возвышенностью, по четырем сторонам которой располагались ступени, которые вели к платформе. Наверху платформы находилась усыпальница Мардука (илл. 30). Вершина священного возвышения считалась центром мира, местом, где проявлялась божественная творческая сила, и местом встречи Бога и человека. Эти же идеи связаны и с пирамидами индейцев племени майя (илл. 31).

^{Илл. 30. Великий зиккурат в земле Ур. Реконструкция.}

^{Издательство Penguin Books, Лондон}

^{Илл. 31. Пирамида майя. На вершине расположен храм божества.}

^{Ролофф Бени}

Образ мудрецов, приносящих дары, напоминает мне историю о рождении Иисуса и трех волхвах. Тема принесения даров встречается в мифе о рождении героя, который, могли бы мы добавить, также является мифом о рождении эго[113]. Но какое значение имеет появление четырех мудрецов вместо трех? Существует легенда о том, что, когда родился Иисус, к нему должны были прийти не три, а четыре мудреца из четырех стран мира, но четвертый задержался и не успел вовремя. Существование четырех мудрецов, появляющихся с четырех сторон света, соотносится с символизмом мандалы и указывает на то, что мудрецы олицетворяют функцию Самости, или психической всеобщности. Поэтому мудрецы символизируют четырехстороннюю ось эго — Самость. Они являются посланниками и носителями даров и прибывают из заморских стран, чтобы установить связь с эго. Здесь уместно напомнить о сновидении, в котором священник-раввин, подобно мудрому старцу, помог сновидице установить связь с ее надличностными истоками.

Я хотел бы обратить ваше внимание на символизм света в этом сновидении. Сновидение начинается на рассвете. Рассвет становится светлее, когда мудрецы появляются на крыше. В кульминационный момент сновидения рассвет достигает еще большей яркости. Свет олицетворяет сознание. У всех народов мира существуют мифы о творении, в которых описывается создание света. В таких мифах говорится о создании эго, которое является светом сознания, рожденным из тьмы бессознательного. Аналогично этому рассвет является ежедневным рождением света солнца и поэтому может быть образом рождения сознания.

Мы можем рассматривать это сновидение в его соотнесенности с ростом, развитием сознания сновидца. Эта интерпретация связана и со смысловым значением мудрецов, неотъемлемым атрибутом которых является мудрость. В психологическом смысле мудрость есть свет. Мудрецы являются носителями света сознания.

Еще одна особенность сновидения в том, что каждый мудрец оставляет после себя свой образ, или истукана, который олицетворяет то направление света, откуда пришел мудрец, и служит материальным свидетельством реальности его посещения этого места. Это очень интересно. По-моему, здесь находит отражение символический процесс как таковой. Архетипические силы, олицетворяемые мудрецами, приносят в качестве даров для эго свои образы, символы, которые напоминают человеку о его надличностных связях. Функционально эти изображения соответствуют письму, орлу и путеводному свету в «Гимне Жемчужине». Они передают символический смысл, выполняя роль связующих звеньев между эго и архетипической психикой.

Слово «символ» происходит от греческого слова «симболон», в котором объединяются два корня: «сим» в значении «вместе» или «с» и «болон» в значении «то, что было брошено». Отсюда основное значение слова «симболон»: «то, что было брошено вместе».

В первоначальном употреблении в греческом языке символы обозначали две половины предмета (например, палочки или монеты), которые каждый из двух участников сделки оставлял у себя в качестве залога, и в дальнейшем предъявление одной половинки подтверждало, что предъявляющий имеет отношение к владельцу другой половинки предмета.

Этот термин соответствует нашему слову «бирка», о котором в полном издании словаря Вебстера сказано: «У торговцев существовал обычай после нанесения меток или зарубок на учетную дощечку предъявлять количество поставленных товаров и раскалывать дощечку вдоль через метки так, чтобы половинки точно соответствовали друг другу. Продавец оставлял себе одну половинку, а покупатель — другую».

Таким образом, первоначально символ представлял собой половинку предмета, и соединение половинок позволяло восстановить первоначальный, целостный предмет. Этот процесс соответствует нашему пониманию психологической функции символа. Символ приводит нас к недостающей части цельного человека. Он позволяет установить связь с нашей изначальной всеобщностью. Символ исцеляет нашу расщепленность, отчужденность от жизни. Поскольку цельный человек значительно больше, чем эго, символ реализует нашу связь с надличностными силами, которые являются источником нашего существования и нашего смысла. Поэтому необходимо относиться с почтением к субъективности и развивать символическую жизнь.

Образ Христа и богатая символическая палитра, сконцентрированная вокруг его личности, позволяют провести немало аналогий с процессом индивидуации. Действительно, внимательное исследование христианского мифа в свете аналитической психологии неизбежно приводит к заключению, что основной символ христианства состоит в поиске индивидуации.

Уникальность мифа об Иисусе Христе — в утверждении парадоксальной двойственности Его природы. Он Бог, но он и человек. Как Иисус, он является человеком, который живет в определенную историческую эпоху, ограниченную временем и пространством. Как Христос, Он «помазанник Божий», царь, Логос, изначально существовавший за пределами времени и пространства, вечное божество. С психологической точки зрения это означает, что Христос одновременно символизирует и Самость, и идеальное эго.

Юнг подробно исследовал идею Христа как символа Самости[115]. Обстоятельства рождения Христа, его чудотворство, различные изображения Царства Небесного, второе имя Сын Человеческий, отождествляющее Христа с первозданным Антропосом или первочеловеком, окружающие его символы целостности, к числу которых относятся четверо евангелистов, двенадцать учеников, «альфа и омега», символизм креста, — все это относится к феноменологии Самости. Хотя Юнг и высказал несколько интересных замечаний по этому вопросу, он никогда подробно не останавливался на идее Христа как символа эго. В этой главе я попытаюсь вкратце рассмотреть этот предмет. Следует отметить, что мои замечания являются лишь предварительными указаниями к будущей психологии христианского мифа.

Природа исторического Христа всегда составляла проблему для ученых и теологов[116]. В евангельских рассказах личные факты и архетипический образ настолько тесно переплетаются, что почти невозможно установить между ними различие. И тем не менее, несмотря на неопределенность деталей, в Евангелиях раскрывается вполне определенная историческая личность с удивительной психологической проницательностью.

По-видимому, Иисус был незаконнорожденным ребенком. В нем, несомненно, проявились характерные особенности человека, у которого не было личного отца. Когда отсутствует личный отец (и особенно когда он абсолютно неизвестен, как это нередко бывает с незаконнорожденными детьми), тогда отсутствует и слой личного опыта, выполняющего роль посредника между эго и нуминозным образом архетипического отца. В психике остается своего рода прореха, через которую проникают мощные архетипические содержания коллективного бессознательного.

Такое состояние чревато серьезными опасностями. Динамические силы бессознательного могут затопить эго, вызывая дезориентацию и потерю связи с внешней реальностью. Если же эго способно пережить эту опасность, тогда «прореха в психике» превращается в окно, позволяющее заглянуть в глубины бытия.

По-видимому, Иисус соответствует вышеприведенному описанию. Он переживал непосредственную связь с небесным (архетипическим) Отцом и описал природу Царства Небесного (архетипической психики), используя множество ярких символических образов. Из его проповедей явствует, что он глубоко сознавал реальность психики. В отличие от Моисея, который признавал только реальность поступков, Иисус признавал реальность внутренних психических состояний. Например:

Кроме того:

Эти фрагменты имеют важное психологическое значение. Они отражают переход от грубой поведенческой психологии к психологии, в которой учитывается реальность психики как таковой, без конкретных действий.

В евангельских рассказах содержится немало и других важных психологических открытий. За две тысячи лет до появления глубинной психологии Иисус сформулировал концепцию психологической проекции:

Он сознавал опасность психического отождествления с родителями и семьей. В настоящее время аналитики все еще встречают ссылки на ветхозаветную заповедь о необходимости чтить отца и мать своих как оправдание состояния бессознательного отождествления с родителями. Иисус достаточно ясно высказался по этому вопросу:

Враги человеку — домашние его, потому что человек наиболее склонен к бессознательному отождествлению с теми, кто ему наиболее близок. Такие отождествления подлежат растворению, так как осознание полной отдельности составляет необходимое условие для индивидуации.

Разделяющий аспект того, что олицетворяет собой Иисус, более ясно выражен в высказывании, записанном в гностическом Евангелии от Фомы:

В конце этого фрагмента ясно выражена цель разжигания смуты. Она необходима для достижения уединенности, независимого существования человека. Такое состояние достигается только путем отделения от бессознательного отождествления с другими. На начальных стадиях отделение (separatio) воспринимается как мучительная борьба и враждебность. Объектами бессознательного тождества чаще всего становятся родители и семья. Из них Иисус особо выделяет отца:

Родители только потому имеют власть над взрослыми детьми, что дети продолжают проецировать архетипических родителей на своих личных родителей. Заповедь «отцом себе не называйте никого на земле» предполагает устранение всех проекций отцовского архетипа и обнаружение его во внутреннем мире. Иисус требует верности Самости, которая выходит за пределы верности любым личным отношениям.

Здесь содержатся истоки идеи подражания Христу, идеальному человеку (эго), жизнь которого составляет образец, достойный подражания. Эта идея содержится в таких словах:

Если воспользоваться психологической терминологией, тогда фразу можно перевести следующим образом: «Кто потеряет эго свое ради меня, тот обретет Самость».

С психологической точки зрения крест можно рассматривать как предназначение Христа, его уникальную жизненную модель, которая должна быть исполнена. Заповедь «возьми крест свой» предполагает признание и осознанное воплощение своей особой модели целостности. Попытка буквального и конкретного подражания Христу свидетельствует о наличии в понимании символа конкретизирующего заблуждения. С символической точки зрения жизнь Христа служит парадигмой, которую необходимо рассматривать в контексте собственной уникальной реальности человека. Она не есть нечто, достойное рабского подражания. Юнг достаточно ясно высказался по этому предмету:

Этическое учение Иисуса всегда составляло проблему. По общему признанию, в нем содержится рекомендация по достижению совершенства. Если это учение понимать буквально и последовательно применять по отношению к внешней жизни, тогда оно отрицательно сказывается на существовании в материальном мире. Юнг предложил иной подход к рассмотрению этического учения Иисуса, а именно рассматривать его на субъективном или внутреннем уровне.

Впервые такой подход был ясно сформулирован на семинаре по «Видениям», который проводился в Цюрихе осенью 1930 года. При обсуждении проблем одной из пациенток Юнг сказал, что ей не следует презрительно относиться к своей неполноценности; вместо этого она должна принять эту свою неполноценность. Далее Юнг отмечает:

Последовательное применение к учению Иисуса субъективного метода интерпретации приводит к ряду открытий, сопоставимых с открытиями глубинной психологии. С этой точки зрения учение Иисуса можно рассматривать как своего рода руководство по прохождению процесса индивидуации.

В качестве примера мы рассмотрим субъективную интерпретацию Заповедей Блаженства[128].

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. В Новой английской Библии мы читаем: «…те, кто знает, что они нищие». В греческом тексте этого фрагмента выражение hoi ptochoi to pneumati буквально означает «взыскующие духа»[129]. Отсюда можно заключить, что этот фрагмент имеет следующий смысл: блаженны те, кто сознает свою духовную нищету и смиренно ищет то, в чем они нуждаются. С психологической точки зрения фрагмент может быть истолкован так: эго, осознавшее свою духовную пустоту (отсутствие смысла жизни), находится в удачном положении, поскольку теперь оно открыто для бессознательного и имеет возможность воспринимать архетипическую психику (Царство Небесное).

Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Причина плача — утрата предмета или человека, который был носителем значимой спроецированной ценности. Для устранения проекций и включения их содержания в собственную личность необходимо пережить утрату проекции как предварительный этап на пути к открытию содержания или ценности в своем внутреннем мире. Плачущим повезло, потому что они участвуют в процессе развития. Они утешатся, когда в психике будет восстановлена утраченная спроецированная ценность.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. С субъективной точки зрения кротость — это про отношение эго к бессознательному. Такое отношение следует признать благоприятным, поскольку оно способствует усвоению новых соображений, которые могут привести к богатому наследству. Наследование земли означает осознание человеком своей связи с целым и своей личной причастности к целому (целостности жизни, всей человеческой деятельности).

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. В переводе Библии, сделанном в Дуэ[130], мы читаем: «Блаженны алчущие и жаждущие справедливости, ибо они вволю насытятся». Правда или справедливость представлена здесь как нечто, способное насытить. С психологической точки зрения это означает, что объективный внутренний закон, или руководящий принцип, приносит чувство удовлетворения эго, которое жаждет этого удовлетворения, находясь в голодном состоянии, то есть пустому эго, которое не отождествляет собственные мнения и суждения с объективным внутренним законом.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Основной принцип аналитической психологии состоит в том, что бессознательное относится к эго так, как эго относится к бессознательному. Например, если эго проявляет тактичность и доброту по отношению к тени, то и тень помогает эго. Если эго милостиво, оно получит милость изнутри. Противоположное следствие имеет следующий вид: «поднявший меч от меча и погибнет».

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. С субъективной точки зрения чистота или непорочность обозначает состояние эго, при котором оно не загрязнено (из-за отождествления) бессознательными содержаниями или мотивами. То, что осознано, является чистым или ясным. Эго, осознающее свою загрязненность, является чистым, и для него открыт путь к переживанию Самости.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Эго призвано выступать посредником между противоборствующими сторонами внутрипсихического конфликта. Если эго отождествляет себя с одной из конфликтующих сторон, конфликт не найдет разрешения, способного привести к целостности. Диссоциация принимает необратимый характер. Выступая в роли миротворца, эго действует в интересах всеобщности, Самости, то есть поступает как «сын Божий».

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. (В переводе Библии, сделанном в Дуэ, сказано «за справедливость».) Чтобы установить связь с объективным внутренним законом, эго обязано терпеливо сносить боль и обиду, не поддаваясь чувствам горечи и негодования. Такая психологическая установка эго вознаграждается возникновением связи с архетипической психикой и ее исцеляющими, животворными образами.

С психологической точки зрения основная идея заповедей блаженства состоит в восхвалении пустого эго, свободного от инфляции. Во времена Иисуса свирепствовали насилие и бессознательная инстинктивность. Эго без труда отождествлялось в примитивной манере с надличностными энергиями архетипической психики и подтверждало свою инфляцию с помощью симптомов гнева, насилия и вожделения. Согласно учению Иисуса, эго должно освободиться от таких инфляционных отождествлений, и тогда оно сможет воспринимать сверхличную психику как нечто отдельное от него.

В этой связи будет уместным упомянуть «кенотическое»[131] учение воплощения. В сущности, это учение опирается на два фрагмента из Посланий святого апостола Павла. Самым важным из них является фрагмент из Послания к Филиппийцам:

Второй фрагмент содержится во Втором послании к Коринфянам:

В соответствии с учением о кенозисе воплощение Иисуса было процессом добровольного «опустошения», с помощью которого Он совлек с Самого Себя божественные атрибуты вечности и бесконечности, чтобы принять облик человеческий. Образ воплощения через опустошение соответствует процессу развития эго, когда эго постепенно освобождается от своего изначального всесильного тождества с Самостью ради достижения ограниченного, но актуального существования в реальном мире времени и пространства.

Сон одного из пациентов свидетельствует о том, что в современной психике до сих пор еще действует образ кенозиса. Сновидец был мягким, чутким молодым человеком, который испытывал трудности с самоутверждением и формированием индивидуальности. Ему приснился следующий сон.

^{Образ силового поля, связанного с Христом. Рисунок пациента}

Характер этого сновидения указывает на протекание важнейшего, ключевого процесса трансформации. Хотя такое сновидение и не поддается адекватной рациональной интерпретации, тем не менее к нему можно найти амплификации. Крест как силовое поле имеет аналогию на изображении XIV века (илл. 32). На этом изображении Христос распят на коленях Бога Отца, одеяния которого нарисованы в виде силовых линий, излучаемых вовне. Таким образом, человеческая фигура крепится к конструкции из четырех элементов с помощью трансцендентного энергетического поля. С точки зрения психологии этот образ выражает переживание эго, приближающегося к высшей энергии Самости.

^{Илл. 32. Распятие в силовом поле. Фрагмент алтарной росписи.}

^{Национальная галерея, Лондон}

Сновидение объединяет идею распятия на кресте с образом расчленения. Такое объединение изображено на гравюре из Ренна (илл. 33). Висящие на кресте отрубленные головы и конечности свидетельствуют о наложении образа распятия на миф о расчленении (например, Осириса). С психологической точки зрения расчленение можно рассматривать как процесс трансформации, в ходе которого исходное бессознательное содержание дробится на части для его сознательного усвоения. Иными словами, при расчленении изначальное единство претерпевает рассеивание и превращение в множественность ради воплощения в пространственно-временном существовании (см. анализ единства и множественности в главе VI).

^{Илл. 33. Распятие и расчленение. Резьба по дереву. Ренн, Франция, ок. 1830 г.}

В сновидении фигура Христа подвергается добровольному расчленению или опустошению. С точки зрения психологии сновидца это означает, что идеальная, или «потусторонняя», установка разрушается ради осуществления адаптации к реальной жизни. С архетипической точки зрения сновидение отображает готовность пожертвовать Самостью как вечным образом, чтобы она смогла проявиться в сознании как энергия (магнитное поле или сила). Единство распадается на две пары полярных противоположностей, которые вызывают напряжение и конфликт, создавая в то же время энергию для достижения реальных жизненных результатов.

Существует множество иных аспектов учения Иисуса, пригодных для психологической интерпретации. Я вкратце остановлюсь на некоторых из них.

Мирись с соперником твоим скорее[134].

Не противься злому, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду[135].

Любите врагов ваших[136].

Эти отрывки имеют один и тот же смысл. Их субъективный анализ позволяет по-новому взглянуть на смысл христианского мифа. Нас учат любить нашего внутреннего врага, найти общий язык с нашим внутренним обвинителем и не противиться тому, что мы считаем злом (низшему, неприемлемому по меркам эго). Разумеется, это не означает, что нужно отыгрывать вовне грубые импульсы. Напротив, здесь речь идет о внутреннем, психологическом принятии отвергнутой негативной стороны собственной природы. Мы должны уважительно и великодушно относиться к внутреннему противнику нашей сознательной точки зрения. Тень должна быть принята. Только тогда можно приблизиться к целостности личности.

Этот же смысл имеет и следующая заповедь:

Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся[137].

Внутренний просящий — это обездоленная, забытая часть личности, которую Юнг называет низшей функцией. Она стремится занять свое место в сознании и должна получить то, что просит.

Когда творишь милостыню, не труби перед собою[138].

Ты же, когда молишься… помолись Отцу твоему, Который втайне[139].

Здесь сказано, что мы не должны отождествлять себя с добродетельной или благочестивой персоной. Озабоченность внешним, тем, какое впечатление ты производишь на окружающих, свидетельствует об отсутствии подлинной индивидуальности. Форма и внешность — это пустое; суть возникает из неповторимого внутреннего опыта человека.

Не сбирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют… но собирайте себе сокровища на небе[140].

Другими словами, не проецируйте психические ценности на объекты, находящиеся вне вас. Проецируемые ценности весьма уязвимы для утраты (моль и ржа). При проецировании какой-либо ценности утрата предмета переживается как утрата внутренней ценности, носителем которой является этот предмет. Поэтому необходимо отказаться от таких проекций и признать, что ценности возникают изнутри.

Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить[141].

Здесь содержится предостережение от иной проекции. Материальные предметы не обеспечивают психическую жизнь и благополучие. Они необходимы, но не являются вместилищем высшего смысла. Источник психической поддержки необходимо искать внутри.

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить[142].

Здесь ясно сказано, что бессознательное относится к эго так, как эго относится к нему. Потому не стоит позволять эго решать с помощью своих сознательных предубеждений, что должно или не должно существовать в психике. Осуждающее отношение к бессознательному отражает инфляцию эго и неизменно возвращается бумерангом против него.

Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями[143].

Здесь сказано о том, что мы должны почитать внутренние ценности и защищать их от нашего собственного пренебрежения и обесценивания. Но знаем ли мы, что представляет собой истинная ценность?

По плодам их узнаете их[144].

В этом и состоит суть психологического прагматизма. Ценность определенной концепции или установки определяется по результатам ее воздействия. Те, что освобождают созидательную энергию и способствуют психическому благополучию, являются ценностью, которой следует дорожить.

В нескольких евангельских фрагментах подчеркивается особое значение того, что было потеряно. Например, в главе 15 Евангелия от Луки упоминаются потерянная овца, потерянная драхма и блудный сын. Эти притчи указывают на особую ценность потерянной или вытесненной части личности. Потерянная часть является самой ценной потому, что она уносит с собой возможность достижения целостности. Если целью является целостность Самости, то необходимо придавать особое значение низшей функции, которая была утрачена в сознательной жизни. Последние станут первыми, и отвергнутый строителями камень станет краеугольным.

Точно так же, как и в предыдущем случае, особое значение придается и образу ребенка.

Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное… И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает[145].

Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царство Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него[146].

Дитя олицетворяет юную, неразвитую сторону личности, нечто свежее, спонтанное и не закостеневшее в неподвижных формах. Чтобы войти в Царство Небесное, человек должен стать как дитя. С психологической точки зрения это означает, что глубокие слои сверхличной психики достигаются через недифференцированную, детскую часть личности. Эти фрагменты предостерегают нас от применения уничижительного прилагательного «детский» по отношению к различным сторонам психики, поскольку образ ребенка содержит в себе высшую психическую ценность.

Аналогичную мысль выражает следующая притча:

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим и накормили (и т. д.)… И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне[147].

Царь является центральной властью, символом Самости. Он отождествляет себя с «меньшими», той стороной личности, которая находится в небрежении и, как считается, не имеет ценности. «Меньшие» алчут и жаждут, олицетворяя нуждающуюся, жаждущую часть нашей личности. Это странник, указывающий на одинокую, непринятую часть. Нагота указывает на открытость и незащищенность. Болезнь указывает на нездоровую, патологическую, невротическую часть психики. И последнее: пребывание в темнице указывает на наказание за какое-то нарушение коллективных правил поведения. Все эти стороны отвергнутой тени приравниваются к Царю. С психологической точки зрения это означает, что принятие тени и сострадание к низшему внутреннему человеку равнозначны принятию Самости.

Христос учит индивидуации и является примером этого пути, который требует использования всех сил и возможностей личности. Ничего нельзя утаить. Эту мысль поясняет притча о богатом юноше.

Иисус сказал ему: «Если хочешь быть совершенным (τέλειος = полным, развитым, взрослым), пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[148].

Эта же мысль нашла выражение в притчах о Царстве Небесном, которое сравнивается с сокровищем, скрытым на поле, и драгоценной жемчужиной, найдя которую человек «продал все, что имел, и купил ее»[149].

Сокровище олицетворяет Самость, надличностный центр психики. Ее можно обнаружить только благодаря полной самоотдаче. Она стоит всего того, что имеется у человека.

В Евангелии есть некоторые места, которые создают определенные трудности для психологической интерпретации. Например, в главе 5 Евангелия от Матфея мы читаем:

Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну[150].

Аналогичные высказывания встречаются в другом месте Евангелия от Матфея и в Евангелии от Марка[151].

На первый взгляд в этих отрывках речь идет о вытеснении и целенаправленной диссоциации от «плохих» или обижающих психических содержаний. Здесь, как мне кажется, необходимо проводить различие между тем, что требуется на одной стадии развития эго, и тем, что требуется на другой стадии. С точки зрения развитого эго, которое стремится достичь целостности и исцелить диссоциации, образ отсечения обижающих частей неприемлем. Тем не менее этот образ вполне уместен на начальной стадии развития, когда эго в значительной мере остается отождествленным с Самостью. В этом случае необходимо разрушить, подвергнуть расчленению исходную бессознательную целостность. Для того чтобы вся личность не погрузилась в сферу бессознательного (то есть не была ввержена в геенну), на этой стадии эго необходимо отделить от тени.

В отрывке из Евангелия от Матфея правый глаз и правая рука определяются как обижающие члены. Эта деталь позволяет нам предложить иную интерпретацию. Правая сторона обычно развита и дифференцирована и поэтому символизирует сознание и волю эго. В таком случае отсечение правой руки наводит на мысль о принесении в жертву сознательной точки зрения и высшей функции, чтобы придать большую реальность низшей функции и бессознательному. При обсуждении Тертуллиана и Оригена Юнг истолковывает отсечение следующим образом:

Психологический процесс развития, который мы называем христианским, привел его [Тертуллиана] к жертве, отсечению самой ценной функции, мифической идеи, которая также содержится в великом, достойном подражания символе жертвы Сына Божьего[152].

Несмотря на упомянутые толкования, остается несомненным то, что с психологической точки зрения христианство на практике поощряло вытеснение, и некоторые места в Ветхом Завете можно истолковать как рекомендации осуществлять такое вытеснение. При интерпретации этих образов в каждом отдельном случае необходимо учитывать стадию психологического развития конкретного человека.

3. Эго, ориентированное на Самость

Образ Христа дает нам яркую картину эго, ориентированного на Самость, то есть индивидуированного эго, которое осознает, что Самость направляет его. Это состояние центрированности на Самости нашло отражение в примере, приведенном в Евангелии от Иоанна:

…ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой, так и говорю; Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно[153].

Состояние принятия Самости возникает во время крещения Христа (илл. 34):

^{Илл. 34. «Крещение Христа». Андреа дель Верроккьо и Леонардо да Винчи.}

^{Галерея Уффици, Флоренция}

…и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение[154].

Таким образом, устанавливается связь с сверхличным источником — источником, который любит и поддерживает.

Тем не менее за этим высшим откровением сразу же последовало зловещее развитие событий. Сошедший с небес «Дух Божий» становится отрицательным и превращается в искусителя (илл. 35).

^{Илл. 35. «Сатана искушает Христа внутри круга». Рембрандт.}

^{Государственный музей, Берлин}

Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола[155].

С психологической точки зрения эта последовательность событий соответствует почти непреодолимому искушению инфляции, которое следует за раскрытием архетипической психики («отверзлись небеса»). Эго пытается отождествить себя с вновь обретенной мудростью или энергией и присваивает ее себе в личных целях. На мотив инфляции указывает высокая гора, на которую возводится Иисус во время третьего искушения.

Приводятся три конкретных искушения. Сначала искуситель сказал Иисусу:

…если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих[156].

Это искушение материализмом, конкретистским заблуждением, которое позволило бы применить новую энергию на буквальном или физическом уровне. Опасность этого искушения состоит в поиске максимальной безопасности в физическом благосостоянии или в буквальной, строгой «истине», а не в живом общении с психическим центром бытия.

Второе искушение состоит в предложении броситься вниз с крыла храма:

…и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего[157].

Здесь искушение состоит в выходе за собственно человеческие пределы ради эффектного зрелища. Ответ указывает на то, что такой поступок бросит вызов Богу, то есть эго бросит вызов всеобщности, а это предполагает переворачивание прерогатив и поэтому смертельно для эго.

Третье искушение — это искушение властью и чувством собственничества.

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, Сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи[158].

Бог — это высшая ценность человека. Если человек прежде всего стремится к личной власти, он отдает демонической инфляции почести, которые по праву принадлежат Самости.

Искушение Христа в яркой форме передает опасность встречи с Самостью. При такой встрече могут иметь место все степени инфляции вплоть до явного психоза. Ответы Христа дают бесценное указание на то, как необходимо бороться с этой опасностью. В каждом случае Христос не высказывает свое мнение, а цитирует Священное Писание. Это говорит о том, что справиться с угрозой способна только сверхличная мудрость. Опора на свои личные представления в такой кризисной ситуации будет способствовать возникновению той инфляции, которой добивается искуситель. С психологической точки зрения это означает, что человек должен найти миф или архетипический образ, который отражает его индивидуальную ситуацию. Соответствующий сверхличный образ обеспечит необходимую ориентацию и защиту от опасности инфляции.

Драма распятия на кресте и события, приведшие к ней, являются предельным выражением высших аспектов индивидуации. Если соотнести с архетипической парадигмой индивидуальный опыт бесчестия, позора и отвержения, он обретает смысл и величие (илл. 36).

^{Илл. 36. Бичевание Христа. Из «Часослова Катерины Клевской».}

^{Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк}

Показательной в этом отношении является психологическая установка Христа в Гефсиманском саду (илл. 37):

^{Илл. 37. «Христос в Гефсиманском саду». Паоло Веронезе.}

^{Пинакотека Брера, Милан}

Отче! о, если бы Ты благоволил пронесть чашу сию мимо Меня! впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет[159].

Это классическая формулировка установки эго, которая необходима в условиях кризиса индивидуации. При такой установке поддержка неизменно приходит из сфер архетипической психики. Точно так же характерную особенность переломных этапов индивидуации составляет переживание предательства, получившее свое высшее мучительное выражение в словах:

Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?[160]

В такие моменты эго ощущает полное отсутствие утешения и поддержки как изнутри, так и извне. Иссякает вера, основанная на проекциях и бессознательных допущениях. Это состояние является переходным. Это период отчаяния, следующий после гибели старой жизненной ориентации и предшествующий рождению новой. Воскресение Христа символизирует рождение более совершенной личности, и это может стать результатом сознательного принятия испытания распятием на кресте. Святой Иоанн Креста описывает эту ситуацию следующим образом:

В таком случае подобающим будет то, что душа в первую очередь ввергается в пустоту и нищету духа и лишается всякой помощи, утешения и естественного понимания всех вещей — высших и низших. При такой опустошенности она действительно способна стать нищей духом и освободиться от ветхого человека, чтобы жить новой, блаженной жизнью, которая посредством этой ночи (темной ночи души) и отражает состояние единства с Богом[161].

Центральным образом христианского мифа является само по себе распятие. На протяжении почти двух тысяч лет образ человека, пригвожденного к кресту, является высшим символом западной цивилизации. Независимо от того, во что верит или не верит человек, этот образ — феноменологический факт нашей цивилизации. Следовательно, он должен что-то важное сказать нам о психическом состоянии западного человека.

Распятие явилось завершающим этапом земной жизни Иисуса. В процессе распятия Иисус как эго и Христос как Самость сливаются воедино. Человеческое существо (эго) и крест (мандала) становятся едины.

Греческий прототип такого единения человека и мандалы представлен в образе Иксиона, привязанного к огненному колесу. Однако здесь заложен совершенно иной смысл. Иксион был привязан к колесу в наказание за свою дерзновенную попытку совратить Геру. Он вовсе не добровольно был привязан, и его союз с колесом должен был стать вечным. Здесь нельзя сказать, как в случае Христа: «Совершилось!»[162] Миф об Иксионе олицетворяет Самость. Он поддается инфляции и отождествлению с мандалой Самости.

Христианский миф относится к гораздо более высокому уровню развития эго. Христос является и человеком, и Богом. Как человек, он идет на крест, испытывая мучения, но идет добровольно, воспринимая это как часть своей судьбы. Как Бог, Он добровольно приносит себя в жертву ради человечества. С психологической точки зрения это означает, что распятие эго и Самости происходит одновременно. Пригвожденная и подвешенная (то есть как бы расчлененная) Самость терпит мучение ради временной жизни. Для того чтобы появиться в пространственно-временном мире, она должна пройти через конкретизацию или воплощение в конечном. Готовность Самости отказаться от вечного, непроявленного состояния и разделить человеческую участь свидетельствует о том, что архетипическая психика склонна спонтанно питать и поддерживать эго. В этой связи будет уместным привести фразу из Второго послания к Коринфянам:

Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою[163].

С другой стороны, распятие на кресте означает для эго парализующую подвешенность между противоположностями. Распятие неохотно принимается исходя из внутренней необходимости индивидуации (процесса созидания целостности), которая требует полного осознания парадоксальной природы психики. По поводу морального аспекта этого образа Юнг говорит следующее:

Реальность зла и его несовместимость с добром разделяют противоположности и неумолимо приводят к распятию на кресте и приостановке всякой жизни. Поскольку «по природе своей душа — христианка», этот результат наступает с такой же неизбежностью, как и в жизни Иисуса: все мы должны быть «распяты с Христом», то есть нам необходимо «застыть» в нравственном страдании, сопоставимом с реальным распятием на кресте[164].

В другом месте Юнг высказывается в более общем виде:

Все противоположности исходят от Бога, поэтому человек должен смириться с этим бременем; при этом он обнаруживает, что Бог, пребывающий в его «противоположностях», овладел им, сам воплотился в него. Он превратился в сосуд, наполненный божественным конфликтом[165].

Одна из существенных особенностей христианского мифа и учения Иисуса состоит в отношении к слабости и страданию. Происходит настоящая переоценка ценностей. Отвергаются обычные сознательные ценности: сила, власть, полнота и успех. Вместо них особое достоинство приобретают слабость, страдание, нищета и несостоятельность. Эта идея развивается во всех проповедях Иисуса и достигает наивысшего выражения в распятии, когда Бог подвергается унизительному избиению и умирает постыдной смертью преступника на кресте. Это то, что было за пределами понимания римлян, для которых высшими ценностями были честь, сила и мужские добродетели. С психологической точки зрения, как мне кажется, здесь происходит столкновение целей и ценностей двух различных стадий развития эго. Забота о личном достоинстве и силе и презрительное отношение к слабости неизбежны и необходимы на начальных стадиях развития эго. Эго должно научиться отстаивать себя, чтобы вообще появиться на свет, поэтому христианский миф занимает незначительное место в психологии молодежи.

Именно на более поздних стадиях психического развития, когда уже достигнуто достаточно устойчивое и зрелое эго, психологические значения христианского мифа становятся особенно применимы. Действительно, христианский миф дает нам образы и подходы, относящиеся к процессу индивидуации, который составляет особую задачу второй половины жизни.

Образ страдающего божества на этом этапе развития имеет огромное значение. Этот символ говорит о том, что переживание страдания, слабости и несостоятельности принадлежит Самости, а не только эго. Почти повсеместной ошибкой эго является принятие на себя полной ответственности за свои страдания и неудачи. Такое можно обнаружить, например, в общем отношении людей к собственным слабостям, то есть в отношении стыда и отрицания. Человек лишен возможности самореализации в той мере, в какой он слаб, как и мы все, и в то же время считает постыдным быть слабым. И тем не менее признание переживаний слабости и неудач как проявлений страдающего Бога, который стремится к воплощению, позволяет совершенно по-новому взглянуть на вещи.

Эти соображения особенно применимы к психологии депрессии. Депрессия означает «придавленность» чрезмерным грузом, грузом ответственности и ожиданий от самого себя. То, что человек страдает, создает основу для самобичевания, которое может принять почти глобальные масштабы. В один из особенно сильных депрессивных периодов пациентке, подверженной депрессии, приснился следующий сон (я привожу его неполное описание):

Я вижу грязного старика, который сидит на скамейке. Он одет в лохмотья и покрыт грязью. Он похож на человеческое отребье, на неприглядного нищего, изгнанного из общества. Он — изгой, «самый ничтожный среди нас».

Этот человек говорит: «Они должны решить проблему мелких животных». Тогда я окидываю его внимательным взглядом. Он сидит на скамейке, расположенной справа от меня. На его коленях лежат три мертвые крысы и мертвый серый кролик.

Затем я замечаю, что вокруг его головы летает облако из мошек. Они покрывают всю его голову, забились в саму голову, в нос и глаза. Сначала мне кажется, что это гало. Потом, вместо испуга и желания убежать, меня охватывает чувство сострадания к старику. Аналитик говорит: «Это — Христос». Мы решаем позвать кого-нибудь, чтобы помочь ему.

Это замечательное сновидение показывает, насколько актуален христианский миф для психики современного человека. Сновидение вызывает в нашей памяти слова:

Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне[166].

Жалкая фигура оборванного грязного нищего с мертвыми животными на коленях ярко передает презираемые и отвергнутые стороны сновидицы. Ее сознательное отношение к своей слабой, страдающей стороне отражается в состоянии бродяги. Особенно поражает тот факт, что бродяга приравнивается к Христу. Это может означать только одно: то, что сновидица считает самым постыдным в себе самой, абсолютно неприемлемым, в действительности составляет высшую ценность, Самого Бога. При правильном подходе такое сновидение может привести к формированию нового отношения к своей слабости, а именно к принятию существования внутреннего низшего человека как пути к Самости.

4. Человек как образ Бога

Представление о Христе как парадигме эго нашло особенно ясное выражение в апокрифических «Деяниях Иоанна». В главе 95 Иисус говорит своим ученикам:

Я есть зеркало тому, кто созерцает Меня.

Далее, в главе 96, он говорит:

Созерцай себя во Мне… постигай то, что Я делаю, ибо страсть человечества, из-за которой Я пострадаю, есть твоя страсть.

Если фигура Христа является для эго зеркалом, тогда она, несомненно, отражает парадоксальный двойной образ. Является ли в таком случае отдельное эго одновременно и человеком и Богом, и эго и Самостью? Этот вопрос Юнг затрагивает в своих алхимических исследованиях. Он пишет:

…с помощью символа солнца они (алхимики) устанавливали тесную связь между Богом и эго[167].

Отметив, что алхимики имели дело с бессознательными проекциями, которые являются естественными явлениями, не поддающимися вмешательству сознательного разума, Юнг приходит к заключению, что:

…природа сама выражает тождество Бога и эго[168].

Далее он отмечает:

Это становится понятным, когда мы осознаем, что миротворчество присуще человеческому сознанию как таковому[169].

Быть может, эта проблема лежит в основе спора по поводу гомоузии и гомойузии (единосущия и подобосущия Христа с Богом), который состоялся в IV веке. Следует ли считать, что Христос имеет такую же сущность, как Отец, или только подобие сущности Отца? Если отождествить Христа с эго и Отца с Самостью, тогда психологическая проблема приобретает отчетливые очертания. Решение было принято в пользу догмата единосущия, который с IV века стал основополагающим. Отсюда следует, что психология западного человека коренится в мифе, который уравнивает человека с Богом, а эго с Самостью.

Эта проблема нашла отражение в идее, что Христос есть образ Божий. В Послании к Колоссянам (1:15) Христос охарактеризован как «образ Бога невидимого». В Послании к Евреям (1:3) Он назван «образом ипостаси Его». Это напоминает нам Книгу Бытия (1:26), в которой Бог говорит: «Сотворим человека по образу Нашему». Если Христос есть образ Божий, а человек сотворен по образу Божию, тогда Христос приравнивается к человеку. Ориген разрешает эту проблему, поставив Христа на второе место в тройном ряду Бог — Христос — Человек:

Поэтому мы, будучи сотворены по этому образу, имеем Сына, прототип, как истину прекрасных качеств, существующих в нас. И мы есть для Сына то, что Сын есть для Отца, который есть истина[170].

Если сформулировать эту идею психологически, тогда можно сделать вывод, что реальное эго устанавливает отношение с Самостью только через идеальное эго как парадигматическую модель (Христос), которая связывает два мира — мир сознания и мир архетипической психики — через объединение личного и архетипического факторов.

С этими неоднозначными заключениями мы переходим к самой трудной в аналитической психологии проблеме, а именно к природе отношений между эго и Самостью. Христианский символизм сделал немало для разъяснения этой проблемы, но, несмотря на все усилия, она остается парадоксом для сознательного понимания. Когда эту проблему удается осмыслить, тогда «миротворчество становится неотъемлемым свойством человеческого сознания», а термины «эго» и «Самость» оказываются обозначением различных уровней переживания одного и того же архетипического психического процесса. Эго является местом пребывания сознания, и, если сознание творит мир, тогда эго, стремясь реализовать себя на пути индивидуации, выполняет творческую работу Бога.

Переживание индивидуальности составляет тайну бытия, которая не поддается описанию. Каждый человек обладает уникальным переживанием индивидуальности, которое как таковое невозможно описать словами. Тем не менее этот опыт универсален и может быть пережит каждым. На самом деле иногда создается такое впечатление, что цель психического развития человека состоит в постоянном приближении к осознанию того, что его личная уникальная индивидуальность тождественна вечному архетипическому индивиду. Уникальность и всеобщность сливаются воедино, как только человек берет на себя ответственность быть индивидом[172].

При рассмотрении феномена жизни во всех ее наблюдаемых проявлениях мы отмечаем не континуум, а почти бесконечное множество дискретных элементов жизни, которые находятся в состоянии постоянных столкновений и конкуренции друг с другом за пищу, воспроизводство потомства и выживание. Везде — от сложных молекулярных частиц (вирусов) до высших позвоночных — мы обнаруживаем, что носителями жизни служат неделимые элементы, каждый из которых имеет свой независимый центр бытия. Это утверждение справедливо и для психической жизни, психика тоже проявляется через множество уникальных отдельных центров бытия, каждый из которых является микрокосмом, «абсолютно самобытным центром, в котором само мироздание отражается единственным и неподражаемым образом».

Юнг ставит в центр своей психологии процесс осознания человеком себя как индивида[173], процесс индивидуации. В «Психологических типах» он определяет индивидуацию следующим образом:

В том же месте он дает определение термину «индивид»:

Здесь необходимо обратить внимание на простое и не требующее доказательств утверждение: «индивидуальность имеет априорное, бессознательное существование». При первом прочтении нередко теряется из вида вся полнота значений этого замечания. Мифологический образ, который говорит об этом же, более адекватно передает этот смысл.

В Евангелии от Луки, когда ученики возрадовались тому, что имеют власть над демонами, Иисус сказал:

Здесь содержится более полный смысл абстрактного утверждения, что индивидуальность имеет априорное бессознательное существование. Имя человека написано на Небесах! Другими словами, уникальная индивидуальность человека имеет сверхличное происхождение и оправдание своего бытия. В другой работе Юнг выражает эту мысль несколько иначе:

Представление о том, что идентичность человека имеет априорное существование, нашла отражение в древней идее, что каждый человек имеет свою индивидуальную звезду, нашего небесного двойника, олицетворяющего его космическое измерение и судьбу. У Иисуса была Вифлеемская звезда, яркость которой сопоставима с величием его судьбы. Вордсворт в своих уже упоминавшихся «Знаках бессмертия» выражает аналогичный образ в следующих строках:

Образ звезды как сверхличного центра идентичности проявился в сновидении женщины. Этот сон приснился ей после важного осознания того, что она принадлежит себе, а не мужу.

«Одеяние славы», упомянутое в гностическом «Гимне Жемчужине», служит еще одним символом трансцендентного центра индивидуальности. Спаситель оставляет его, когда нисходит во мрак египетский. Но когда он возвращается в свой небесный дом после выполнения задания, его встречает одеяние славы. В тексте говорится следующее:

В замечательном комментарии к этому образу Йонас говорит:

Необходимо отметить еще один важный момент, а именно ясное различие, которое Юнг проводит в своем определении между сознательной индивидуальностью и бессознательной индивидуальностью. Процесс достижения сознательной индивидуальности — это процесс индивидуации, который приводит человека к осознанию, что его имя записано на небесах. Бессознательная индивидуальность проявляется в компульсивных влечениях к наслаждению и власти и во всевозможных защитных реакциях эго. Описание этих феноменов обычно осуществляется с помощью таких негативно окрашенных слов, как эгоистичный, эгоцентричный, аутоэротичный и прочих.

Употребление негативных терминов имеет под собой основание, поскольку такое поведение производит неприятное впечатление на других людей. И тем не менее отношение, передаваемое с помощью этих негативных слов, может быть весьма разрушительным, когда человек применяет их по отношению к себе. При употреблении уничижительных слов терапевтом эти слова способны лишь усилить обесценивающее отношение пациента к бессознательному и своей потенциальной целостности. Дело в том, что в проявлениях бессознательной индивидуальности заложена высшая ценность, которая ожидает своего искупления сознанием. Мы никогда не получим философский камень, отбросив первичную материю.

Эта идея несколько иначе выражена в следующем отрывке:

К этой формулировке мы могли бы добавить, что, если эгоцентризм — это подражание эго Самости, тогда при сознательном принятии этой тенденции эго осознает предмет своего подражания, а именно сверхличный центр и объединяющую индивидуальность, Самость.

По моему опыту в основе почти всех психологических проблем лежит неудовлетворительное отношение к своему стремлению к индивидуальности. Процесс исцеления часто включает в себя принятие того, что называют эгоизмом, стремлением к власти или аутоэротизмом. Большинству пациентов, проходящих психотерапию, необходимо научиться более эффективно использовать свой эгоизм и личную власть; им следует брать на себя ответственность за то, что они являются средоточием власти и эффективной деятельности.

Так называемое эгоистическое, или эгоцентричное, поведение, выражающееся в предъявлении требований к другим людям, не имеет ничего общего с эффективной самостной центрированностью, или сознательной индивидуальностью. Мы требуем от других только то, что не можем дать себе сами. При отсутствии достаточного самолюбия или чувства достоинства наша потребность бессознательно проявляется в тактике принуждения по отношению к другим. Принуждение нередко скрывается за маской добродетели, любви и альтруизма. Такой бессознательный эгоизм неэффективен и разрушителен по отношению к себе и другим. Он не достигает своей цели, потому что слеп и не сознает себя.

Самолюбие необходимо не искоренять, что невозможно, а сочетать его с сознанием, обеспечивая таким образом его эффективность. Все факты биологии и психологии свидетельствуют о том, что каждый отдельный живой организм эгоцентричен до глубины души. Единственным переменным фактором является лишь степень осознанности, которая сопутствует этому.

Широко распространенное употребление фрейдистского термина «нарциссизм» служит прекрасным примером неправильного понимания любви к себе. Миф о Нарциссе предполагает нечто совершенно отличное от избытка любви к себе. Нарцисс был юношей, который отверг всех желающих получить его любовь. В отместку Немезида устроила так, что он влюбился в собственное отражение в воде и умер в отчаянии от невозможности обладать объектом своей любви.

Нарцисс олицетворяет отчужденное эго, которое не способно любить, то есть проявить интерес к жизни и направить поток либидо на нее, поскольку оно еще не установило связь с самим собой. Влюбленность в отраженный образ самого себя может означать только то, что человек еще не владеет собой. Нарцисс стремится соединиться с собой именно потому, что он отчужден от собственного бытия.

С замечательной ясностью эту мысль выразил Платон в «Диалогах»: мы любим то и тоскуем о том, чего нам не хватает. Таким образом, в своем исходном мифологическом понимании нарциссизм предполагал не бесполезный избыток любви к себе, а нечто прямо противоположное, удрученное состояние тоски по еще не существующему обладанию собой. Решение проблемы Нарцисса состоит в осуществлении любви к себе, а не в отречении от нее. Здесь имеет место распространенная ошибка морализирующего эго, которое старается создать любящую личность через искоренение любви к себе. Это глубокая психологическая ошибка, которая приводит лишь к расщеплению в психике. Удовлетворенное самолюбие является необходимым условием для подлинной любви к любому объекту и формирования потока психической энергии вообще.

В случае Нарцисса осуществление любви к себе — единения с образом в глубине — требует нисхождения в сферу бессознательного, nekyia[180], или символической смерти. Существуют другие детали, которые указывают на более глубокий смысл мифа о Нарциссе. После смерти Нарцисс превратился в цветок под названием нарцисс. Название цветка означает «цветок смерти» и происходит от слова narkao — оцепеневший или мертвый. Нарцисс был священным цветком Гадеса и открывал двери в его подземное царство. Стоило Персефоне сорвать нарцисс, как тотчас разверзлась земля и появился Гадес, чтобы похитить ее. Эти рассуждения неизбежно приводят к заключению, что нарциссизм, по крайней мере в его исходном мифологическом значении, означает путь в сферу бессознательного, куда человек должен отправиться в поисках индивидуальности.

Иной смысл мифа о Нарциссе и темы влюбленности в свое отражение позволяет выявить аналогичный образ, который можно обнаружить в орфическом толковании легенды о Дионисе: в ней говорится о разорванном на части титанами младенце Дионисе. Дионис играл с различными предметами, в том числе с зеркалом. Согласно Проклу, зеркало истолковывалось в том смысле, что Дионис увидел свой образ в материи и устремился к нему с вожделением. Он (подобно Нарциссу) стремился к самовоплощению. Так Дионис оказался заключенным в материю (воплотился) и был расчленен титанами[181].

С психологической точки зрения эта мифологема может относиться к ранней стадии развития, когда примитивное эго, сохраняя свою тождественность с изначальной бессознательной целостностью, начинает действовать в пространственно-временной реальности (включает материю). Но реальность враждебно относится к инфляционному состоянию бессознательной целостности (тождественности эго и Самости) и расчленяет ее. Дальнейшие стадии развития приводят к воссоединению.

Субъективное переживание индивидуальности составляет глубокую тайну, которую невозможно постигнуть на рациональном уровне. Тем не менее некоторые из ее смысловых значений можно исследовать с помощью символических образов, которые имеют непосредственное отношение к этому переживанию.

Начнем с рассмотрения этимологических данных. Этимология составляет бессознательную часть языка, поэтому ее можно использовать в психологических исследованиях. Слово «индивид» происходит от двух латинских корней: in — нe, и dividere — делить. Отсюда основное значение слова «индивид» — нечто неделимое. Это значение соответствует первичности переживания индивидуальности, которую невозможно проанализировать или свести к более простым элементам.

Интересно отметить, что такое фундаментальное понятие, как индивид, необходимо выражать в терминах того, чем оно не является, то есть тем, кого нельзя разделить. Так же обстоит дело и со словом atom, обозначающим основную единицу материи (это слово происходит от греческого а — не, tom от слова temnein — разрезать, разделять). Этот феномен наблюдается и в словах integer и integrate (от латинского in — не, и tag, составляющего основу слова tangere — касаться). При попытке описать такую реальность, как индивидуальность, нам, по-видимому, необходимо прибегнуть к той методике, которая применяется для описания божества. Поскольку эта реальность выходит за пределы наших категорий сознательного понимания, нам остается лишь описывать ее с помощью того, чем она не является, то есть путем отрицания (via negativa).

Слово «индивид» этимологически связано со словом widow (вдова). По мнению Скита, слово «вдова» (widow, латинское vidua) происходит от утраченного глагола indere — расставаться.

Юнг показал, что образы вдовы и сироты составляют неотъемлемую часть процесса индивидуации[182]. В этой связи он приводит слова блаженного Августина: «Вся церковь — это вдова, покинутая всеми в этом мире». К этим словам Юнг добавляет: «Так и наша душа “покинута всеми в этом мире”». Далее блаженный Августин говорит: «Но ты не сирота, ты не считаешься вдовой… У тебя есть друг. Ты Божий сирота, Божия вдова»[183]. В одном из манихейских трактатов Иисус назван «сыном вдовы»[184].

Вдова обозначает ту, с которой расстались. Следовательно, до наступления вдовства человек еще не является индивидом, неделимым, ему предстоит пройти процесс расставания. Символизм говорит нам о том, что вдовство составляет некоторое переживание на пути к воплощению индивидуальности, которая проистекает из этого переживания. Это может означать только одно: человек должен расстаться с тем, от чего он зависит, но чем не является, прежде чем он осознает то, каким он является — уникальным и неделимым. Необходимо разрушить проекцию зависимости.

Аналогичные выводы можно применить и к образу сироты, который для алхимиков служил синонимом «философского камня»[185]. Осиротеть — значит утратить родительскую поддержку, это означает и разрушение родительских проекций, это также является предварительным условием сознательного переживания индивидуальности. Как отмечает блаженный Августин, вдовство или сиротство позволяют человеку установить связь с Богом (Самостью).

В философских рассуждениях древних философов о Едином, или Монаде, можно обнаружить немало материалов, которые имеют непосредственное отношение к переживанию индивидуальности. Древние философы находили тайну индивидуальности в философских, космологических проекциях. Действительно, их размышления о Монаде, или Едином, лежащем в основе всех явлений, на самом деле были проекцией внутреннего психологического состояния человека как отдельной личности.

Например, в рассуждениях пифагорейцев Монада как образ занимала значительное место: по их мнению, Монада олицетворяет творческий принцип, который упорядочивает бесконечное, налагая на него определенные ограничения. В таких случаях пифагорейцы говорили: «Когда Монада возникла, она ограничила ближайшую часть безграничного». Кроме того, Монада отождествлялась с центральным Творческим Огнем, который был источником творения и управления. Этот центральный огонь имеет несколько интересных названий: «Башня Зевса», «Обитель Зевса», «Очаг Мира», «Алтарь, связь и мера природы».

Эти рассуждения говорят нам о том, что принцип индивидуальности есть сам творческий принцип и что из него проистекает весь порядок, который греки называли космосом. Кроме того, Монада отождествлялась с огнем. Такое сравнение напоминает нам алхимический символизм, в котором точка (вариант Монады) отождествлялась с искрой, частицей света и огня. Отсюда можно заключить, что принцип индивидуальности служит источником как сознания (света), так и энергии (огня).

Монада занимает видное место в гностической теории. Говоря о гностиках, Ипполит Римский пишет:

В древнем Кодексе Брюса[187] содержится следующее описание Монады:

Образ гностической Монады подчеркивает непостижимую тайну индивидуальности. Он не допускает рационального толкования, но в яркой форме передает ощущение того, что человек является носителем великой тайны. В настоящее время ощущается острый дефицит таких образов, поскольку наша современная культура располагает весьма ограниченными возможностями для оправдания и обоснования индивидуального как такового.

Этот же образ используется и в работах Платона. В «Пармениде» приводится пространное обсуждение природы Единого. Этот диалог очень труден для рационального понимания: прийти к каким-либо заключениям относительно Единого можно только через парадоксы. Приведем некоторые из этих заключений:

Перечень противоречий можно было бы продолжить, но и приведенных здесь достаточно для наших задач. Даже философам трудно разобраться в этом диалоге. Я отношусь к нему как к сложному философскому коану, который ставит в тупик рациональные способности, чтобы открыть путь к непосредственному субъективному переживанию состояния, при котором человек воспринимает себя как отдельную личность. Платон показывает, что Единое невозможно постигнуть с помощью логики или сознательных категорий времени, пространства и причинности. Единое невозможно постигнуть с помощью логики, поскольку оно состоит из противоречий. Единое причастно и не причастно времени, пространству и причинности. Такие заключения, разумеется, не имеют смысла для философа с рациональной ориентацией. Тем не менее мы можем рассматривать их как довольно точное описание некоторого эмпирического, психологического факта — факта индивидуальности.

Если считать, что переживание индивидуальности имеет два центра, эго и Самость, тогда упомянутые противоречия займут свое место. Эго олицетворяет некоторое воплощение, сущность, которая участвует в превратностях времени, пространства и причинности. Самость, как центр архетипической психики, пребывает в ином мире, который находится за пределами сознания и конкретизирующих форм его восприятия. Эго составляет центр субъективной идентичности, а Самость — центр объективной идентичности. Эго живет на земле, имя Самости написано на небесах.

Этот же психологический факт нашел свое отражение в мифе о братьях Диоскурах: один сын Зевса Кастор смертен, а другой, Поллукс, бессмертен, неподвластен пространству и времени.

Образу Монады достаточно много внимания уделяет Плотин, неоплатоник, живший в III веке н. э. В «Эннеадах» он высказывает немало прекрасных и глубоких мыслей о Едином, которые, несомненно, проистекают из его внутренних переживаний:

Трудно найти более удачное выражение, чем это, для первостепенной важности принципа индивидуальности. Если понимать этот отрывок в строго философском смысле, тогда он показывает, что подлинное бытие имеет место тогда, когда мы живем и говорим, исходя из единой уникальной индивидуальности. Разумеется, об этом легко говорить, но чрезвычайно трудно пережить в действительности. Приведем еще одну цитату из «Эннеад»:

В этом фрагменте содержится один момент, понимание которого совершенно необходимо для психологического развития и который нередко встречается в психотерапевтической практике. «Поскольку Единый порождает все вещи, он не может быть ни одной из них…» Это означает, что было бы заблуждением отождествлять нашу индивидуальность с какими-либо из наших дарований, функций или особенностей. Но именно это мы очень часто делаем. Если человек чувствует себя неполноценным или подавленным в присутствии людей, которые обладают более высоким умственным развитием, прочитали больше книг, больше путешествовали, более знамениты, более искусны или лучше разбираются в искусстве, музыке, политике или иной сфере человеческой деятельности, тогда этот человек совершает ошибку, отождествляя одну из своих особенностей или функций со своей сущностной индивидуальностью. Он чувствует себя неполноценным, потому что одна из его способностей оказывается хуже, чем способность другого человека. Затем это чувство неполноценности приводит человека либо к депрессивному замыканию в себе, либо к защитным усилиям, к конкурентным попыткам доказать, что он не является неполноценным. Если такой человек сможет осознать, что его индивидуальность и личное достоинство находятся за пределами всех конкретных проявлений, тогда достижения других людей больше не будут угрожать его чувству безопасности.

Это чувство врожденного достоинства предшествует поступкам и достижениям и не зависит от них; оно составляет тот бесценный вклад, который оставляет в психике переживание искренней родительской любви. При отсутствии такого переживания человеку необходимо кропотливо искать в глубинах бессознательного его внутренний эквивалент, Монаду, которую нередко символизирует мандала. Это переживание вызывает у человека ощущение сверхличной основы бытия и позволяет ему почувствовать, что он имеет право на существование таким, какой он есть на самом деле. Богословским эквивалентом этого переживания является оправдание перед Богом.

Приведем еще одну цитату из «Эннеад» Плотина:

Этот отрывок напоминает нам приведенное в работе Эриха Нойманна описание уробороса — образ змея, пожирающего свой хвост[193]. Исследование Нойманна имеет непосредственное отношение к нашему предмету, хотя он в основном ограничивается рассмотрением инфантильных проявлений уробороса. Но этот образ активно действует и обеспечивает поддержку на всех стадиях психического развития. Психическая реальность, на которую указывает образ, служит противоядием от всех разочарований, порождаемых зависимостью от внешних объектов и людей. Осознание индивидуальности предполагает понимание того, что у человека есть все, что ему нужно. Кроме того, такое осознание предполагает, что человеку нужно все то, что он имеет, а это означает, что каждое психическое содержание и событие имеет смысл. Эта мысль содержится в следующей цитате из работы Плотина:

Установление связи со своей индивидуальностью предполагает восприятие всего того, что встречается внутри как существенные и значимые аспекты единого целого. И тем не менее мы так легко и так часто прибегаем к ленивой тактике уклонения от подлинной встречи с какой-либо из наших особенностей, говоря: «Но я не это имел в виду», «Я просто забыл», «Это была всего лишь оговорка» и тому подобное. Для тех, кто был инициирован в индивидуальность, этот вариант уже недоступен. Инициированные в индивидуальность знают, что ни одно психическое событие не бывает случайным. В осмысленном мире психики нет места случайности.

Плотин резюмирует сказанное в следующем фрагменте:

Прежде чем расстаться с Плотином, я хотел бы упомянуть еще одну его теорию, которая имеет непосредственное отношение к теме данной главы. Она содержится в седьмом трактате пятой «Эннеады» под заголовком «Существует ли идеальный архетип отдельных существ?». Другими словами, имеет ли человек вечную форму (или платоновскую идею) в качестве трансцендентной основы своей личной идентичности? Плотин дал на этот вопрос утвердительный ответ и таким образом, наряду с другими мистическими и спекулятивными философами, предсказал сделанное Юнгом эмпирическое открытие Самости.

Мы завершим наше исследование образа Монады, обратившись к современности и «Монадологии» Лейбница. Рассуждая о безоконных монадах, он говорит:

В наше время эту мысль выражает Ф. Брэдли. Он пишет:

Эта идея передает основную истину о жизни — это опыт отдельных людей. Каждый из нас обитает в своем отдельном мире и не имеет возможности узнать, как наш мир соотносится с миром других людей. Разумеется, у нас есть язык, но даже язык, как мне кажется, в большей мере относится к сфере частного и личного восприятия, чем мы думаем. Это утверждение справедливо для искусства, музыки и внешнего мира объектов. Я знаю, как я воспринимаю эти вещи, но как я могу узнать, соответствует ли мое восприятие восприятию другого человека?

Например, я составил определенное представление о комнате и предметах, которые в ней находятся. Как я могу узнать, что каждый человек имеет такое же представление? Разумеется, все мы можем договориться о словесном описании комнаты и предметов, которые находятся в ней. Но, возможно, для каждого из нас эти слова имеют различный субъективный смысл. И мы не можем заглянуть в мир другого человека, чтобы провести сравнение.

Мир не существует до тех пор, пока не появится сознание, способное его воспринимать. Отсюда следует, что есть столько миров, сколько существует носителей сознания, причем каждый из миров является отдельным, законченным и герметично закрытым от всех остальных. Быть может, такая точка зрения представляется крайностью, но я убежден, что это трезвый факт, который становится очевидным, если отбросить некоторые бессознательные допущения и отождествления.

Но как же быть с бесспорными переживаниями человеческой солидарности, эмпатии, понимания и любви? Как нам быть с самим психотерапевтическим процессом, который требует, чтобы аналитик и его пациент оказывали взаимное воздействие друг на друга? Если у нас действительно нет окон, тогда как могут иметь место такие явления?

Прежде всего мы должны исключить все поверхностные отношения, которые на самом деле основаны на проекции и бессознательном отождествлении. В таких случаях у человека есть только иллюзия относительно знания другого человека и своего отношения к нему. Если отбросить проективные феномены, составляющие подавляющее большинство того, что принято называть любовью или отношениями, то остается лишь одно переживание, которое мы, несомненно, разделяем со всеми другими людьми, переживание, которое позволяет нам обладать пониманием и испытывать объективную любовь. Оно состоит в том, что каждый человек переживает себя «безоконной Монадой», одиноким обитателем герметически закрытого мира. В этом отношении все мы находимся в одной лодке.

Поскольку это переживание составляет первичную и сущностную особенность человеческого существования, то, что все мы разделяем друг с другом, это, безусловно, самое важное из всего, что в нас есть, и уж точно создает достаточно прочную основу для всей заключенной в нас любви и для всего понимания. Следовательно, мы безоконны только по отношению к особенностям нашей личной жизни, наших суждений и восприятий. Но мы вступаем в объективные и сострадательные отношения с другими в той мере, в какой связаны со своей индивидуальностью в целом и во всей ее глубине.

Вкратце эту мысль можно выразить следующим образом: эго не имеет окон, а Самость представляет собой окно, которое выходит в другие миры бытия.

Существует еще одно понятие, имеющее непосредственное отношение к предмету нашего исследования. Оно тесно связано с образом Монады, хотя и имеет свои отличительные особенности. Я имею в виду моногенез[198]. Если Монада есть нерожденное, то моногенез есть единородное.

Наиболее известное упоминание об этом содержится в христианском Символе веры, где Христос назван Единородным. Этот термин употребляет Платон, описывая космогонию в «Тимее». Он пишет:

Согласно космогонической теории Валентина[200], вначале была Бездна, Отец Всего, называемый Бифосом; из него эманировал Мировой Разум (Нус), который также называется моногенезом, и он равен и подобен тому, из кого он эманировал[201].

Здесь представлены три варианта одного основного образа: христианский, платонический и гностический. В каждом случае единородный создается, рождается или эманирует из изначального, нерожденного Единого. Если эти образы рассматривать в качестве проецируемой психологии, тогда единородный, эманирующий из нерожденного, соотносится с эмпирическим эго, которое возникает из исходной, априорной Самости. Эго единородно; существует только одно эго, и оно не имеет родных братьев или сестер, кроме как в патологических случаях расщепления личности. Таким образом, быть индивидом — значит испытывать то, что испытывает единственный ребенок. Это переживание имеет два основных аспекта: позитивный и негативный. Позитивный отражает состояние, когда ты являешься самым любимым, когда у тебя нет соперников, с которыми пришлось бы бороться за доступное внимание, интерес и любовь. Негативный аспект состояния единственного ребенка — в его одиночестве.

Приведенные соображения относятся к переживанию индивидуальности. Быть индивидом — значит быть особенным, быть самым любимым и в то же время быть одиноким.

Первым на психологию единственного ребенка обратил внимание Альфред Адлер, особо подчеркнув ожидания и притязания единственного ребенка на то, чтобы быть центром всех событий, быть особенным. Это и есть эгоцентризм, или бессознательная центрированность на себе, на которых мы уже останавливались в предыдущем разделе. Единственный ребенок особенно уязвим для отождествления с моногенезом, поскольку его ранние восприятия жизни конкретизируют этот образ; он действительно единородный. Для дальнейшего психологического развития он должен пройти через болезненное осознание того, что он вовсе не представляет собой нечто особенное по отношению к внешнему миру. Однако с внутренней, психологической точки зрения переживание своей особости сохраняет значимость, поскольку оно отражает природу индивидуальности как таковой.

Другой аспект состояния единственного ребенка — одиночество, и оно также составляет критический этап процесса достижения сознательной индивидуальности. Одиночество является предвестником позитивного восприятия уединенности. Можно утверждать, что если уединенность отражает факт индивидуального существования, то одиночество представляет для эго, которое еще не желает или не способно его принять, первое болезненное переживание в сознании. Одиночество стремится отвлечься или объединиться, чтобы забыть тревожную реальность индивидуальности. Если не забывать об одиночестве, а посмотреть ему в лицо, то это может привести к творческому принятию факта уединенности.

Уединенность индивидуальности олицетворяет отшельник, монах, пустынник. Недавно было найдено гностическое Евангелие под названием Евангелие от Фомы[202], где содержится несколько замечательных высказываний Иисуса, который говорит об одиноких, или отшельниках. В греческом тексте употребляется слово μοναχοί, которое также можно было бы перевести как «единые»:

Если единство, неделимость и одиночество являются признаками индивидуальности, то множественность и рассеянность составляют ее противоположности. Примером такого противопоставления служит традиционная философская проблема единого и множественного. Мы уже убедились, что миф о Нарциссе можно рассматривать как отражение процесса, который разрушает изначальное бессознательное единство и подвергает его расчленению и рассеиванию. Это можно было бы назвать аналитической стадией развития сознания. Но в состоянии психической фрагментированности наступает стадия объединения, или синтеза. В гностической литературе существует немало примеров образа объединения того, что было разбросано или рассеяно. Например, в апокрифическом Евангелии от Евы, которое цитировалось святым Епифанием Саламским (Кипрским), есть следующий отрывок:

Огромный человек и карлик относятся к теме «большего, чем больший, и меньшего, чем меньший», которая описывает парадоксальную природу переживания человеком себя как индивида. Индивид есть ничто с коллективной, статистической точки зрения, но он есть все с внутренней точки зрения. Огромный человек одновременно и велик, и мал. Он — Антропос, исходная Монада, которая подверглась рассеиванию в процессе воплощения эго. Адаптация к реальному миру множественности требует внимательного отношения к частностям, которые подвергают изначальное состояние единства фрагментированию. В приведенном выше тексте рекомендуется собрать воедино эти разбросанные фрагменты.

Епифаний приводит отрывок из еще из одного апокрифа, названного Евангелие от Филиппа, в котором душа оправдывается, восходя к небесному миру:

Теологический вариант этого образа можно найти у Блаженного Августина:

Эта же идея нашла замечательное психологическое выражение у Оригена:

Рассеянность, или множественность, как психологическое состояние может рассматриваться либо с внутренней, либо с внешней точек зрения. С внутренней точки зрения множественность представляет собой состояние внутренней фрагментированности, включающее ряд относительно независимых комплексов, которые при соприкосновении с эго вызывают изменения в настроении и установке и дают человеку понять, что он не единственен, а множественен. С внешней точки зрения множественность проявляется через экстериоризацию, или проецирование частей индивидуальной психики во внешний мир. Находясь в таком состоянии, человек обнаруживает, что его друзья и враги, надежды и страхи, его источники поддержки и угроза потерпеть неудачу конкретизируются во внешних людях, объектах и событиях. Состояние рассеянности исключает возможность переживания существенной индивидуальности. Человек находится в плену у «десяти тысяч вещей».

Внутренний и внешний аспекты составляют лишь две точки зрения на одну и ту же реальность. С любой точки зрения необходим процесс собирания. Этот процесс занимает большую часть времени в ходе личного анализа. Анализируемый должен снова и снова говорить и осознавать: «в этом я», независимо от того, с чем он имеет дело — с образом сновидения или с аффективно окрашенной проекцией. Процесс собирания себя или, лучше сказать, воспоминания себя предполагает принятие в качестве собственных всех тех аспектов жизни, которые были упущены в процессе развития эго. Очень постепенно в ходе этого процесса приходит осознание того, что за кажущейся множественностью скрывается единство и что именно это предсуществующее единство в первую очередь и побудило к выполнению трудной задачи собирания себя.

Теперь мы обратимся к современному сновидению, которое послужит иллюстрацией к предметам нашего исследования. Фактически всю эту главу можно рассматривать как комментарий к значениям приведенного сновидения. Оно очень короткое:

Сновидение вызвало у сновидца ряд ассоциаций. Приведем некоторые из них. Одноклеточный организм напомнил сновидцу, что носителями жизни являются разрозненные, отдельные элементы, клетки. Здесь прослеживается несомненная связь с символизмом Монады. Протоплазма была охарактеризована как первичный материал для жизни, источник всех биологических влечений к выживанию. Ее можно было бы считать местонахождением различных вожделений и желаний. Пульсация вызывала ассоциацию с приливом и отливом, систолой и диастолой, чередованием дня и ночи. Отверстие в центре клетки напомнило сновидцу кроличью нору, которая в «Алисе в Стране чудес» служила входом в другой мир. Пустота в центре клетки напомнила сновидцу одно место, прочитанное в работе Юнга, в котором говорилось, что в центре традиционных религиозных мандал помещается изображение божества, но центр современных индивидуальных мандал обычно пустует. В целом отверстие производило впечатление окна, выходящего в другой мир.

Таким образом, сновидение отображает Монаду в ее биологической форме, то есть как клетку. Эта клетка состоит из пульсирующей протоплазмы, олицетворяющей основные желания, вожделения и влечения психики к жизни. В самом центре этой трепещущей массы вожделений и желаний помещается окно, или вход, в другой мир — в архетипическую психику. Это означает, что человек может увидеть мельком другой мир, проникая в центр протоплазматических влечений, а вовсе не отвергая протоплазму. Другими словами, переживание индивидуальности как сверхличного факта находится в самом центре наших личных, эгоистических стремлений к власти, к похоти и самовозвеличиванию.

Это сновидение имеет сходство со сновидением, о котором рассказал Юнг:

Это сновидение имеет ряд сходств с предыдущим. Неприятная темень Ливерпуля соответствует протоплазме. Название города «Ливерпуль» связано с ливером, печенью, местом пребывания жизни и имеет такое же символическое значение, как и протоплазма. В центре ливерпульского мрака помещается пруд вечного солнечного сияния, который имеет близкую аналогию с изображением другого мира в центре протоплазмы. Впоследствии сновидец описал место солнечного сияния как «окно в вечность» — точно так же, как другой сновидец назвал отверстие окном в другой мир. Здесь мы имеем эмпирическое доказательство того, что в конечном счете Монада не безоконна. Ливерпульское сновидение привело к созданию картины мандалы, опубликованной Юнгом (илл. 38).

^{Илл. 38. «Ливерпульская мандала». Карл Густав Юнг.}

^{Издательство Princeton University Press}

Как показал Юнг, мандала, в сущности, символически выражает состояние, при котором человек ощущает себя отдельной уникальной личностью. Такой образ спонтанно возникает из недр бессознательного в те моменты, когда человеком осознаются все грандиозные и ужасные последствия того, что он является единственной, неделимой и одинокой Монадой. Сознательное теоретическое знание символизма мандалы играет незначительную роль. Опасность этого знания состоит в том, что такие образы могут быть умышленно использованы в качестве заменителя реального опыта. Как говорит Юнг,

…необходимо проявлять чрезвычайную осторожность в этих вопросах, так как при подражательном влечении и, несомненно, нездоровом желании украшать себя диковинными перьями и наряжаться в экзотические наряды слишком многие люди ошибочно хватаются за такие «волшебные» средства, как мази и притирания, и применяют их снаружи. Люди готовы совершать самые абсурдные поступки, только бы не встретиться со своей душой[209].

Оставим пока в стороне такие помрачения ума. Все данные говорят о том, что переживание, символизируемое мандалой, составляет центральный, фундаментальный факт человеческого существования.

Я постарался охарактеризовать состояние индивидуальности со всеми вытекающими отсюда последствиями и смысловыми значениями. Этот смутно осознаваемый факт (переживания себя отдельной личностью) служит источником наших самых возвышенных устремлений и наших самых больших страхов. Мы и любим его, и ненавидим. В одно и то же время его требования ввергают нас в бездну страдания, вызванного отделением и расчленением, и дают нам глубочайшее ощущение смысла и защищенности. Однако — при всех превратностях жизни — наша отдельная уникальная личность неизменно остается конечным фактом нашего бытия.

Вначале я отметил, что внешнее наблюдение указывает на то, что жизнь не является континуумом, но состоит из дискретных элементов. Тем не менее при рассмотрении безоконной природы Монады мы установили следующее: Монада все-таки имеет окно. В центре переживания индивидуальности находится осознание того, что все другие люди разделяют то же восприятие жизни в едином, герметически закрытом мире и что это осознание позволяет нам устанавливать значимую связь со всеми другими элементами жизни. В результате этого мы чувствуем свою причастность континууму. Следовательно, на достаточно глубоком уровне внутреннее наблюдение вступает в противоречие с внешним наблюдением.

В этой связи я вспомнил физическую проблему природы света: свет состоит из частиц или из волн? То есть состоит свет из отдельных элементов или составляет континуум? Современные данные требуют, чтобы свет рассматривался с парадоксальной точки зрения — как состоящий из частиц и волн одновременно. Так же обстоит дело и с психикой: мы одновременно являемся уникальными неделимыми единицами бытия и входим в состав континуума, который представляет собой универсальную волну жизни.

Одно из важнейших открытий Юнга — открытие психологического значения числа четыре, связанного с символизмом психической целостности и с четырьмя функциями. Смысл четверицы, или кватерность, составляет основу всей его теории психики, как в части ее структуры, так и в части цели психического развития, процесса индивидуации. Поэтому мы должны обращать пристальное внимание на проявления символизма четверицы, или кватерности, в сновидениях и в образах мифов и фольклора.

Однако существуют и другие числовые мотивы, которые имеют широкое распространение. Быть может, чаще всего встречается мотив троек. Придавая первостепенное значение четверице, Юнг в большинстве случаев был склонен истолковывать троичные образы как неполные или усеченные четверицы.

Этот подход вызывает ряд возражений. Виктор Уайт пишет следующее:

Этот вопрос рассматривается в настоящей главе.

Наиболее полное исследование символизма троицы содержится в эссе Юнга «Психологический подход к догмату Троицы»[211]. Эссе начинается с обзора дохристианских изображений троицы и затем переходит к описанию нумерологического символизма Платона и пифагорейцев. После психологического комментария к христианской Троице Отца, Сына и Святого Духа Юнг подводит итог исторического развития догмата Троицы как составной части Символа веры. Далее он подробно останавливается на трех аспектах троицы, сопоставляя ее с образом четверицы. Последний рассматривается как завершение троицы посредством добавления четвертого, ранее отвергнутого элемента, а именно: материи, дьявола и темной стороны.

Не особо указывая на это, Юнг как бы переплетает две различные интерпретации, которые вступают в противоречие друг с другом. С одной стороны, он рассматривает троицу как неполное отображение божества, которое, быть может, необходимо на определенной стадии психического развития, но не соответствует требованиям индивидуации, поскольку не учитывает четвертый принцип материи и порочную сторону Бога. Примером такой интерпретации служит следующая цитата. После рассмотрения реальности силы зла Юнг пишет:

Однако в других местах своего эссе Юнг говорит о том, что символ троицы соотносится с тремя стадиями процесса развития, что этот символ сам по себе является завершенным и достаточным и не нуждается в добавлении четвертого элемента. Например, он описывает три стадии Отца, Сына и Святого Духа следующим образом. О мире Отца:

О мире Сына:

О мире Святого Духа:

В этих цитатах, описывающих три стадии развития — Отец, Сын и Святой Дух, — отсутствует указание на то, что Троица является неполным символом, который нуждается в добавлении четвертого элемента. Троица, скорее, адекватно и полно символизирует процесс развития во времени. При рассмотрении процесса развития Юнг отмечает:

Из этого высказывания явствует, что трехкратный ритм и четырехкратная цель составляют отдельные символические сущности, ни одна из которых не поддается правильной интерпретации в терминах другой. Тем не менее в дальнейшем, когда троица характеризуется как неполное изображение божества, этот момент теряется из виду.

Трехкратный ритм процесса развития заслуживает более основательного исследования. Предположим, этот троичный символ является самостоятельной и значимой сущностью. В таком случае архетип троицы, или трехчастности, и архетип четверицы, или четырехчастности, относятся к двум различным аспектам психики, каждый из которых обоснован, уместен и завершен в собственной сфере. Образ четверицы выражает цельность психики в ее структурном, статическом или вечном смысле, тогда как образ троицы выражает цельность психологического переживания в его динамическом, развивающем, временном аспекте.

Образы четверицы, мандалы возникают в моменты психической нестабильности и создают ощущение стабильности и покоя. Образ четверичной природы психического обеспечивает стабилизирующую ориентацию. Он позволяет взглянуть на статическую вечность.

Для этой цели используются мандалы тибетского буддизма. Они выполняют роль инструментов медитации, передавая сознанию ощущение покоя и умиротворенности, как если бы человек надежно опирался на вечную структурную субстанцию и был защищен от разрушающих опасностей изменений. Пациенты, проходящие психотерапию, иногда, когда их психическая целостность находится в опасности, сами открывают для себя этот метод медитации на изображения собственных нарисованных мандал.

С другой стороны, символы троицы предполагают рост, развитие и движение во времени. Они окружают себя динамическими, а не статическими ассоциациями. По этому поводу Х. Г. Бейнс пишет следующее:

В своем описании трех этапов психологического развития как стадий Отца, Сына и Святого Духа Юнг дает триединству динамическую, эволюционную интерпретацию. Все временные события естественно вписываются в трехчастную схему. Каждое событие имеет начало, середину и конец. Сознательный ум рассматривает время в трех категориях — прошлого, настоящего и будущего. Тысячу лет назад Иоахим Флорский рассматривал Троицу с точки зрения периодов времени. По его мнению, до Христа существовал век Отца. Первое тысячелетие после Христа было веком Сына, а второе тысячелетие должно было стать веком Святого Духа.

При рассмотрении временных или эволюционных событий, по-видимому, существует глубоко укоренившаяся архетипическая тенденция организовывать такие события в рамках трехчастной схемы. Эту схему использовал Фрейд в описании психологического развития в виде трех стадий — оральной, анальной и генитальной. Эстер Хардинг использовала эту трехчастную схему для описания психологического развития в виде ауто, эго и Самости.

Еще один пример трехчастного деления процесса психического развития дает Альфред Норт Уайтхед: в своем эссе «Ритм обучения» он различает три стадии естественного процесса научения. Он называет их стадией романтики, стадией точности и стадией обобщения. Первая стадия — стадия романтики — характеризуется эмоциональным возбуждением, вызванным первым открытием. На этой стадии общая реакция исключает спокойствие и дисциплинированность систематического подхода. Напротив, ребенок, или тем более взрослый, опьянен перспективой открытия нового мира. Вторая стадия — стадия точности — подчиняет широту и полноту подхода точной формулировке. Здесь мы имеем накопление точных фактов и критический интеллектуальный анализ. Третья стадия — стадия обобщения — названа Уайтхедом синтезом двух предыдущих подходов. Здесь происходит возвращение к общей реакции романтической стадии, дополненной преимуществом классифицированных идей и соответствующей методикой.

Процесс духовного развития также характеризуется мистиками как трехчастный процесс. Согласно Уильяму Инге,

Здесь необходимо упомянуть пифагорейскую символику чисел, описание которой можно найти у Юнга. Число один составляет первое, исходное число, которое, строго говоря, вообще не является числом. Число один, как единство и полнота, существует до появления осознания чисел — это осознание требует способности различать отдельные дискретные сущности. Таким образом, «один» символически соответствует уроборическому состоянию, предшествующему творению и разделению вещей. Два составляет первое действительное число, поскольку вместе с ним появляется возможность отличать одну вещь от другой. Два символизирует акт творения, возникновение эго из изначального состояния единства. Два предполагает противопоставление. Два означает отделение одной вещи от другой и таким образом олицетворяет состояние конфликта. Число три представляет сумму чисел один и два и объединяет их в себе. Три — примиряющий символ, который разрешает конфликтное состояние двух. К числу три относится замечание Юнга по поводу символического значения Святого Духа:

Такой подход к троице не оставляет места для четвертого элемента. Если рассматривать троицу как динамический процесс развития, тогда третий элемент завершает процесс. Третья стадия восстановила первоначальное единство на более высоком уровне. Это новое единство может нарушить только появление новой оппозиции, которая повторит трехчастный цикл.

Упомянутый символизм чисел имеет точную аналогию в формулировке, предложенной Гегелем для понимания исторического процесса. По мнению Гегеля, все движения и события человеческой истории вписываются в трехчастную циклическую стадию. Во-первых, рассматривается и определяется исходная позиция. Это называется тезисом. Затем формируется противоположная позиция, которая развивается и, наконец, ниспровергает первую позицию. Это называется антитезисом. На последнем этапе односторонность и неадекватность антитезиса распознаются и замещаются синтезом двух противоположностей. Таким образом, формула приобретает следующий вид: тезис, антитезис, синтез. Далее синтез может превратиться в новый тезис, который приводит к повторению цикла.

Это открытие имело первостепенное значение. Достаточно понять эту формулу — и тотчас станет очевидна ее высшая простота и истинность.

Независимо от возможности или невозможности доказать справедливость гегелевской формулы для истории, ее, несомненно, можно эмпирически проверить в индивидуальной психологии. Она служит еще одним из выражений архетипа троицы, который обеспечивает структуру и смысл для динамических, временных событий человеческой жизни в противоположность статическому, вечному аспекту.

В человечестве существует неискоренимая тенденция постигать божество в триединой природе. Христианская Троица дает лишь один из многих примеров. В своем эссе Юнг описывает вавилонскую и египетскую троицы. Кроме того, существуют греческие троицы, например Зевс, Посейдон и Аид (Гадес). Также известны различные воплощения триад материнских богинь: судьба (сила, направляющая временную жизнь человека) воспринимается в виде тройного образа — три Мойры, три богини судьбы: Клото, которая прядет нить жизни, Лахесис, которая измеряет ее длину, и Атропос, которая перерезает ее. В тевтонской мифологии известны Урд, Верданди и Шулд: Урд, старшая, относится к прошлому, Верданди — к настоящему, а Шулд — к будущему. Гермес чаще всего рассматривался как троица — бесчисленные святилища, воздвигаемые в его честь возле скрещения трех дорог, получили настолько широкое распространение, что привели к возникновению слова «тривиум».

Этот перечень примеров, который можно было бы существенно расширить, указывает на распространение тенденции устанавливать связь между божеством и триединой природой. Каким образом это соотносится с нашим представлением о том, что психическое имеет четырехэлементную структуру?

Триединые образы относятся к функциональным, или динамическим, божествам в противоположность структурным божествам. Другими словами, они персонифицируют психический динамизм на всех его стадиях. С этой точки зрения троица могла бы олицетворять и полноту, и четверицу, но это уже была бы полнота иного рода. В первом случае это была бы полнота различных динамических стадий эволюционного движения, а во втором это была бы полнота структурных элементов. Число три символизирует процесс, а число четыре — цель.

Герхард Адлер проводит различие между женскими и мужскими триадами. По этому поводу он пишет:

Это утверждение, несомненно, вполне справедливо. Женские триады, по-видимому, имеют своим источником категории естественного, биологического — можно сказать, непсихического — процесса развития (например, рождения, созревания и смерти), тогда как мужские триады особым образом связаны с развитием психики или сознания, — в этом случае мы имеем не биологические категории, а духовные или психические, такие как тезис и антитезис, или Бог и Сатана. Тем не менее, несмотря на это ясное различие, в широком смысле и мужские и женские триады относятся к динамическому процессу развития во времени.

В предыдущих главах я наметил в общих чертах схему психологического развития, чтобы объяснить отношения между эго и Самостью, существование которых мы наблюдаем на различных уровнях сознательного развития. При этом я использовал трехэлементную схему, в которой три сущности были представлены в виде эго, Самости (не-эго) и соединительного звена между ними (ось эго — Самость). Согласно этой гипотезе, развитие сознания осуществляется посредством трехчастного цикла, который непрестанно повторяется на протяжении всей жизни человека. Повторяющийся цикл имеет следующие три части: отождествление эго с Самостью; отчуждение эго от Самости; восстановление связи эго с Самостью посредством оси эго — Самость. Эти три части можно назвать стадией Самости; стадией эго; стадией оси эго — Самость. Данные стадии точно соответствуют трем элементам христианской Троицы: эпоха Отца (Самость); эпоха Сына (эго); эпоха Святого Духа (ось эго — Самость). Здесь представлен еще один пример трехэлементной схемы для выражения всей полноты временного, развивающегося процесса.

Древняя идея, что человек состоит из тела, души и духа, также отражает трехэлементную структуру полноты. Подобным же образом в теории алхимиков все металлы состоят из трех первичных принципов — ртути, серы и соли. Парацельс объединил эти две концепции, когда писал:

Этот же образ нашел отражение в одном из современных сновидений:

Сновидение показывает, что предприятие достигнет успешного завершения только тогда, когда произойдет объединение тела, души и духа. Перец олицетворяет горячую «субстанцию души», перечница — тело, конкретный контекст для воплощения, а произнесение слова — спонтанный творческий акт духа.

Тема трансформации, смерти и возрождения, составляющих динамическую реализацию развития, также связана с числом три. Три дня составляют символическую продолжительность между смертью и воскресением Христа или плавания по морю Ионы «во чреве кита». Христос был распят между двумя злодеями. Таким образом, это было тройное распятие. Точно так же и Митра обычно изображается между двумя дадофорами, или факельщиками, один из которых держит факел поднятым, а другой — опущенным. Тема «пути», в которой срединный путь возникает из диалектики противоположностей, также отражает символизм троицы. В этой связи мне приходит на ум высказывание Лао-цзы:

Взаимосвязь между образом пути и символизмом троицы иллюстрируется в очень интересном исследовании, опубликованном Альфредом Адлером. Спустя три месяца после начала анализа пациентке приснился следующий сон:

Спустя три дня после этого сновидения пациентку посетила яркая динамичная фантазия, которую она описала следующим образом:

Спустя пять дней после этой фантазии пациентка увидела еще одно изображение:

Упомянутые три бессознательных образа, возникших на протяжении восьми дней, ясно указывают на существование связи между числом три и темой пути. Как отмечает Адлер, фраза «через три дня» относится к «ночному морскому путешествию»[219]. Это подтвердили дальнейшие события. Видение трех кругов подчеркивает особое значение числа три. Весьма интересным представляется описание фантазии о пути. Здесь пациентка осознает связующее звено между ней самой, эго и не-эго. Я бы предпочел рассматривать образ пути, дающий ощущение единства и примирения, как олицетворение оси эго — Самость. Это открытие осуществляется с помощью процесса, включающего в себя три элемента — эго, не-эго и связующее звено между ними; отсюда вытекает особая роль числа три.

В сказках мы находим немало тройственных символов. Важные действия, которые приводят к трансформации или к достижению цели, нередко необходимо повторять три раза. Во многих случаях сказка дает понять, что первое действие основано на одной стороне пары противоположностей, второе — на другой стороне пары противоположностей, а третье действие олицетворяет синтез, или примирение, обеих противоположностей.

В качестве примера приведем сказку братьев Гримм «Живая вода». В ней принцесса ожидает суженого, который должен подойти к ее калитке по дорожке, выложенной золотыми плитками. Три брата стараются добраться до принцессы. Первый брат, не желая повредить золотое покрытие дорожки, скачет на коне справа от нее, и его отказываются принять. Второй брат, также не желая повредить золотое покрытие дорожки, скачет на коне слева от нее, и его также отказываются принять. Третий брат, поглощенный мыслями о том, как быстрее добраться до принцессы, даже не видит золотого покрытия и скачет на коне прямо по дорожке. Он получает разрешение предстать перед принцессой и женится на ней.

Приведенные примеры показывают, что в определенной части психической жизни полнота находит символическое выражение посредством троицы, а не четверицы. Эту особенность отражает эволюционный, временной процесс воплощения. Хотя цель и состоит из четырех элементов, процесс ее достижения включает в себя три стадии.

Таким образом, тройка и четверка символизируют два различных аспекта жизни. Четверка отражает структурную целостность, завершенность, нечто статическое и вечное. С другой стороны, тройка олицетворяет полноту цикла роста и динамического изменения — конфликт, его разрешение и возобновление конфликта. Итак, в соответствии с триединой формулой тезис тройки и антитезис четверки должны разрешиться в новом синтезе.

В своих исследованиях Юнг неоднократно возвращается к вопросу, который задавали алхимики: «Здесь имеет место тройка, но где находится четвертый элемент?» Это колебание между тройкой и четверкой нашло удовлетворительное объяснение в теории четырех функций и стремления к целостности. Тем не менее антагонизм между тройкой и четверкой может иметь и иной смысл. Он может быть связан с необходимым конфликтом в человеке между завершенностью статической, вечной четверицы и динамической изменчивостью и жизнеспособностью троицы.

Символизм четверицы и мандалы, включающий в себя теменос и магический круг, определенно подчеркивает тему сдерживания. К этому стоит прибавить, что четные числа по традиции считаются женскими, а нечетные — мужскими. Отсюда следует, что четверка преимущественно отражает материнский архетип, или феминный принцип с акцентом на статической поддержке и сдерживании, тогда как троица олицетворяет отцовский архетип, или маскулинный принцип, который придает особое значение движению, активности, инициативе. Если это утверждение справедливо, тогда для объединения противоположностей тройки и четверки необходим иной образ полноты.

Если троица способна нести в себе значение, равное, но отличное от четверицы, то она должна появляться в эмпирических психологических материалах примерно с такой же частотой и силой, как и четверица. И это действительно так. Обратившись к коллекции мандал, опубликованных Юнгом, я с удивлением обнаружил, что на изображениях, предназначенных для демонстрации четверицы, весьма часто встречаются трехэлементные образы.

В этом отношении представляет интерес мандала, репродукцию которой опубликовал Юнг под названием «Тибетское колесо жизни». Бог смерти Яма держит в лапах колесо, основу которого составляет трехэлементная схема (см. илл. 8). В центре колеса помещается изображение трех животных: петуха, змеи и свиньи. Колесо имеет шесть спиц и двенадцать внешних делений. Об этой мандале Юнг говорит следующее:

К этому я бы добавил, что завершенное состояние характеризуется статичностью, неизменностью и потусторонностью. Оно соответствует образу Бога, который не принимает участия в конфликте и потоке истории и не претерпевает развития.

Приступив к исследованию материалов бессознательного с учетом троицы, можно заметить, что они часто содержат триединые символы. Например, человеку, много лет находящемуся в анализе по поводу постоянного удержания в уроборосе, приснился сон, в котором круглый объект делился на треугольные части, подобно тому как мы делим пирог. Две геометрические фигуры, круг и треугольник, по-видимому, занимали видное место в сновидении и произвели сильное впечатление на сновидца, сновидение вызвало у него ощущение значимости. Круг ассоциировался с юнговской концепцией мандалы, целостности, предмета желаний. Треугольник вызвал у сновидца ассоциацию с триединым образом Бога.

Для исследования этого сновидения нам необходимо прибегнуть к некоторым из тех концептуальных обобщений, которые я постараюсь здесь охарактеризовать. В сновидении круг расчленяется на треугольники, после чего изображение круга противопоставляется изображению треугольника. По моему мнению, это сновидение соотносится с разрушением изначального состояния уроборической целостности, которую я назвал тождеством эго и Самости, с помощью триединого динамического процесса, представленного треугольником. В сновидении совершенное, круглое состояние сопоставляется с трехэлементным, треугольным состоянием. Это означает, что установка, акцентирующая статическую завершенность, должна быть дополнена триединым динамическим принципом. Триединый временной процесс разрушает статическое, вечное состояние и подчиняет его развитию событий во времени, которое предполагает повторение и разрешение конфликтов в соответствии с формулой «тезис, антитезис и синтез».

Другой пациентке приснился следующий сон:

Число четыре вызвало у нее ассоциацию с четверицей психической целостности, с мандалой. По поводу трехзначности чисел она сказала, что они утроили трудность умножения и напомнили ей о христианской Троице.

Это сновидение имеет непосредственное отношение к предмету нашего исследования. В домашнее задание не входило изучение простой одномерности четверицы. Напротив, четверица должна быть выполнена в трехмерности, что делает задачу гораздо более сложной и трудной. Качество четверицы, или психической полноты, должно быть актуализировано путем подчинения тройному процессу реализации во времени. Приходится подчиняться мучительной диалектике процесса развития. Четверица должна быть дополнена троицей.

Приведем еще один пример из ранее упомянутого исследования Адлера. Сновидение имело место за несколько лет до начала анализа и, как считалось, положило начало процессу индивидуации. Оно произвело сильное впечатление на сновидицу и было записано в следующем виде:

Монограмма из чисел вызвала у сновидицы весьма знаменательные ассоциации. Жезл напомнил ей ключ или волшебную палочку и проассоциировался со штандартом, который принято было носить перед римскими императорами. В частности, она вспомнила сон, приснившийся императору Константину накануне битвы. Во сне он увидел крестное знамение на небе и услышал голос, сказавший: “In hoc signo vinces” («Это знамение победы»).

По поводу сновидения женщины Адлер пишет следующее:

Затем Адлер приводит высказывание Юнга:

В дальнейшем Адлер вносит путаницу в эту интерпретацию, сочтя необходимым объяснить то, что он называет «поразительным отсутствием числа 3». Он истолковывает отсутствие маскулинного числа 3 как отражение компенсации за отождествление пациентки с патриархальным миром. По моему мнению, второе толкование имеет сомнительный характер и, если оно справедливо, доказывает несостоятельность первого толкования. Число 3 уже присутствует в последовательности 1, 2, 4, если рассматривать ее как совокупность, поскольку данная последовательность трехчленная. Если рассматривать этот ряд как геометрическую последовательность, а не арифметическую, тогда отсутствие или исчезновение числа 3 вполне оправданно. Если я правильно понимаю символизм, то замена последовательностью 1, 2, 3, 4 последовательности 1, 2, 4 из сновидения уничтожила бы саму суть символического смысла, который, как мне кажется, состоит в объединении трехэтапного процесса с четырехэлементной целью.

Юнг дает нам еще один пример слияния образов четверицы и троицы. Я имею в виду видение мандалы, описание которого приведено в «Психологии и алхимии»:

В этом видении содержится замечательное изображение мандалы с акцентом на четверице: четыре цвета, четыре крошечных человечка. В то же время здесь упоминаются три ритма, или хода.

В 1944 году впервые вышла в свет «Психология и алхимия», в которой Юнг обращает особое внимание на четырехэлементный состав образа и лишь вскользь упоминает о трех ритмах:

В своем комментарии к упомянутому видению в «Психологии и религии», впервые опубликованной на английском языке в 1938 году, Юнг говорит о трехчастном ритме следующее:

Далее Юнг отмечает:

Из приведенных цитат явствует, что Юнг не считает четверицу вполне подходящим символом для выражения полноты. Предпочтение необходимо отдать объединению четверицы с троицей в более полном завершенном синтезе.

Если при встрече с тройкой будет уместным спросить: «Где четверка?» — тогда при встрече с четверкой будет в равной мере уместным спросить: «Где тройка?» Поглощенный мыслями о четверице человек нередко замечает только четверку в образах, которые на самом деле объединяют в себе как четверку, так и тройку. Например, число двенадцать включает в себя тройку и четверку в качестве множителей. Точно так же число семь объединяет тройку и четверку, составляя их сумму.

Архетип троицы, по-видимому, символизирует индивидуацию как процесс, тогда как четверица символизирует цель индивидуации, или завершенное состояние. Но поскольку индивидуация никогда в действительности не завершается, каждое временное состояние завершенности, или целостности, должно вновь удовлетворять требованиям диалектики троицы, чтобы жизнь продолжалась.

Процесс индивидуации нередко выражается в символических образах метафизического характера. Такие образы способны создавать проблемы для эмпирического психотерапевта, не склонного доверять грандиозным недоказуемым представлениям о жизни, особенно потому, что такие представления нередко связаны с проявлениями очевидной инфляции, например при психозе. Кроме того, вызывает настороженность широко распространенное злоупотребление метафизическими образами на коллективном уровне. Для психолога слово «метафизика», как правило, означает произвольное принятие за истину утверждений о природе конечной реальности. Оно напоминает о догматических установках, противоречащих эмпирическому темпераменту. Для ученого метафизический догматизм указывает на «крайнее невежество человека в тех вопросах, в которых он наиболее уверен». Юнг также избегал употребления этого термина. По этому поводу он, в частности, писал следующее:

В другом месте он говорит:

Эти предостережения, безусловно, необходимы. И тем не менее метафизику как предмет исследования важно отделить от личного отношения к ней людей. Человек может занимать догматическую, неэмпирическую позицию по отношению как к физике, так и к метафизике. Об этом свидетельствует, например, отказ смотреть в телескоп Галилея на том основании, что было «известно», что у Юпитера не может быть лун.

С начала писанной истории метафизика составляет достойный предмет человеческого интереса. Отношение человека к метафизической реальности складывалось так же, как и в других сферах его деятельности, направленных на адаптацию к иным сторонам реальности. И в том и в другом случае деятельность человека начиналась с наивных, произвольных и конкретно мифологических воззрений. Но это отнюдь не дискредитирует сам предмет исследования.

Пауль Тиллих высказал проницательное замечание по поводу взаимоотношения между юнговскими открытиями и метафизикой. Отмечая тревогу Юнга по поводу того, что он называет метафизикой, Тиллих говорит следующее:

Юнг, несомненно, не боялся метафизики. Он с величайшей отвагой исследовал эту область. Он боялся не метафизики, а метафизиков. Хотя числа не лгут, тем не менее лжецы могут манипулировать числами. Точно так: хотя метафизическую реальность можно в определенной мере выявить с помощью методов психологического эмпиризма, люди, не имеющие представления об этих методах, могут неправильно использовать полученные результаты. Заблуждаясь относительно природы тревоги, которую испытывал Юнг, Тиллих все-таки обращает внимание на один важный момент, а именно: для того, чтобы быть откровениями, символические образы бессознательного «должны выражать то, что нуждается в откровении, а именно тайну бытия».

В книге «Эон» Юнг говорит нечто похожее:

Отметим строгую формулировку этого психологического утверждения. К нему можно добавить, что при устранении проекции проецируемое метафизическое содержание нередко сохраняет свое метафизическое качество.

Известно, что в некотором смысле сновидения порой действительно раскрывают «тайну бытия». Поэтому будет вполне уместным называть такие послания метафизическими, то есть выходящими за пределы физических, или обычных, представлений о жизни. Более того, эти сновидения, используя уникальные образы и передавая сновидцу индивидуальное откровение, в то же время стремятся отразить общую, или обычную, точку зрения, своего рода вечную философию бессознательного, которая имеет более или менее универсальную значимость. Эту всеобщую значимость лучше всего рассматривать с точки зрения универсальности стремления к индивидуации.

Несколько лет тому назад я имел возможность исследовать ряд замечательных сновидений, содержавших немало метафизических образов. Сновидец находился на грани смерти. Смерть стояла, если можно так сказать, по обе стороны от него. Непосредственно перед началом этой серии сновидений он совершил импульсивную попытку покончить жизнь самоубийством, проглотив все содержимое флакона с таблетками снотворного, и в течение 36 часов после этого находился в коматозном состоянии, пребывая на пороге смерти. Спустя два с половиной года он умер в возрасте около 60 лет от разрыва сосуда головного мозга.

На протяжении двух лет (с перерывами) этот человек приходил ко мне раз в неделю и обсуждал свои сновидения. Вряд ли наши встречи можно было назвать анализом. Пациенту не хватало объективности и самокритичности, помогающих усваивать любую интерпретацию, которая могла бы привести к осознанию тени. Во время наших встреч мы вместе исследовали сновидения и старались обнаружить идеи, которые эти сновидения стремились выразить.

У меня часто возникало впечатление, что бессознательное старается преподать пациенту урок метафизики, то есть либо помочь понять смысл его соприкосновения со смертью, либо подготовить к встрече со смертью в недалеком будущем. Следует отметить, что этот человек не прошел процесс индивидуации в том смысле, как мы его понимаем. Тем не менее последние в его жизни сновидения содержали немало образов, связанных с целью этого процесса.

На протяжении двух лет пациент записал около 180 сновидений, из которых треть, несомненно, имела метафизический, или трансцендентный, подтекст. Некоторые из сновидений были представлены с точки зрения эго, при этом в них ощущалась трагическая атмосфера обреченности. После пробуждения от таких снов у сновидца оставалось глубоко депрессивное настроение. Другие сновидения, по-видимому, отражали сверхличную точку зрения и доставляли сновидцу ощущение умиротворенности, радости и безопасности. В качестве примера таких сновидений я приведу описание сна, который приснился ему за полгода до смерти:

Это сновидение, вероятно, отражает чувство страха, которое испытывает эго в ожидании встречи с незваным гостем — смертью. Свет покинул эго, теперь он находится в другой комнате. Это напоминает последние слова Гёте: «Больше света».

Таких сновидений было сравнительно мало. Гораздо чаще присутствовали сновидения второй группы, которые содержали определенные сверхличные образы и, как мне кажется, стремились преподать сновидцу урок метафизики. Для обсуждения я выбрал из этой группы тринадцать сновидений. Я приведу их описания в хронологическом порядке.

Японская драма Но представляет собой высокоформализованную форму классического искусства. Актеры носят маски, и в других отношениях здесь существует немало общих черт с древнегреческой драмой. Драматические представления театра Но отражают универсальные, или архетипические, реальности, они всецело посвящены сверхличному. Нэнси Росс описывает театр Но следующим образом:

Таким образом, сновидение говорит, что пациент должен упражняться в установлении связи с архетипическими реальностями. Он должен отказаться от личных соображений и начать жить «под эгидой вечности». В результате этих упражнений его тело уподобится дзенскому коану. Коан представляет собой парадоксальный анекдот или высказывание, используемое учителями дзен в надежде, что он (коан) поможет ученику прорваться к новому уровню сознания (озарение, сатори). Дайсэцу Судзуки приводит следующий пример: ученик спрашивает учителя, что такое дзен. Учитель отвечает: «Когда твой ум не пребывает в двойственности добра и зла, что представляет собой твое изначальное лицо до твоего рождения?»[231]

Такие диалоги направлены на прорыв через состояние привязанности к эго и дают человеку возможность увидеть сверхличную реальность или, по словам Юнга, Самость. Пережив состояние сатори, один буддийский ученый сжег свои комментарии к «Алмазной сутре», которыми он прежде весьма дорожил, и воскликнул: «Сколь бы глубоким ни было знание премудрой философии, оно подобно крохотному волоску, летающему в безбрежности пространства; сколь бы основательными ни были знания о мирских вещах, они подобны капле воды, брошенной в неизмеримую бездну».

Именно такую психологическую установку, как мне кажется, стремится выразить сновидение, побуждая сновидца отказаться от своей личной эгоцентрической установки в процессе подготовки к уходу из этого мира.

Это сновидение вызвало у пациента конкретную ассоциацию. Языки пламени напомнили ему об огне, в сопровождении которого Гадес вырвался из земли, чтобы похитить Персефону. Сновидец однажды побывал в Элевсине, где ему показали предположительное место появления Гадеса. Кроме того, сновидение вызвало у него воспоминание о незаконченной статуе работы Микеланджело (илл. 39).

^{Илл. 39. «Пробуждающийся великан». Микеланджело.}

^{Издательство Phaidon Press Limited, Лондон}

Появляющаяся из камня фигура напоминает нам о рождении Митры из petra genetrix. Сновидение имеет еще одну аналогию с мифом о Митре: одна из первых его задач состояла в укрощении дикого быка. Точно так же и в сновидении укрощение огня было каким-то образом связано с возникновением женщины из камня. Ограничение зоны распространения огня приводит к извлечению женщины из камня. Это соответствует освобождению Софии из объятий Physis, которое осуществляется через погашение пламени желаний. В более позднем сновидении вновь встречается феминная персонификация Мудрости, или Логоса. Этот образ также указывает на отделение души от материи или тела, что ассоциируется со смертью.

Аналогичный образ содержится в древнегреческом алхимическом трактате Зосимы:

Пойди к водам Нила и найди камень, имеющий дух. Возьми этот камень, раздели его, всунь в него руку и вынь его сердце, ибо его душа находится в его сердце[232].

В примечании к этому трактату сказано, что речь идет об извлечении живого серебра (ртути). Алхимическая идея извлечения души или духа, заключенного в материи, соответствует извлечению смысла из конкретного переживания («камень преткновения»)[233]. В контексте ситуации сновидца извлечению, вероятно, подлежал смысл его земной жизни.

Необходимо также учитывать и ассоциацию с Аидом (Гадесом), Персефоной и предположительным местом ее похищения в Элевсине. Эта ассоциация позволяет нам рассматривать сновидение как современный, индивидуальный вариант элевсинских мистерий. В Древней Греции считалось, что посвящение в мистерии имеет громадное значение для определения судьбы человека в загробном мире. В гомеровском «Гимне Деметре» мы читаем следующее:

Счастлив среди людей тот, кто видел эти мистерии; но тот, кто не был посвящен и не участвовал в мистериях, никогда не обретет добрую участь после смерти, погрузившись в темноту и уныние[234].

Эту же мысль мы находим и у Платона:

Те, кто основал эти мистерии, вовсе не были непросвещенными; напротив, они видели в них тайный смысл, когда много лет назад сказали, что тот, кто отправится в мир непосвященным и несведущим, увязнет в трясине, но тот, кто очистится и пройдет посвящение, будет пребывать там с богами[235].

Несмотря на ограниченность сведений о содержании элевсинских мистерий, можно предположить, что они предусматривали проведение обряда умирания и воскрешения, поскольку этой теме посвящен миф о Деметре-Коре. Вне сомнения, нисхождение Персефоны в подземный мир и последующий договор, по которому она проводит часть года на земле и часть года в подземном мире, относятся к духу зеленых растений, который умирает и возрождается каждый год. Таким образом, сновидение косвенно указывает на воскрешение. Освобождение женщины от камня соответствует возвращению Персефоны из подземного мира. Правильность этого толкования подтверждает следующее сновидение, в котором, в частности, изображается numen зеленых растений, символизирующий воскрешение.

3. Возвращение к началу Сновидение 3

Странная картина открылась передо мной. По-видимому, это Африка. Я стою на краю бесконечной степи, простирающейся, насколько хватает глаз. Из земли появляются или появились головы животных. Повсюду много пыли. Пока я озираюсь кругом, некоторые животные полностью освободились от земли. Одни животные совершенно ручные, а другие — дикие. Носорог вступил в поединок с зеброй, подняв тучу пыли. Я подумал, не сад ли это Эдемский.

Это сновидение имеет некоторое сходство с предыдущим. Здесь также появляются из твердой земли живые существа. Сновидец отметил, что у него возникло такое ощущение, как будто ему позволили взглянуть на изначальное творение. Это напоминает замечание, высказанное одним алхимиком:

Пусть тебя не тревожит вопрос, есть ли у меня бесценное сокровище (философский камень). Вместо этого спроси меня, видел ли я, как создавался мир, известна ли мне природа тьмы египетской, <…> какой вид будут иметь прославленные тела при всеобщем воскресении[236].

Этот автор демонстрирует знание того, что алхимическая тайна — не вещество, а состояние сознания, восприятие архетипического уровня реальности.

В конце жизни сновидцу было показано универсальное зарождение жизни. Живые формы возникают из аморфной, неорганической земли. Подчеркивание особого значения пыли напоминает нам об использовании этого образа в Книге Бытия:

И создал Господь Бог человека из праха земного…[237]

…прах ты, и в прах возвратишься[238].

Пыль представляет собой размолотую в порошок и высушенную землю. Пыль имеет сходство с прахом. Древнееврейское слово aphar, переведенное на английский язык как «пыль», также обозначает «прах». Прах получается в результате алхимической кальцинации, на которую косвенно указывает огонь второго сновидения. Однако, согласно третьему сновидению, из праха сгоревшей дотла жизни возникает новая жизнь.

Вскоре после этого пациенту приснился еще один сон о степи.

Сновидение 4

И вновь передо мной простирается степь. Несколько акров пустынной местности. Повсюду разбросаны буханки хлеба различной формы. На вид они недвижны и долговечны, как камни.

Здесь также фигурирует символ камня, впервые появившийся во втором сновидении. Во втором сновидении камень оказался вовсе не камнем, а женщиной. В настоящем сновидении камень является не камнем, а буханкой хлеба. В алхимии хорошо известен этот мотив камня, который не является камнем (lithos ou lithos). Это соотносится с философским камнем, который, согласно алхимику Мартину Руланду…

…является субстанцией, непоколебимой в своей действенности и добродетели, но не являющейся таковой по своей материальной природе[239].

Это утверждение косвенно указывает на реальность психики.

В четвертой главе Евангелия от Матфея устанавливается связь между образами хлеба и камня. Во время искушения Иисуса в пустыне дьявол сказал ему:

Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих[240].

Там же, в Евангелии от Матфея, еще раз устанавливается связь между камнем и хлебом:

Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?[241]

Эти отрывки показывают, что человек нуждается в хлебе, камень не удовлетворяет его потребности, и готовность превратить камень в хлеб (то есть объединить эти противоположности) есть воля божества. Это сновидение позволяет заглянуть за метафизический барьер или, как называет это Юнг, эпистемологическую завесу, за которой находятся фигуры, олицетворяющие…

…невозможные союзы противоположностей, трансцендентные формы бытия, воспринимаемые только на основе противопоставлений[242].

Сновидение 5

Меня пригласили на прием в честь Адама и Евы. Они никогда не умирали. Они олицетворяли начало и конец. Я понял это и принял их неизменное существование. Оба они были огромными, как скульптуры Майоля. У них был скульптурный, а не человеческий вид. Лицо Адама было закрыто покрывалом, и мне захотелось узнать, как он выглядит. Я осмелился открыть его лицо. Покрывало состояло из очень толстого слоя торфяных мхов или каких-то растений. Я немного отвел в сторону покрывало и заглянул за него. Его лицо было добрым, но пугающим. В нем было что-то от гориллы или гигантской обезьяны.

Очевидно, что местом проведения этого приема является сфера вечного, архетипического. Эти фигуры никогда не умирают, они живут в вечном настоящем. «Царство Небесное» — это место встречи человека с древними героями. В Евангелии от Матфея сказано:

Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном[243].

Фигуры сновидения, как отмечено, олицетворяют начало и конец. По традиции характеристика существа, заключающего в себе начало и конец, никогда не применялась к Адаму. Но она применялась к Христу, который был назван вторым Адамом. Как Логос, Он существовал изначально и был проводником творения. Весь отрывок из Первого послания апостола Павла к Коринфянам о воскресении, в котором упоминается второй Адам, имеет отношение к этому сну:

Первый человек Адам стал душою живущею; а последний Адам есть дух животворящий. <…> Первый человек — из земли, перстный; второй человек — Господь с неба. <…> И как мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного. <…> Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие[244].

Адам, как первый человек, служит образом Антропоса или, по теории гностиков, Первочеловека. В герметическом трактате гностиков Poimandres сказано, что вечный разум родил Антропоса, который затем попал в мир пространственно-временного существования, потому что его полюбила Природа:

Природа взяла предмет своей любви и обвилась вокруг него так, что они полностью переплелись, потому что они любили друг друга. И по этой причине из всех существ на земле только человек двойственен; из-за тела он смертен, но благодаря совершенному Человеку он бессмертен[245].

Антропос представляет предсуществующую форму человека, вечную идею Платона, божественную мысль, воплотившуюся в объятиях Physis. Таким образом, знакомство с Адамом означает, что сновидцу показывают его «изначальное лицо», которое было до рождения эго, и это знаменует приближение процесса развоплощения.

Сновидение 6

Я нахожусь в саду, на красивой пологой террасе. Это место называется «Мысли Бога». Здесь верят, что двенадцать Слов Божьих завоюют мир. Стены напоминают гнездо, увитое плющом и еще чем-то похожим на пух или мех. Вместе с другими прогуливаюсь в огражденном месте. Слова звучат с силой, равной силе взрыва или землетрясения, которая сбивает нас с ног. Обитые подушками стены не позволяют пораниться. В этом огражденном месте принято прогуливаться по кругу, держась поближе к стенам. Необходимо совершать круг либо по часовой стрелке, либо против часовой стрелки. Во время прогулки площадь уменьшается, становится более интимной, мягкой и похожей на гнездо. Сама прогулка имеет что-то общее с процессом учебы.

В этом сновидении развиваются темы, на которые косвенно указывали предыдущие. Сновидец вновь доставляется к предсуществующему началу, истоку Логоса. Я не знаю, к чему относятся двенадцать слов Божьих, однако в Каббале говорится, что в божественном имени двенадцать букв. Большее распространение имеет точка зрения, согласно которой божественное имя состоит из четырех букв, составляя тетраграмматон[246]. По мнению Мазерса Макгрегора,

…[тетраграмматон] допускает двенадцать перестановок, которые все имеют смысл «быть»; это единственное слово, способное выдерживать так много перестановок, не изменяя свой смысл. Они называются «двенадцатью знаменами могучего имени»; некоторые говорят, что они управляют двенадцатью знаками зодиака[247].

Из сновидения явствует, что сад мыслей Божьих представляет собой круг, из которого эманируют двенадцать слов. Таким образом, сад аналогичен знакам зодиака, которые составляют двенадцатиричное деление годового цикла. К числу других аналогий относятся двенадцать сыновей Иакова и двенадцать учеников Христа. Пантеоны многих народов состоят из двенадцати богов. Согласно Геродоту, египтяне первыми назвали двенадцать богов[248].

Необычность сновидения состоит в том, что двенадцать слов Божьих завоюют мир. Характерно, что предназначение Логоса состоит в созидании мира, а не в его завоевании. Быть может, здесь имеется в виду приближение гибели сознательного эго (мир = эго). Эта же идея заложена и в круглом гнезде, которое в процессе кругового хождения по нему принимает все большее сходство с мягким чревом. Символ гнезда подчеркивает особое значение материнской, защитной, сдерживающей стороны возвращения к метафизическим истокам и поэтому, несомненно, оказывает умиротворяющее воздействие на эго, обеспокоенное приближением смерти. Кроме того, гнездо, в котором откладываются и высиживаются яйца, символизирует возрождение. Например, в Египте новогодний праздник назывался Днем ребенка в гнезде.

Гнездо устлано плющом. Согласно Фрэзеру, плющ был священным растением Аттиса и Осириса. Жрецы Аттиса носили татуировки в виде листьев из плюща. Поскольку плющ — вечнозеленое растение, Фрэзер предположил, что он символизировал…

…печать божественной жизни, нечто свободное от печальной изменчивости времен года, нечто постоянное и вечное, как небо[249].

Более определенная связь существует между вечнозеленым плющом и Осирисом как бессмертным духом произрастания. Этот образ получил более полное отображение в сновидении 9.

4. Трансцендентное измерение Сновидение 7

Два боксера-профессионала участвуют в ритуальном поединке. Их поединок прекрасен. Во сне они выглядят не столько противниками, сколько соратниками, работающими над выполнением сложного плана. Они ведут бой спокойно, безмятежно и сосредоточенно. В конце каждого раунда они удаляются в раздевалку. В раздевалке они наносят на лицо «грим». Я вижу, как один из них, смочив палец в какой-то крови, наносит ее на свое лицо и лицо противника. Они возвращаются на ринг и возобновляют стремительный, яростный и в то же время контролируемый поединок.

Это сновидение вызывает жуткий страх и ощущение, что это взгляд на человеческую жизнь из-за завесы майи. Борьба между противоположностями находит примирение, когда рассматривается как часть более масштабного плана. Идет поединок, в котором, однако, никто не страдает, это всего лишь замечательное драматическое представление. В нем есть кровь, но это только «грим», относящийся к миру видимости и иллюзии. Идея сновидения имеет несомненное сходство с тем уроком, который был преподан Кришной Арджуне в «Бхагавадгите», где также содержится описание поединка, войны, в которой не желает участвовать Арджуна:

О, могущественнейший среди людей! Достичь бессмертия способен лишь тот, кто не только безмятежен и неподвластен этим ощущениям, но и сохраняет невозмутимость в радостях и горе. Не существует бытия для нереального, и реальное не может стать несуществующим. Провидцы Истины знают природу и конечные цели и реального, и нереального. Познай неуничтожимость, которой все проникнуто. Никто не в силах уничтожить Неизменное. Эти тела смертны, но их обитатели вечны, неуничтожимы и непостижимы. Поэтому сражайся, о потомок Бхараты! Не ведает Истину ни тот, кто считает Это (Самость) убийцей, ни тот, кто считает, что Это (Самость) можно убить. Ибо Оно не убивает и не может быть убито. Оно (Самость) не рождается, не умирает и после проявления в бытии не возвращается в небытие. Оно (Самость) нерожденное, вечное, неизменное, древнее[250].

Сновидение 8

Передо мной три квадратных нагревательных прибора, изготовленных из металлического змеевика или неоновой трубки. Они символизируют мои сексуальные проблемы. Приборы были отключены и в настоящее время находятся в чистке. В мире существует новое представление о Боге, расширяется сознание безграничности мироздания. На фоне вечности представляется малозначительной столь преходящая вещь, как сексуальная проблема. Мытье имеет значение ритуального омовения, чистки трех квадратов, чтобы они заняли свое естественное место в огромном общем пространстве.

В сновидении мой ум занят визуальным образом трех квадратов. Было естественным взять и нарисовать круг сначала внутри каждого из них, а затем снаружи.

В сновидении ясно показана связь с вечной божественной сферой, противопоставленной временной, личностной сфере. Очевидно, что три квадрата символизируют личное, конкретное существование в пространстве и времени. Квадраты ассоциируются с сексуальностью, источником тепла или энергии. Наличие трех квадратов соотносится с символическим значением триады, упомянутой в главе VII. Тройственность имеет отношение к динамическому существованию в исторической реальности. Она отражает мучительную диалектику процесса развития, которое протекает в соответствии с гегелевской формулой: тезис, антитезис и синтез.

С другой стороны, квадрат составляет четырехэлементный образ, который отражает полноту, выделяя статичные, структурные, удерживающие аспекты. В восточном символизме квадрат представляет землю — в противоположность небу.

Согласно представлениям древних, человеческая душа — это квадрат[251]. В отличие от квадрата, круг нередко символизирует и Бога, и вечность. Таким образом, когда сновидец рисует один круг внутри квадрата, а другой снаружи, он объединяет индивидуальное и личное с вечным и сверхличным. Эту же идею выражает сновидение в утверждении, что квадраты «занимают свое, естественное место в огромном общем пространстве».

Изображение квадрата, содержащего круг и заключенного в круг, имеет аналогии в алхимии. При переходе от внутреннего к внешнему внутренний круг будет соответствовать первичной материи, первозданному, безграничному хаосу. В таком случае квадрат будет символизировать разделение первичной материи на четыре элемента, то есть различение, извлекаемое сознательным эго из изначального недифференцированного целого. Однако, как отмечал Юнг, квадрат несовершенен по форме, так как…

…в квадрате элементы существуют раздельно и не испытывают дружелюбных чувств по отношению друг к другу[252].

Поэтому они должны вновь объединиться в высшем единстве, в квинтэссенции, последнем элементе, который соответствовал бы внешнему кругу, охватывающему квадрат. Согласно сновидению, это новое объединение квадрата состоит в нахождении его «естественного места в огромном общем пространстве».

Психологическое состояние первого круга, предшествующее возникновению квадрата, замечательно описал Черный Лось — жрец из племени Сиусиу. Высказывая сожаление по поводу того, что теперь индейцы живут в квадратных домах, он говорит:

…мы построили из бревен маленькие серые дома, которые вы видите, они квадратны. В них плохо жить, потому что в квадрате нет силы.

Вы, может быть, заметили — что бы ни делал индеец, он движется по кругу. Это потому, что Сила Мира всегда действует в круге, и все стремится стать круглым. В старое время, когда мы были сильным и счастливым народом, вся наша сила приходила к нам от священного кольца нации, и народ процветал, пока кольцо оставалось целым. Цветущее дерево составляло живой центр кольца, и круг четырех сторон света питал его. Восток дарил умиротворение и свет, юг — тепло, запад — дождь, а север приносил своим холодным могучим ветром силу и стойкость. Это знание пришло к нам из внешнего мира вместе с нашей религией. Все, что ни делает Сила Мира, она делает в круге. Небо круглое, и я слышал, что и земля круглая, как мяч. Звезды тоже круглые. Могучий ветер движется по кругу. Птицы делают гнезда круглыми, ибо у них та же религия, что и у нас. Солнце восходит и заходит, совершая круг. То же делает и луна. Они оба круглые. Даже времена года составляют круг в своей изменчивости и возвращаются к исходной точке. Жизнь человека составляет круг в движении от детства к детству. Так дело обстоит везде, где движется сила. Наши вигвамы были круглыми, как гнезда птиц, и всегда располагались в круге, кольце нации, гнезде, состоявшем из множества гнезд, в которых Великий Дух велел нам высиживать своих детей. Но белые люди поселили нас в эти квадратные коробки. Наша сила исчезла, и мы умерли, ибо сила уже не пребывает в нас[253].

Сновидение 9

Я нахожусь в одиночестве в английском саду. Такие сады встречаются в Европе. Газон покрыт необычной разновидностью многовекового дерна. Высокая изгородь изготовлена из самшитового дерева. Кругом царит идеальный порядок. В конце сада я замечаю какое-то движение. Вначале мне показалось, что там находится огромная лягушка, сделанная из травы. Приблизившись к ней, я вижу, что в действительности это — зеленый человек, созданный из травы. Он танцует какой-то танец. Это очень красиво, и я вспоминаю роман Хадсона «Зеленые особняки». Мною овладевает чувство умиротворения, хотя я и не понимаю, что именно я созерцаю.

В этом сновидении содержится замечательное описание духа растительности, который играл важную роль в древней мифологии и был подробно рассмотрен в «Золотой ветви» Фрэзера. С наибольшей глубиной этот образ раскрыт в лице Осириса как духа злаков, духа деревьев и бога плодородия. Смерть и возрождение растительности составляют эпизоды его драмы:

Его священным растением был плющ, потому что он всегда остается зеленым[254].

О символике зеленого цвета Юнг говорит следующее:

В христианской психологии зеленый цвет обладает свойствами, связанными со сперматозоидом и детородностью. По этой причине этот цвет приписывался Святому Духу как творческому принципу[255].

И далее:

Зеленый цвет — это цвет Святого Духа, жизни, размножения и воскрешения[256].

О зеленом цвете Святого Духа упоминает Хильдегард Бингенский в «Гимне Святому Духу»:

Благодаря Тебе облака проливаются дождем, воды рождают потоки и земля выделяет зелень с влагой[257].

Это место имеет аналогию в древнеегипетском гимне Осирису, где говорится, что «благодаря ему мир покрывается зеленью»[258]. Еще одну связь между зеленым цветом и возрождающейся жизнью можно найти в трактате, обнаруженном в египетской пирамиде. В этом фрагменте содержится обращение к Хепреру (Хопреру, Хопри, «становящемуся») — богу-скарабею, символизируемому восходящим солнцем:

Приветствую тебя, бог, <…> который движется по кругу, Хепрер. <…> Приветствую тебя, Зеленый[259].

В алхимии зеленый цвет относится к числу важных образов. В некоторых трактатах он называется benedicta viriditas, благословенная зелень. Согласно Милию, Душа Мира, Анима Мунди, имеет зеленый цвет:

Бог вдохнул в созданные вещи <…> способность к росту, или зелень, с помощью которой все вещи должны размножаться; <…> они назвали все вещи зелеными, ибо зелень означает рост, <…> поэтому это достоинство размножения и сохранения вещей можно называть Душой Мира»[260].

В другом алхимическом трактате женская персонификация темной отвергнутой первичной материи говорит:

Я пребываю в одиночестве среди потаенного и тем не менее радуюсь в сердце своем, поскольку могу жить тайной жизнью и восстанавливать в себе свои силы. <…> Под покровом моей темноты таится свежая зелень.

Юнг интерпретирует это место следующим образом:

Состояние несовершенной трансформации, на которую возлагаются надежды и ожидания, вызывает не только мучительные чувства, но и позитивные, если в этом состоянии таится счастье. В таком состоянии пребывает тот, кто в странствиях среди образов своей психической трансформации наталкивается на тайное счастье, которое примиряет его с несомненным чувством одиночества. В беседе с самим собой он находит не смертную скуку и меланхолию, а внутреннего собеседника. Более того, здесь он вступает в такие взаимоотношения, которые можно сравнить со счастьем тайной любви или с ранней весенней порой, когда семя дает зеленые побеги из бесплодной земли, обещая будущий урожай. Здесь имеется в виду benedicta viriditas алхимиков — благословенная зелень, которая, с одной стороны, свидетельствует о «порче продуктов из муки», а с другой — указывает на незримое присутствие божественного духа жизни во всех вещах[261].

То, что Юнг называет тайным счастьем, сопровождающим открытие зелени, по-видимому, соответствует ощущению умиротворенности, упомянутой сновидцем. Человеку, которому вскоре предстоит умереть, бессознательное рисует в ярких и красивых красках картину вечной жизни, ее проявления непрестанно исчезают, вновь возрождаясь в новых формах. Сновидение отражает ту же идею, которую выразил апостол Павел, говоря о воскрешении из мертвых:

…поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа?[262]

5. Завершение опуса Сновидение 10

Как и в «Еврейских легендах» Гинзберга, где Бог вступает в личные отношения с различными людьми, Он поставил передо мной задачу, неприятную во всех отношениях, для выполнения которой я не был готов ни в техническом, ни в эмоциональном плане. Вначале я должен отправиться на поиски человека, который ожидал моего появления. Затем мы вместе должны были точно выполнить все указания. В результате выполнения указаний мы должны были получить абстрактный, совершенно непонятный нам символ, в котором был заложен религиозный, священный или запретный смысл. В соответствии с поставленной задачей необходимо было отделить руки человека от запястий, обрезать их и соединить, придав шестиугольную форму. От каждой руки необходимо было отделить по одному прямоугольнику, оставив нечто вроде окна. Сами прямоугольники имеют огромное символическое значение. Затем их необходимо было мумифицировать, высушить и окрасить в черный цвет. На выполнение этих непростых операций понадобилось много времени. Мой партнер стоически перенес тяготы нашей общей судьбы, и конечный результат наших трудов, как мы полагали, отвечал поставленным требованиям. Взглянув на символ, полученный в результате наших трудов, мы увидели, что он имел непроницаемый ореол тайны. Тяжелое испытание привело нас в изнеможение.

Сновидец пролистал «Еврейские легенды» Гинзберга в доме своего друга, более основательно с этой книгой он не ознакомился. Кроме того, его знание Ветхого Завета было весьма ограниченным. Сновидение напоминает о задачах, которые Яхве возлагал на отдельных людей, например на Иону, Осию и других.

Если жизнь человека направляется ощущением божественного предназначения, в психологическом отношении это означает, что эго освободилось от своих эгоцентрических забот и подчинилось Самости. В какой-то мере на эту идею указывает характер задачи, поставленной во сне. Необходимо ампутировать человеческие руки. Этот довольно неприятный примитивный образ отражает психологический процесс. В алхимии подобный образ встречается в виде льва с отрубленными лапами[263] (илл. 40).

^{Илл. 40. Лев с отрубленными лапами. Алхимический рисунок.}

^{Издательство Princeton University Press}

В более крайней форме — в виде расчлененного человека — этот образ можно найти в трактате Splendor solis (илл. 41).

^{Илл. 41. Расчлененный человек. Алхимический рисунок}

Руки служат орудием сознательной воли. Поэтому отсечение рук соответствует чувству бессилия, которое испытывает эго. Как сказал Юнг,

…переживание Самости неизменно означает поражение эго[264].

В сновидении следующий этап выполнения поставленной задачи состоит в объединении отсеченных рук в форме шестигранника. Здесь содержится указание на объединение противоположностей, правого и левого, сознательного и бессознательного, хорошего и плохого. В результате объединения получается фигура, состоящая из шести частей. К числу известных символов, составленных из шести частей с помощью объединения двух похожих, но противопоставляемых друг другу элементов, относится так называемая печать Соломона. Она состоит из двух треугольников, один из которых повернут вершиной вверх, а другой — вершиной вниз. Для алхимиков она символизировала союз огня и воды . Для других она символизировала взаимопроникновение триединства духа (треугольник, повернутый вершиной вверх) и триединства материи (треугольник, повернутый вершиной вниз), а следовательно, и процесс установления взаимосвязи между ними.

Число шесть связано с выполнением и воплощением творческой задачи. В Книге Бытия мир был создан за шесть дней, причем последний акт — создание Адама — пришелся на шестой день. Иисус был распят на кресте в шестой день недели. Юнг приводит цитату из книги Дж. Линдус, по мнению которой…

…число 6 шесть весьма искусно в порождении, ибо оно четно и нечетно, будучи причастным активной природе по причине нечетности и материальной природе по причине четности, отчего древние называли его браком и гармонией. <…> И еще они говорят, что оно женское и мужское. <…> А другие говорят, что число шесть порождает душу, поскольку размножается в мировой сфере и поскольку в нем объединяются противоположности[265].

Исходя из смысла этих амплификаций, можно утверждать, что сон требует выполнения задания, в результате которого силы индивидуального эго, как благие, так и злые, будут отделены или извлечены из состояния единства с эго с последующим их воссоединением в абстрактном или надличностном образе. Добавление двух прямоугольных окон производит жуткое впечатление, вызывая в памяти первобытную маску. В результате получается геометрическое изображение, которое, осмелюсь предположить, символизирует лицо Бога.

Сновидение 11

Вокруг тьма, но в ней содержится неописуемый свет. Тьма каким-то образом светится. Во тьме стоит прекрасная, золотистая женщина с лицом почти как у Моны Лизы. Теперь я замечаю, что свет исходит от ожерелья на шее этой женщины. Ожерелье отличается большим изяществом: небольшие камешки неограненной бирюзы заключены в оправу из красноватого золота. Для меня это имеет огромное значение, как будто в законченном образе есть некое послание, если только бы мне удалось проникнуть за его ускользающую форму.

Сновидец не знал вступительных строк Евангелия от Иоанна, в которых речь идет о Логосе. Эти строки имеют непосредственное отношение к сновидению:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его[266].

В концепции Логоса евангелиста Иоанна к Христу применяется теория Логоса древнегреческой философии. Христос становится творческим Словом, или Мыслью Бога, и Слово изначально было у Него. В гностических кругах Логос отождествлялся с Софией — феминным воплощением Мудрости. Этот же образ существовал и в древнееврейской литературе, посвященной мудрости. Например, он упоминается в следующей молитве Богу:

С Тобою премудрость, которая знает дела Твои, и присуща была, когда Ты творил мир, и ведает, что угодно пред очами Твоими и что право по заповедям Твоим[267].

В книге комментариев и психологической интерпретации анонимного (приписываемого святому Фоме Аквинскому) средневекового трактата Aurora Consurgens — «Аврора рассветная» — М. Л. фон Франц подробно остановилась на образе Софии, или Sapientia Dei. По этому поводу она пишет следующее:

В патристической (святоотеческой) литературе ее обычно рассматривали как Христа, предсуществующий Логос, или как сумму rationes aetemae (вечных форм), самопознающих первичных причин, образцов, идей и прототипов в уме Бога. Кроме того, ее рассматривали как archetypus mundus (архетипический мир), по подобию которого был создан воспринимаемый органами чувств мир и посредством которого Бог осознал себя. Таким образом, Sapientia Dei составляет сумму архетипических образов в уме Бога[268].

Эту же мысль выражает и Фома Аквинский:

Божественная мудрость придумала устройство мироздания, заключающееся в своеобразии вещей, и поэтому необходимо сказать, что в божественной мудрости содержатся модели всех вещей, которые называются идеями, то есть образцовыми формами, существующими в божественном уме[269].

Таким образом, упомянутая в сновидении золотистая женщина с лицом Моны Лизы олицетворяет Софию, или Божественную Мудрость. Ее светящееся ожерелье из бирюзы и золота символизирует небесные четки, которые объединяют на едином кольце нити различные формы и виды бытия, подобно тому как годовой круг объединяет знаки зодиака, составляя «сумму архетипических образов в уме Бога».

Сновидение 12

Передо мной поставлена почти непосильная задача. В лесу зарыто бревно из тяжелой твердой древесины. Я должен отрыть его, отпилить или отрубить круглый кусок, а затем вырезать на нем рисунок. Полученное изделие необходимо сохранить любой ценой, поскольку оно представляет собой нечто неповторимое и может быть утрачено. В то же время необходимо подробно записать на магнитофонную ленту, что это изделие собой представляет, что оно символизирует и какой смысл содержит в себе. В заключение само изделие и магнитофонную ленту необходимо передать в публичную библиотеку. Кто-то говорит, что только библиотека знает, как можно сохранить ленту в целости и сохранности в течение пяти лет.

Здесь мы вновь встречаемся с темой постановки трудной задачи, аналогичной алхимическому опусу. Зарытое в лесу бревно представляет собой скрытый, исходный материал, который необходимо открыть или выявить, чтобы затем придать ему специальную форму, обладающую какой-то уникальностью, поскольку ее невозможно воспроизвести. Резной узор имеет пять частей. Число пять вновь встречается в упоминании об опасности ухудшения состояния в течение пяти лет. Символизм числа пять связан с квинтэссенцией алхимиков. Это пятая разновидность и высшее единство четырех элементов и поэтому составляет конечную цель процесса. Руланд говорит, что квинтэссенция — это «само лекарство, а также качество веществ, выделяемых с помощью искусства из тела». По мнению Юнга, число пять указывает на преобладание физического человека. Здесь существует аналогия с тем, что упомянутое в сновидении изображение имеет сходство с абстрактной человеческой фигурой с пятью протуберанцами — четырьмя конечностями и головой. Отсюда можно заключить, что это изображение символизирует цель и завершение физического существования.

Сдача в библиотеку на хранение изделия и магнитофонной ленты с записью описания его сути затрагивает несколько весьма интересных моментов. В некоторых отношениях изделие и магнитофонная запись могут считаться синонимами, поскольку схематическое изображение изделия во многом напоминает катушку магнитофонной ленты. В соответствии с этим направлением ассоциаций можно предположить, что поставленная перед сновидцем задача состоит в превращении Дерева в Слово, то есть материи в дух. Быть может, это сновидение служило предзнаменованием того, что в будущем я опубликую серию сновидений упомянутого сновидца. В таком случае задача заключалась в записи на магнитофонную ленту описания его сновидений и в помещении на хранение у меня магнитофонных записей.

Тем не менее эта простая интерпретация, сделанная на личном уровне, противоречит существующим данным, особенно в контексте других сновидений. Значительно более правдоподобным является предположение, что поставленная перед сновидцем задача относится к психологической задаче его жизни, результаты которой должны поступить на хранение и обогатить коллективную или сверхличную библиотеку, то есть словесную или духовную сокровищницу.

В алхимии идея сокровищницы существует как синоним философского камня. Пятая притча «Авроры рассветной» имеет название «О сокровищнице, которую Мудрость построила на камне». Фон Франц цитирует средневекового неизвестного (вероятно, его имя было Алфидий) алхимика. Он говорит следующее:

В этой сокровищнице хранятся все возвышенные достижения науки или мудрости или прекрасные вещи, которыми невозможно обладать[270].

В трактате Алфидия сокровищница характеризуется как сооружение, состоящее из четырех частей. Отсюда явствует, что сокровищница символизирует Самость.

Аналогичное изображение «сокровищницы» встречается и в католической теологии, когда речь идет о «сокровищнице достоинств», накопленных Христом и святыми. Несмотря на конкретизирующее злоупотребление этим образом со стороны церкви с целью оправдания продажи индульгенций, он заключает в себе архетипическую идею, которая отражает определенный аспект объективной психики.

В приведенных примерах сокровищница приносит прибыль тому, кто находит ее. В нашем сновидении, однако, сновидец не извлекает из находки никакой выгоды лично для себя — напротив, он делает вклад в общественную сокровищницу.

Вспомним слова Иисуса:

…так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить…[271]

Сновидение, по-видимому, означает, что психологические достижения человека оставляют после себя духовное наследство, которое обогащает совокупную коллективную сокровищницу, своего рода положительную коллективную карму. В таком случае слова Мильтона о хорошей книге в равной мере применимы и к результатам выполнения внутренней, психологической задачи индивидуации. Остается постоянное духовное наследие, представляющее собой…

…драгоценный источник энергии главного духа, который бальзамируется и хранится специально для жизни после жизни[272].

В сновидении упоминается необходимость предотвратить ухудшение состояния. Для этого стоит применить какой-нибудь метод консервации или бальзамирования. Сновидение 10 затрагивает эту же тему, когда речь идет о мумификации отсеченных рук. Быть может, смысл этих упоминаний необходимо искать в архетипическом символизме, который лежит в основе сложных методов бальзамирования, применявшихся в древнем Древнем Египте. Эта идея выглядит интересной, хотя в данный момент я не могу остановиться на ней более подробно.

Сновидение 13

Я смотрел на удивительно прекрасный сад. Он представлял собой большой квадрат с каменным полом. На расстоянии двух футов друг от друга установлены латунные предметы. Они стоят вертикально и имеют большое сходство с «Птицей в пространстве» Бранкузи. Я долгое время стоял. Все это имело очень позитивный смысл, но в чем он заключался, я не мог понять.

«Птица в пространстве» работы Бранкузи представляет собой изящный, немного изогнутый вертикальный столб из полированного металла с утолщением в средней части и с сужением к вершине (илл. 42). Здесь затронута проблема символики столба или колонны. В упрощенном виде столб олицетворяет фаллическую, вертикальную устремленность к верхней, духовной сфере. В то же время он нередко символизирует axis mundi — ось мира, — которая связывает между собой человеческий мир и мир сверхличный, божественный.

^{Илл. 42. «Птица в пространстве». Константин Бранкузи.}

^{Коллекция Пегги Гуггенхайм}

На такой космический столп нисходят боги, чтобы проявиться, на него восходят первобытные шаманы в поисках экстатических видений. Древнеегипетский религиозный ритуал дает нам иные символические значения вертикального столпа, или колонны. В ритуалах, посвященных смерти и воскрешению Осириса, церемониальные действия достигали апогея, когда верховный жрец устанавливал вертикально так называемую колонну Джед (Djed). Об этой колонне Р. Т. Рандл Кларк говорит следующее:

Идея колонны Джед состоит в том, что она занимает прочное вертикальное положение, ибо вертикальное положение символизирует жизнь, преодоление инертных сил смерти и распада. Вертикальное положение колонны Джед означает, что жизнь в мире будет продолжаться.

В гностическом христианском тексте «Пистис София» рассматривается Сокровищница Света, в которой собираются частицы света, освободившиеся от власти тьмы материальной. Эта сокровищница представляет собой промежуточный накопительный пункт, который передает накопленный свет в высшую сферу, Мир Света, с помощью светового потока, который называется Столпом Славы. Согласно манихейской теории, рассеянные частицы света собирают избранные. Возродившись с помощью гнозиса, избранные становятся орудиями собирания и сосредоточения частиц света, рассеянных в материи. Во время смерти каждый уносит из материального мира свой пучок накопленного света и доставляет его в вечную сферу света. Устремленную ввысь скульптуру Бранкузи можно сравнить со Столпом Славы, через который устремляются в вечную сферу накопленные частицы освобожденного света. Аналогичный образ существует и в манихейской эсхатологии. В конце времен появляется «последняя статуя» (или колонна):

Весь свет, который еще можно спасти, объединяется в «Великой Идее», <…> принимая форму «последней статуи», которая возносится к небу, а проклятые и демоны, материя с ее похотью и бисексуальностью низвергаются в яму, запечатанную огромным камнем[273].

Упоминая манихейскую «статую», Юнг связывает ее с алхимическим трактатом. По этому поводу он пишет:

Очевидно, <…> что статуя или колонна символизирует либо совершенного Первого Человека, либо по меньшей мере его тело, как в начале творения, так и в конце времен[274].

Сновидение, в котором каменный квадрат сочетается со столпами, имеет аналогию в древнесемитских святилищах, описанных Фрэзером. Он пишет:

Известно, что во всех древнеханаанских святилищах, в том числе и в святилищах Иеговы, существовавших вплоть до реформации Езекии и Иосии, обычно находились два предмета поклонения — священное дерево и священный камень. В этих святилищах жрецы (kedeshim) и жрицы (kedeshoth) устраивали распутные обряды[275].

Иеремия упоминает священное дерево и священный камень, когда критикует израильтян за то, что они говорят дереву: «Ты мой отец», а камню: «Ты родил меня»[276]. Таким образом, камень и столп символизируют соответственно женское и мужское божество.

С психологической точки зрения в сновидении показано объединение маскулинного и феминного принципов. Я не знаю, почему на одном каменном квадрате должно размещаться множество маскулинных столпов. Быть может, это связано с множеством жемчужин в ожерелье Софии. И тем не менее мы имеем здесь образ совершенства, олицетворяющий всеобщность и объединение противоположностей. Это сновидение было последним из предоставленных в мое распоряжение пациентом. Спустя три месяца он скончался.

Эта серия снов демонстрирует, как мне кажется, что бессознательное при определенных обстоятельствах ставит на обсуждение вопросы, которые можно назвать метафизическими. Хотя сновидец и не прошел процесс индивидуации в обычном понимании термина, можно предположить, что воздействие приближающейся смерти способствовало ускорению этого процесса.

Вне сомнения, эти сновидения свидетельствуют о стремлении бессознательного передать сновидцу осознание метафизической реальности, как будто без такого осознания невозможно обойтись перед наступлением физической смерти.

Возникает вопрос, как эти сны повлияли на сновидца. На него трудно дать однозначный ответ. Практически все сновидения оказали на этого человека сильное эмоциональное воздействие, но, что интересно, он испытал это воздействие только во время пересказа сновидений на аналитических сессиях. Каким-то образом присутствие аналитика было необходимо, чтобы высвободить нуминозность образов сновидений.

В целом эти сны отобразили несколько небольших религиозных переживаний, которые постепенно привели к определенному изменению в жизненных установках сновидца. Этот далекий от религии и философии человек получил метафизическое посвящение. В результате он хотя бы отчасти освободился от озабоченности своими частными огорчениями, и его личность обрела новый уровень глубины и достоинства. После того как его вырвали из лап смерти, он несколько раз задавал себе вопрос: «Почему продолжается моя жизнь?» Быть может, в этих сновидениях содержится ответ.

В этой главе рассматривается древний архетипический образ, заключающий в себе священную мудрость тысячелетий. Такой образ обладает огромной силой, которую можно использовать во благо или во вред, и поэтому с ним необходимо обращаться с величайшей осторожностью. Когда он находится в защитной оболочке ортодоксальности, его исследование не представляет опасности. Но эмпирический метод аналитической психологии требует, чтобы мы сняли защитную оболочку традиции для исследования живого символа и его спонтанных проявлений в индивидуальной психике. Как если бы мы оказались в гостях у могучих диких животных в их естественной среде обитания, а не смотрели бы на них, запертых в клетках зоопарка.

Хотя этот метод и необходим, тем не менее мы должны учитывать его опасность. Если уж мы вынуждены работать с взрывчатыми веществами в нашей лаборатории, давайте относиться к ним уважительно. В результате беспечного отношения к такому образу наивное эго может впасть в высокомерие и подвергнуться уничтожению под неизбежным ударом возмездия.

Исходя из этих соображений, я решил предварить настоящую главу двумя эпиграфами, воспользовавшись цитатами из трактатов по алхимии. В первом эпиграфе говорится следующее: «Теология без алхимии подобна благородному телу без правой руки». Но для защиты от гордыни человеческой воли предназначен второй эпиграф: «В целом наше искусство, его теория и практика, есть дар Бога, который вручает его избранным, когда сочтет нужным. Получение этого дара зависит только от милости Божьей, а не от желания или нежелания человека».

Юнг показал, что образ Христа символизирует Самость. Это открытие позволило нам существенно продвинуться в области исследования взаимосвязей между традиционной христианской мифологией и современной глубинной психологией.

Символизм Христа тесно связан с образом крови Христовой. Эта тема впервые привлекла мое внимание, когда мне встретились сновидения, связанные с кровью Христа. Такие сновидения свидетельствуют о том, что кровь Христа является живым символом, который до сих пор действует в современной психике. Поэтому я предлагаю исследовать этот символ и некоторые из его значений в свете юнгианской психологии.

Для того чтобы показать, что этот символ вместе со своими ассоциативными связями представляет собой живой организм, а не теоретическое построение, необходимо использовать эмпирический, описательный, феноменологический подходы. Но такие подходы предъявляют к читателю довольно строгие требования. Читателя подстерегает опасность запутаться в сложном переплетении взаимосвязей, которые устанавливаются между различными параллелями и аналогиями. Я не знаю, как можно обойти стороной эту проблему, сохранив при этом верность эмпирическому методу. Несмотря на заблуждения критиков, юнгианская психология является проверяемой наукой, а не философией или теологией. Во избежание путаницы в этом вопросе мы обязаны воспользоваться громоздким эмпирическим описательным методом, который, несмотря на путаницу и сложность, неизменно учитывает реальные проявления психики.

Для обеспечения более полного понимания я привожу схему, на которой показаны некоторые образы, связанные с образом крови Христа.

^{Схема 8}

2. Значение крови

Образ крови Христа имеет немало связей с древней философией и обрядами. Начиная с первобытных времен, кровь имела нуминозное значение. Кровь считалась местом пребывания жизни, или души. Поскольку печень рассматривалась как масса запекшейся крови, нередко считалось, что душа располагалась в этом органе. Отождествление крови и жизни естественно и неизбежно, поскольку жизнь покидает человека, когда он истекает кровью до смерти. Если в царстве Аида дать теням мертвых выпить крови, они на короткое время приобретают облик живых людей. Классический пример такого ритуала описан в рассказе о посещении Одиссеем царства Аида[277].

Кровь как субстанция жизни являлась самым ценным из того, что мог представить человек. Кровь имела надличностное значение и, как считалось, должна была принадлежать только Богу. Поэтому в древности евреям запрещалось употреблять в пищу кровь. Во «Второзаконии» Яхве говорит:

…кровь есть душа: не ешь души вместе с мясом. <…> Кровь других жертв твоих должна быть проливаема у жертвенника Господа, Бога твоего[278].

Согласно Павсанию, жрицы Аполлона один раз в месяц ночью приносили ягненка в жертву и вкушали кровь для общения с Богом и для пророчеств.

Поскольку кровь имела такое значение, она была наиболее подходящим даром для Бога. Этим объясняется широкое распространение кровавых жертвоприношений.

Кровь была божественной жидкостью, и поэтому считалось преступлением проливать ее — за исключением жертвоприношений богам. Поэтому кровь ассоциировалась с убийством и со следующими за ним виной и возмездием. Кровь рассматривалась как независимая сущность, которая может требовать отмщения, — например, кровь Авеля «вопиет от земли»[279]. С точки зрения примитивного (то есть бессознательного) мышления суть состоит не в моральной предосудительности лишения жизни другого существа, а в чрезвычайной опасности вторжения в работу такой мощной субстанции, как кровь. Она отомстит за себя, подобно тому как провод высокого напряжения «отомстит» человеку, который по неосторожности или незнанию схватит его рукой.

Итак, с психологической точки зрения кровь олицетворяет жизнь души, имеющую сверхличное происхождение, чрезвычайно ценную и мощную. К крови необходимо относиться с таким же благоговением, как к Богу. Поэтому любая попытка эго распоряжаться кровью, присваивать ее себе или разрушать ее в личных целях приводит к возмездию или расплате. Пролитая кровь требует большей крови для оплаты долга. Счета должны быть уравновешены.

Такое мышление служит иллюстрацией закона сохранения психической энергии. Существует множество путей психической жизни. Невозможность реализовать эту жизнь в одной области должна компенсироваться в области другой. Кровь должна быть пролита за кровь. Вытеснение, которое, в сущности, является внутренним убийством, невозможно утаить. Это преступление против жизни, за которое придется расплачиваться. По этому поводу Юнг говорит:

…природа, по-видимому, таит недобрые чувства к нам, <…> когда мы скрываем наши эмоции от наших близких. <…> Сокрытие тайн и эмоций — психическое преступление, за которое природа в конечном счете насылает на нас болезнь[280].

Другая особенность древней символики крови состоит в том, что она используется для связи или заключения договора между божественными или демоническими силами и человеком. Соглашения с дьяволом подписываются кровью. Чтобы скрепить договор между Богом и человеком, должна пролиться кровь. «Кровь завета» упоминается тогда, когда Яхве берет на себя обязательства по отношению к израильтянам:

И написал Моисей все слова Господни, и, встав рано поутру, поставил под горою жертвенник и двенадцать камней, по числу двенадцати колен Израилевых; и послал юношей из сынов Израилевых, и принесли они всесожжения, и заклали тельцов в мирную жертву Господу [Богу]. Моисей, взяв половину крови, влил в чаши, а другою половиною окропил жертвенник; и взял книгу завета и прочитал вслух народу, и сказали они: все, что сказал Господь, сделаем и будем послушны. И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих[281].

Здесь кровь служит своего рода клеем, связующим веществом. Половина крови используется для окропления Яхве, символизируемого жертвенником, а другой половиной окропляется народ. Таким образом, народ объединяется с Богом кровью. Бог и народ приняли участие в совместном крещении, или solutio, которое объединяет их в некую общность.

Идея «крови завета» вновь возникает в Новом Завете и распространяется на кровь Христа. Точно так же, как кровь жертвенных животных, проливаемая Моисеем, скрепляет старый завет между Богом и Израилем, так и кровь Христа, добровольно проливаемая Им Самим, скрепляет Новый Завет между Богом и человеком. Эта аналогия достаточно ясно выражена в девятой главе Послания апостола Павла к Евреям:

И потому Он (Христос) есть ходатай нового завета, дабы <…> призванные к вечному наследию получили обетованное, <…> первый завет был утвержден не без крови. Ибо Моисей, произнеся все заповеди по закону перед всем народом, взял кровь тельцов и козлов с водою и шерстью червленою и иссопом, и окропил как самую книгу, так и весь народ, говоря: это кровь завета, который заповедал вам Бог. Также окропил кровью и скинию, и все сосуды Богослужебные. Да и все почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения. Итак, образы небесного должны были очищаться сими, самое же небесное лучшими сих жертвами. Ибо Христос вошел не в рукотворенное святилище, по образу истинного устроенное, но в самое небо, чтобы предстать ныне за нас пред лице Божие, и не для того, чтобы многократно приносить Себя, как первосвященник входит во святилище каждогодно с чужою кровью; иначе надлежало бы Ему многократно страдать от начала мира; Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею[282].

Этот отрывок показывает, каким образом происходит объединение древнееврейского мифа и ритуала с платонической мыслью в процессе развития христианской символики крови Христа. Древнееврейская «кровь завета» считается копией подлинника и используется для окропления скинии Яхве, которая является копией вечного неба. С психологической точки зрения эта идея в сочетании с утверждением, что кровь Христа была пролита раз и на все времена, означает, что на архетипическом уровне коллективной психики произошла трансформация. Сам Бог претерпевает изменение, так что скрепляющий и искупляющий поток, соединяющий человека с Богом, то есть эго с Самостью, теперь становится все время доступен благодаря проявлению активности Самости как Христа.

В новом мироустройстве «кровь завета» становится кровью причастия. Эта связь устанавливается в рассказе о последней вечере:

И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов[283].

Таким образом, ветхозаветный запрет пить кровь был отменен по меньшей мере в отношении символических и ритуальных задач. Выпивание крови Христа становится средством укрепления связи между Богом и человеком.

У. Робертсон Смит сообщает важные сведения о крови как веществе, скрепляющем договор. Он писал:

Среди первобытных народов в различных формах встречается представление о том, что человек поглощает природу или жизнь другого живого существа, поедая его мясо или выпивая его кровь. <…> Хорошо известно применение этой идеи в ритуале побратимства, который встречается во всех странах мира. В простейшем виде этот ритуал предполагает, что два человека станут братьями, когда вскроют свои вены и отведают кровь друг у друга. С этого момента их жизни составляют не две жизни, а одну. В древнеарабской литературе существует немало упоминаний о кровном договоре, где вместо человеческой крови используется кровь жертвы, умерщвленной в святилище. <…> В более позднее время встречается представление о том, что для установления священного единства жизни между двумя людьми им достаточно отведать любую пищу, поскольку при совместной трапезе в их плоть и кровь входит одно и то же вещество; однако в древние времена это значение всегда приписывалось вкушению мяса священной жертвы, и возвышенная тайна ее смерти оправдывалась тем соображением, что только таким путем можно получить священное связующее вещество, с помощью которого создается и поддерживается живая связь между верующими и их Богом. Это вещество есть не что иное, как реальная жизнь священного животного данного клана, которая, как полагают, пребывает в его мясе и особенно в его крови; поэтому при ритуальной трапезе реальная жизнь священного животного фактически распределяется между всеми участниками трапезы, каждый из которых включает ее частицу в свою индивидуальную жизнь[284].

С психологической точки зрения совместное вложение в либидо рождает чувство братства. Братьями по крови ощущают себя те, кто делает одно дело, преследует одни цели, проходит сквозь одни и те же тяжелые испытания и придерживается одних и тех же ценностей. Точно так же обстоит дело и во внутренней жизни человека, когда в результате сознательного переживания сильных аффектов эго обнаруживает существование Самости и обретает с ней связь. Интенсивность либидо, символизируемая кровью, необходима для установления связи между одним человеком и другим и между человеком и Богом.

С учетом вышеприведенных соображений выпивание крови Христа при проведении христианского (католического или православного) богослужения можно рассматривать как символическое отображение двойственного процесса установления прочной связи. Во-первых, каждый причастник укрепляет личную связь с Богом. Во-вторых, он психологически отождествляет себя с остальными причастниками в качестве части мистического тела Христа. Действие, при котором Христос (подобно пеликану) предлагает свою кровь в качестве питательного напитка, является выражением позитивного материнского архетипа или, скорее, этого компонента Самости.

Это же значение необходимо приписать и символике чаши (или потира), окружающей кровь Христа. Здесь можно упомянуть интересный и необычный образ, использованный в апокрифических «Одах Соломона». В первых четырех стихах «Оды 19» говорится:

Чаша молока приблизилась ко мне, И я выпил ее, наслаждаясь благостью Господа. Сын — это чаша, Тот, Кого доили, — Отец, А Тот, Кто доил Его, — Дух Святой. И поскольку груди Его наполнились И не подобало, чтобы излилось молоко Его напрасно, То Дух Святой распахнул Свое лоно И, смешав молоко из обеих грудей Отца, Дал [эту] смесь миру — [людям] неведающим[285].

Феноменологический факт, что Самость объединяет в себе как маскулинный, так и феминный принцип, обычно теряет ясные очертания в каноническом материале из-за патриархальной предвзятости большинства теологов. Поэтому необычность приведенного фрагмента состоит в том, что божеству приписываются чисто феминные атрибуты. В эмпирическом психологическом материале, однако, Самость, как правило, находит выражение в парадоксальных или андрогинных образах.

В упомянутом тексте содержится замечательное изображение Троицы. С точки зрения символики причастия молоко отождествляется с кровью Христа, которая есть кровь или молоко Отца, то есть составляет далекий или трансцендентный, недоступный для сознательного эго аспект Самости. Сын — чаша, то есть человеческое воплощение в личной, временной жизни есть сосуд, который содержит и передает архетипическую жизненную энергию. Для того чтобы эта жизненная жидкость смогла проявиться в своей сущностной природе, необходимо опорожнить чашу, ее конкретный личный сосуд. Другими словами, из частных проявлений в конкретной, личной жизни человека необходимо извлечь смысл архетипической жизни, которая обеспечивает связь между человеком и его сверхличным источником. В тексте сказано, что Святой Дух есть тот, кто доит. Кроме того, его можно рассматривать и как само молоко. Это согласуется с другими описаниями Святого Духа и с заключением, к которому я в дальнейшем пришел: кровь Христа есть синоним Святого Духа.

Климент Александрийский использует аналогичный образ и отождествляет молоко Отца с Логосом:

О, изумительная тайна! Нам велено отказаться от старой, плотской скверны, а также от старой пищи и перейти к новому, иному питанию, питанию Христа. <…> Пища есть молоко Отца, которым только дети вскармливаются. Возлюбленный, тот, кто дает нам питание, Логос пролил свою кровь ради нас и спас человеческую природу. Веря в Бога, через него мы находим утешение и умиротворение на «заботливой груди» (Илиада, XXII, 83) Отца, который есть Логос. Он один, как это ему и подобает, кормит нас молоком любви (агапе), и блаженны лишь те, кто сосет эту грудь[286].

Следующие стихи «Оды 19» свидетельствуют о том, что Логос есть не только молоко, но и семя:

Уловила утроба Девы, И зачала, и родила, И матерью стала Дева по множеству милости. И, претерпев роды, родила Сына безболезненно. <…> Подобно сильному мужу она родила согласно воле, Родила согласно явлению, Приобрела с великою силою. Возлюбила в избавлении, Сохранила в благости, Явила в величии[287].

С точки зрения древней физиологии женское начало способно превращать кровь в молоко, тогда как мужское начало способно превращать ее в семя. Кровь, молоко и семя составляют разновидности одного и того же исходного вещества. Таким образом, мы приходим к концепции стоиков, согласно которой Логос Сперматикос, творческое, оплодотворяющее Слово, соответствует творческой функции Слова, упомянутой в Евангелии от Иоанна:

Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть[288].

Другим ветхозаветным прототипом крови Христа служит кровь пасхального агнца. В ту ночь, когда все первенцы в земле Египетской должны были быть поражены ангелом мщения Яхве, израильтяне получают повеление заколоть агнца без порока, взять от крови его и помазать на косяках и перекладинах дверей в своих домах. Далее Яхве говорит:

И будет у вас кровь знамением на домах, где вы находитесь, и увижу кровь, и пройду мимо вас, и не будет между вами язвы губительной, когда буду поражать землю Египетскую[289].

В видении пророка Иезекииля упоминается использование Богом знаков, чтобы пометить тех, на кого не падет его гнев. Бог говорит человеку, одетому в льняную одежду, у которого при поясе прибор писца:

Пройди посреди города, посреди Иерусалима, и на челах людей скорбящих, воздыхающих о всех мерзостях, совершающихся среди него, сделай знак[290].

Бог повелевает поразить всех, кто не имеет знака на челе.

Я привел это место из «Книги пророка Иезекииля» еще и потому, что фигура человека, одетого в льняную одежду, у которого при поясе прибор писца, очень уж напоминает фигуру, упомянутую в сновидении, описание которого будет в дальнейшем. В этом сновидении «чернила» символизируют кровь Христа. Кровавая отметка на дверном косяке и отметка на челе в видении пророка Иезекииля суть отметки избранных Богом. Они защищены от кровавого гнева Божьего и от погружения в Красное море, что в символическом отношении одно и то же.

В «Откровении Иоанна Богослова» (7:2–3 и 9:4) упоминается третий вариант этой темы: ангелы ставят печать на чело рабов Божьих числом 144 000, чтобы отметить тех, кто спасется при всеобщем уничтожении.

Кровавое принесение в жертву Христа имеет немало аналогий с принесением в жертву пасхального агнца, чья кровь защищает израильтян от гнева Яхве. Эти аналогии позволяют пролить свет на психологическое значение спасительной силы Христа. В «Исходе» сказано о том, что каждая семья египтян вынуждена принести в жертву первенца. Израильтяне были освобождены от этой обязанности только при условии принесения добровольной жертвы, чья кровь затем была продемонстрирована.

Все это было вызвано жестокосердием фараона. Воцарилось состояние окаменения. Для того чтобы изменить это состояние, должна пролиться кровь. Вещество, из которого состоит душа, должно стать жидким, необходимо его извлечь из жесткого, бесплодного статуса-кво, чтобы жизнь и либидо вновь могли течь свободно.

Когда мы говорим об этом в таких выражениях, то сразу видим, что эти образы имеют отношение к внутренней жизни человека. Стремление к индивидуации, символизируемое Яхве, требует изменения, освобождения порабощенных и вытесненных способностей. Наше египетское сердце должно уступить, иначе кровь будет извлечена силой. В той мере, в какой либидо с помощью жертвенной установки добровольно переносится на выполнение сверхличных задач, удается избежать разрушительных последствий для личности, которые возникают, когда эго противопоставляет свою волю требованиям полноты, Самости.

Христос отождествляется с пасхальным агнцем, его называют Агнцем Божьим (Agnus Dei). Кроме того, согласно объективной оценке символизма, Христос как первородный сын Божий отождествляется с принесением в жертву первенцев в земле Египетской. Насколько мне известно, в традиционной системе толкования отсутствует это заключение, хотя оно необходимо для полного психологического понимания этого мифа. Искупительная жертва всегда приносится при смешении настроений — кротости, как у агнца, и непримиримости, как у фараона. В лучшем случае эго, подобно Христу в Гефсиманском саду, соглашается, хотя и неохотно, пойти на жертву.

О символике принесения в жертву агнца можно говорить бесконечно. Поскольку агнец символизирует невинность, кротость и чистоту, он олицетворяет нечто такое, что мы меньше всего хотели бы убить.

Эта тема нередко возникает в сновидениях. Например, у меня была пациентка с так называемым комплексом Иова или Ахава, который проявлялся в неиссякаемой обиде на Бога за то, что он позволил страдать юным и невинным. Однажды ей приснилось, что должны принести в жертву агнца, — она не могла вынести этого зрелища. В этом случае приходится жертвовать кроткой невинностью детства, похожей на ягненка, — ожиданием, что действительность подчиняется или должна подчиняться вселюбящему отцу. «Кровь агнца» должна быть извлечена из этой незрелой установки, чтобы требование детского эго стало активной силой, мотивирующей сознательную личность. Принесение в жертву непорочной чистоты также предполагает осознание существования тени. Это осознание освобождает человека от отождествления с ролью невинной жертвы и от склонности проецировать злого палача на Бога или на ближнего.

3. Христос и Дионис

Еще одна важная линия символических взаимосвязей — сопоставление крови Христа с виноградом и вином Диониса. Первоначальное упоминание об этом содержится в Евангелии от Иоанна, где Христос говорит о себе:

Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой — виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода. <…> Я есмь лоза, а вы ветви[291].

Остается сделать лишь небольшой шаг, чтобы перейти отсюда к отождествлению Христа с виноградом, который давят, чтобы получить вино. Поэт XVII века Генри Воэн отобразил эту взаимосвязь в своих стихах, посвященных Страстям:

Благословенна виноградная Лоза! Чей сладостный сок Я ощущаю как Вино, Твои прекрасные ветви Расцвели от гордости оттого, Что доставили мне наслаждение[292].

Чудо в Кане Галилейской, когда вода превратилась в вино[293], позволило присвоить Христу эпитет «виноградарь» и провести аналогию между вином и обитающим в нем духом — и живой водой, которую Христос предложил самарянке[294]. Термин «живая вода» или «эликсир жизни» (elixir vitae) впоследствии употреблялся алхимиками. В галерее Метрополитен-музея хранится чаша Антиоха, которая датируется приблизительно IV веком н. э. На ней изображен Христос в окружении гроздьев винограда (илл. 43 и 44).

^{Илл. 43. Антиохийский потир.}

^{Издательство Princeton University Press}

^{Илл. 44. Христос в окружении виноградных лоз.}

^{Издательство Princeton University Press}

Юнг писал об этом:

Чудо превращения воды в вино в Кане имеет аналогию с чудом в храме Диониса. Знаменательно, что на дамасской чаше Христос изображен восседающим на троне, увитом побегами виноградных лоз, подобно Дионису[295].

Дионис с его вином представляет собой неоднозначный символ. Как писал персидский поэт Омар Хайям, Дионис способен вызывать вдохновение, экстаз и благодатное преображение сознания:

Вино не только друг — вино мудрец: С ним разногласьям, ересям — конец! Вино — алхимик: превращает разом В пыль золотую жизненный свинец[296].

Платон описывает в «Государстве» бытовавшее в его время представление о том, что в загробной жизни для праведных уготовано место в раю. Боги…

…ведут их в дом Гадеса <…> и устраивают пир для святых. Увенчанные венками, они возлежат и проводят время, наслаждаясь вином, как будто высшая награда за добродетель состоит в постоянном опьянении[297].

В «Вакханках» Еврипида приводится замечательное изображение чудодейственного потока флюидов жизни, возникающих во время празднеств, устраиваемых жрицами Вакха:

Вот тирс берет одна и ударяет Им о скалу. Оттуда чистый ключ Воды струится. В землю тирс воткнула Другая — бог вина источник дал, А кто хотел напиться белой влаги, Так стоило лишь землю поскоблить Концами пальцев — молоко лилося. С плюща на тирсах капал сладкий мед…[298]

Но дионисийские оргии могли принимать и необузданный, ужасающий характер, когда безумные менады (жрицы Вакха) разрывали на части все живое, встречавшееся на их пути. Такова была участь Орфея и Пентея.

Вызывают чувство ужаса те чудовищные преступления, которые совершаются, когда эго оказывается в состоянии инфляции из-за отождествления с силой коллективного бессознательного. Вспомните, например, средневековые аутодафе, которые устраивались опьяненными кровью Христа самодовольными священниками.

Страшный аспект символизма вина получает дальнейшее развитие в изображении гроздьев гнева Бога. В Откровении Иоанна Богослова мы читаем:

Пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила…[299]

Гнев Божий есть точило, которое извлекает вино из винограда, но это вино, как свидетельствует Иоанн Богослов, может быть вином ярости Бога.

Аналогичное изображение ярости встречается и в Книге пророка Исайи:

Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора, столь величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей? <…> Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле? [Иегова отвечает: ] «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое»[300].

Отцы Церкви считали, что здесь речь идет о страдающем Мессии. По их мнению, тот, кто появляется «красным» из «точила», есть не кто иной, как Иисус Христос, ибо этот вопрос задали Ему ангелы в день Его триумфального вознесения.

В Книге пророка Исайи сказано, что фигура в кровавых ризах есть Яхве, запятнанный кровью своих врагов. Любившие аналогии отцы Церкви отождествляли фигуру в кровавых ризах с Христом, запятнанным своей кровью. Таким образом, происходит характерный для христианской символики парадоксальный разворот. Приносящий жертву сам становится жертвой. Для Яхве кровь его врагов становится его собственной кровью.

Древнеегипетские жрецы отождествляли вино с кровью врагов Бога. Согласно Плутарху,

…они не пили вино и не употребляли его в возлияниях, как нечто приятное богам, ибо считали его кровью тех, кто некогда сражался против богов. Они верили, что из падших и смешавшихся с землей врагов произросли виноградные лозы. Опьянение лишает разума людей, поскольку они тогда наполняются кровью своих предков[301].

В психологическом отношении эта идея интересна как описание воздействий коллективного бессознательного: человек наполняется кровью своих предков. В этом же духе Юнг описывал свое переживание бессознательного. По поводу непреодолимого желания понять психику он говорил:

Быть может, этот вопрос занимал мысли моих предков, и они не могли найти ответ на него. А может быть, это непоседливый Вотан-Гермес моих германских и франкских предков задает нам столь сложные загадки?[302]

В Ветхом Завете есть еще одно место, которое имеет непосредственное отношение к Христу:

Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, <…> он моет в вине одежду свою, и в крови гроздов одеяние свое; (красны)[303] блестящи очи [его] от вина, и белы зубы [его] от молока[304].

Согласно иудейско-христианской традиции, «Примиритель» указывает на Мессию. В приведенном фрагменте из Ветхого Завета изображен насытившийся вином правитель — некий источник, наполненный до краев жизненными соками. Красные очи и белые зубы указывают на объединение противоположностей, которое позднее было использовано в алхимии в виде объединения красного мужчины и белой женщины. Связь этого фрагмента с Христом предполагает существование и другой связи — между Христом и Дионисом. «Красные от вина очи» — это глаза Диониса, опьяненного от избытка крови или жизненной энергии. Здесь ярко изображен сангвинический, или полнокровный, темперамент. Подобный образ появился в сновидении пациента и предшествовал приливу психической энергии:

Там находилась женщина, у которой кровь была настолько красной, что ее можно было увидеть под кожей. Она прожила полнокровную жизнь, используя каждую возможность для наслаждения.

Эту фигуру из сновидения можно рассматривать как уменьшенный вариант красноглазого правителя, который моет свое одеяние в воде жизни.

Алхимики использовали символику винограда и вина для изображения сущности жизни, составлявшей цель алхимического процесса. Алхимическую деятельность («опус») называли «сбором винограда». В одном из трактатов сказано: «Дави виноград». В другом: «Наш огонь составляют кровь человеческая и красный сок винограда». Вино служит синонимом aqua реrmanens. Гермес, главный бог алхимиков, назван «сборщиком винограда», а вода мудрецов — «виноградными гроздями Гермеса», Uvae Hermetis[305].

Как правило, образ вина в сновидениях передает значения, сходные с алхимическим использованием этого символа. Кроме того, он нередко ассоциируется с кровью Христа. Например, молодому человеку, обнаружившему в себе склонность к расплескиванию и рассеиванию своей индивидуальной сущности, приснилось, что он налил себе немного вина, но знакомый (теневая фигура) взял это вино и вылил в раковину. Возмущенный сновидец сказал знакомому, что тот зашел слишком далеко и что больше так продолжаться не может. С помощью этого сновидения была установлена связь с кровью Христа, которая ассоциировалась у сновидца с мыслью о том, что нельзя выливать в раковину освященное вино, оставшееся после причастия.

4. Извлечение с помощью жертвоприношения

Христа иногда изображают в виде винограда, который давят в винном прессе (илл. 45). Кровь из груди Христа стекает в чашу, затем в виде нескольких потоков вливается в различные сферы человеческой жизни. На этом изображении божественная жертва освобождает энергию для поддержания повседневного существования человека. Самость поддерживает существование эго.

^{Илл. 45. Христос под винодельным прессом. Гравюра по дереву. XV в.}

^{Издательство Princeton University Press}

Эта идея диаметрально противоположна древней концепции, согласно которой человек должен приносить жертву, чтобы кормить богов, то есть эго должно поддерживать Самость. Замечательной иллюстрацией к последней мысли служит ацтекская картина, на которой показано, как поток крови льется из жертвы в рот бога солнца (илл. 46).

^{Илл. 46. Бог солнца ацтеков пьет человеческую кровь.}

^{Издательство Princeton University Press}

С психологической точки зрения оба процесса действуют в различные периоды психической жизни человека. В одни периоды сверхличная целостность должна питаться жертвенной кровью эго. В другие периоды эго не способно выжить, если не обретет связь с живительным воздействием жертвенной крови Самости. Взаимная двусторонняя природа процесса обеспечения психической жизни нашла отражение в самом христианском символизме. Сказано, что Христос есть и Бог, и человек, то есть и Самость, и эго. С точки зрения жертвоприношения Он является одновременно и жрецом, приносящим жертву, и жертвой. Эта мысль подчеркнута в отрывке из Послания к Евреям:

Но Христос, Первосвященник будущих благ, придя с большею и совершеннейшею скиниею, нерукотворенною, то есть не такового устроения, и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление. Ибо если кровь тельцов и козлов и пепел телицы через окропление освящает оскверненных, дабы чисто было тело, то кольми паче Кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел для служения Богу живому и истинному![306]

В этом отрывке Христос одновременно и жрец, приносящий жертву, и жертва. Он есть та сила, которая извлекает из него искупительную кровь.

Аналогичное изображение встречается и в «Видениях Зосимы»:

«Я есть Ион, жрец внутренних святилищ. Я обрекаю себя на невыносимые страдания, <…> пока не замечу благодаря преображению тела, что я превратился в дух», — и даже когда он так говорил, а я силой удерживал его, чтобы он поговорил со мной, его глаза стали как кровь. <…> Это жрец внутренних святилищ. Он превращает тела в кровь, делает глаза ясновидящими и воскрешает мертвых[307].

Об этом видении Юнг пишет:

Это видение показывает, что основная цель процесса трансформации состоит в одухотворении жреца, осуществляющего жертвоприношение: он должен превратиться в дух (πνεύμα). <…> Все видения указывают на тождественность жреца и жертвы. Вся алхимия, от начала и до конца, проникнута идеей единства первичной и конечной материи того, что спасает, и того, что спасается[308].

Мысль о том, что Христос приносит себя в жертву ради извлечения или выявления своей духовной сущности, нашла отражение в тех местах Священного Писания, где речь идет о приходе Духа-Утешителя (Παράκλητος). В Евангелии от Иоанна Христос говорит своим ученикам:

Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо если Я не пойду, Утешитель не придет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам[309].

В главе 14 Евангелия от Иоанна о Параклете (Утешителе) сказано следующее:

Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет. <…> Утешитель же, Дух Святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему…[310]

В определенном смысле Параклет является синонимом крови Христа. Каждый из них — результат жертвы Христовой. Каждый из них представляет собой бестелесную действующую природу, которая проявляется только при условии утраты конкретной, определенной формы Христа. Из описания Параклета в Евангелии от Иоанна явствует, что Его можно рассматривать только как индивидуального, внутреннего проводника, который придет на смену историческому и догматическому Христу. Он олицетворяет «внутреннего Христа» Майстера Экхарта[311] или, если употребить психологическую терминологию, путь индивидуации.

Ожесточенные средневековые споры показали, что связь между Христом и Его кровью ставит ряд важных вопросов. Между доминиканцами и францисканцами (миноритами) состоялся теологический диспут по поводу крови Христа, пролитой во время Страстей Господних. Францисканцы утверждали, что кровь Христа утратила связь с Его божественной природой, тогда как, с точки зрения доминиканцев, эта связь не прервалась. В конечном счете папа Пий II запретил обеим сторонам продолжать обсуждение этого вопроса.

При психологическом подходе к рассмотрению таких, на первый взгляд, бесплодных интеллектуальных споров в них можно обнаружить богатый символический смысл. В данном случае проблема, по-видимому, состоит в том, возможно или невозможно извлечь полный архетипический смысл из его конкретного воплощения в мифе о Христе и в церкви, основанной на этом мифе. Другими словами, возможно ли исследовать с чисто психологических позиций нуминозные энергии психического, не отдавая предпочтения определенной религии или вероисповеданию. Для нас ответ очевиден, но в Средние века постановка этого вопроса на сознательном уровне выглядела бы революционной.

Способ, которым извлекается кровь Христа, — это процесс жертвоприношения. Психологические значения жертвоприношения довольно сложны. Более подробно они рассмотрены Юнгом в эссе «Символизм трансформации в мессе»[312]. Для непосредственных целей нашего исследования я хотел бы отметить, что ситуация жертвоприношения заключает в себе по меньшей мере четыре варианта развития, в зависимости от того, кто совершает жертвоприношение, что приносится в жертву и ради кого приносится жертва. Эти четыре варианта можно представить в следующем виде:

1. Бог приносит в жертву человека. Этот вариант соответствует всем формам жертвоприношения в древности. От имени Бога жрец приносит в жертву животное (изначально — человека), символизирующее человека. Движение идет от человеческого к божественному, то есть за счет человеческой сферы расширяется божественная сфера. Это означает, что эго переполнено, а сверхличный мир слишком пуст. Равновесие восстанавливается через принесение в жертву эго ради Самости.

2. Бог приносит в жертву Бога. Этот вариант соответствует всем тотемистическим трапезам в той мере, в какой они проводятся в качестве священного ритуала, и, следовательно, при содействии Бога. Замечательным примером служит католическая месса, во время которой совершающий таинство священник олицетворяет Бога как субъекта жертвоприношения, а хлеб и вино — Бога как объекта жертвоприношения. В этом случае движение направлено от божественного к человеческому, указывая на относительную пустоту эго (нищету духа), для чего необходим поддерживающий поток из сверхличного, коллективного бессознательного.

3. Человек приносит в жертву Бога. Этот вариант не имеет конкретного религиозного отображения, поскольку, в сущности, носит светский или личный характер. Он соответствует оттоку энергии и ценностей из сферы сверхличных категорий для удовлетворения интересов сознательного эго. К числу мифологических примеров относятся похищение огня Прометеем и первородный грех Адама и Евы.

Строго говоря, слово «жертвоприношение» неприменимо в данном случае, так как здесь речь идет не столько о сакрализации, сколько о десакрализации. Однако во время эмпирических витков психологического развития, когда такой шаг необходим, опыт оправдывает употребление слова «жертва» для описания неохотного расставания со старыми формами бытия. В действительности здесь имеет место величайшая из всех жертв, которая, согласно мифам, обходится весьма дорогой высокой ценой. В истории культуры эта стадия представлена атеистическим материализмом. Движение энергии направлено от божественного к человеческому и, таким образом, относится к состоянию, которое требует увеличения сознательной автономии.

4. Человек приносит в жертву человека. Четвертый тип жертвоприношения составляет гипотетический идеал и только начал обозначаться как возможность для человеческого понимания. Эго приносит в жертву эго для достижения двойной цели — развития самого эго и осуществления его сверхличного предназначения.

Поскольку человек одновременно выступает в роли и агента, и пациента, то речь идет о процессе, который мотивируется не бессознательным архетипическим побуждением, а сознательным взаимодействием со стремлением к индивидуации. На сознательном человеческом уровне повторяется то, что было прообразом на божественном, архетипическом уровне в самопожертвовании Христа. Согласно святителю Иоанну Златоусту, Христос первым отведал своей плоти и крови. Затем это действие стало моделью для эго, которое достигло достаточно высокого уровня сознания, чтобы понять смысл. Юнг описывает это значение следующим образом:

Для устранения проецируемого конфликта его необходимо вернуть в сферу психического индивида, в которой находятся его бессознательные истоки. Он должен отслужить тайную вечерю наедине с собой и отведать своей плоти и крови. Это означает, что он должен распознать и признать существование другого в себе. <…> Ибо если вы должны терпимо относиться к себе, тогда как вы сможете терзать других?[313]

Нойманн описывает следующим образом коллективные результаты процесса самоусвоения:

…предрасположенность к злу, которую… человек переживает в процессе ассимиляции (усвоения) своей тени, одновременно делает его проводником иммунизации общества. Индивидуальная тень неизменно связана с коллективной тенью его группы, и поэтому, когда он переваривает собственное зло, одновременно с этим неизменно переваривается и часть коллективного зла[314].

Тот же образ возникает и в алхимическом процессе циркуляции (circulatio), который происходил в пеликане — колбе с рефлюксом[315]. По этому поводу Юнг говорит следующее:

В древнем образе уробороса содержится идея пожирания себя и превращения себя в циркуляционный процесс, в движение по кругу. <…> В то же время этот «непрерывный» процесс служит символом бессмертия. [Этот процесс] символизирует Единое, которое возникает из столкновения противоположностей. [Эти алхимические символы были тайной], близкую связь которой с тайной веры ощущали адепты, так что для них эти тайны были тождественны[316].

5. Атрибуты крови Христа

Священное Писание приписывает крови Христа совершенно определенные характеристики. Мы уже отмечали ее связующие и укрепляющие качества, соединяющие человека с Богом. Кроме того, кровь Христа «омывает от грехов»[317], то есть освобождает человека от бессознательного чувства вины. Кровь Христа также освящает[318] — с психологической точки зрения это предполагает проникновение сакрального, или архетипического, измерения в личное сознание. Она называется драгоценной[319], то есть заключает в себе высшую ценность. В католическом календаре дата 1 июля помечена как «Праздник Драгоценной Крови нашего Господа Иисуса Христа».

Основное свойство крови Христа заключается в ее силе искуплять души. Об этом свидетельствуют следующие фрагменты из Священного Писания:

…в Котором мы имеем искупление Кровию Его, прощение грехов…[320]

Ты был заклан и Кровию Своею искупил нас Богу…[321]

В популярных религиозных представлениях эта тема получила широкое развитие. Например, в известном католическом молитвеннике, наряду с иллюстрациями к некоторым христианским догматам, содержится интересная репродукция картины, на которой изображена искупительная сила крови Христа (илл. 47).

^{Илл. 47. Кровь Христова спасает души из чистилища}

В верхней части картины изображен Христос на кресте в окружении концентрических кругов лучащегося света. Слева от него — луна, справа — солнце. Ангел держит в руке чашу, в которой собирается кровь, вытекающая из левого бока Христа. В нижней части картины изображены души, подвергающиеся мукам в чистилище. При попадании крови Христа на мучеников они испытывают облегчение и освобождаются от пламени.

С психологической точки зрения чистилище символизирует отождествление с пламенным вожделением страсти и яростным гневом, возникающим при невозможности удовлетворить желание. Спасительную кровь Христа можно рассматривать как поток, исходящий из Самости: несущий сознание, позволяющий шире взглянуть на вещи, понять архетипический смысл существования и освобождающий человека от персоналистических, эгоистических ограничений. На картине показаны два вида страдания: в верхней части — муки распятия, а в нижней — муки бессмысленных страданий. Оба состояния в равной мере мучительны, но первый вид страдания носит добровольный характер (принимается сознанием) и, следовательно, приводит к появлению драгоценного потока жизни.

Еще одно важное свойство крови Христа состоит в ее способности умиротворять и примирять враждующие противоположности. В Послании к Колоссянам апостол Павел говорит:

…чтобы посредством Его примирить с Собою все, умиротворив через Него, Кровию креста Его, и земное и небесное[322].

А в Послании к Ефесянам говорится следующее:

А теперь во Христе Иисусе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовою. Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем[323].

Здесь ясно показана роль Самости как примирительницы противоположностей. По мнению Юнга, этот фрагмент оказал влияние на формирование у алхимиков концепции Меркурия как миротворца, посредника между враждующими элементами и создателя единства. По аналогии с кровью Христа Меркурий воспринимается как «духовная кровь». Кроме того, Меркурий соответствует Святому Духу, обеспечивая еще одну связь между ним и кровью Христа[324].

Вино Диониса имеет общие свойства с кровью Христа — примирение и причащение. Мне повстречалось описание сновидения, которое служит замечательной иллюстрацией к нашему утверждению о двух свойствах крови Христа. Этот сон приснился молодому священнику (приводим здесь краткое описание).

Мне предстоит совершать таинство причащения. В ризнице, которая выглядит как кухня, необходимо приготовить вино для причастия, смешав два различных вида вина — темно-синее и красное. Красное вино находится в бутылке с желтой наклейкой, похожей на наклейку бутылки шотландского виски, на которой написано имя «Павел». За круглым столом сидят два человека. Один из них член левой партии, а другой — правой. До сих пор они соблюдали правила приличия. Но теперь начали проявлять враждебность по отношению друг к другу. Я предлагаю им выдохнуть и на уровне интуиции разобраться в своих чувствах. В этот момент сцена затемняется, как во время театрального спектакля, и красно-желтый прожектор высвечивает небольшой стол, расположенный между двумя мужчинами. На столе стоит бутылка теплого красного вина с наклейкой от бутылки шотландского виски и с отчетливой надписью «Павел». Наступает полная темнота, и раздается звон бокалов, которые, по-видимому, разбились. Смысл этого звука очевиден. Я думаю, что во время беседы они выпили красное вино, подружились, опьянели, уснули и уронили бокалы. В ответ я испытал восторг от того, как эстетично это было изображено, и почувствовал тревогу по поводу того, что необходимо приступать к богослужению, а теперь у нас нет необходимых ингредиентов для приготовления причастия.

В сновидении содержится интересное изображение двух вин — синего и красного, которые, вероятно, символизируют двух отдельных духов — Логоса и Эроса. Сновидение показывает, что сновидец достиг «малой конъюнкции»[325], примирения с тенью, но «большая конъюнкция», символизируемая причащением святых тайн с помощью обоих вин, пока не может состояться[326].

Регрессивное растворение и сознательное примирение различий иногда путают или смешивают друг с другом. Кровь или вино Христа и Диониса способны вызывать и то и другое. Обычно это переживается как состояние блаженства, которое прекрасно изобразил Ницше в описании дионисийского принципа:

Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном человеком. Добровольно предлагает земля свои дары, и мирно приближаются хищные звери скал и пустыни. Цветами и венками усыпана колесница Диониса; под ярмом его шествуют пантера и тигр. Превратите ликующую песнь «К радости» Бетховена в картину, и если у вас достанет силы воображения, чтобы увидеть миллионы, трепетно склоняющиеся во прахе, то вы можете подойти к Дионису. Теперь раб — свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы, установленные между людьми нуждой, произволом и дерзкой модой. Теперь при благой вести о гармонии миров каждый чувствует себя не только соединенным, примиренным, сплоченным со своим ближним, но и единым с ним, словно разорвано покрывало майи, и только клочья его еще развеваются перед таинственным Первоединым[327].

Как уже отмечалось, кровь Христа синонимична Логосу. В Евангелии от Иоанна сказано, что Логос есть свет:

В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков[328].

Замечательное описание крови Христа как света содержится в упоминавшемся нами гностическом трактате «Пистис София». Между прочим, в трактате упоминаются и другие, связанные с кровью Христа, образы, на которых мы уже останавливались. Призвав учеников подняться с ним на небо, Иисус показывает им прекрасную картину:

Иисус сказал им: «Поднимите взор свой и рассмотрите то, что увидите». И они подняли свой взор и увидели настолько величественный и прекрасный свет, что ни один человек в мире не смог бы описать его. И вновь сказал Он им: «Отведите взор свой и рассмотрите то, что увидите». Они сказали: «Мы видим огонь, воду, вино и кровь». Иисус сказал своим ученикам: «Аминь, говорю вам: ничего не принес Я в этот мир, кроме этого огня, этой воды, этого вина и этой крови. Я принес воду и огонь из сферы Света светил Сокровищницы Света. Я принес вино и кровь из сферы Барбело (небесной Матери, или женского Логоса). И спустя немного времени Мой Отец послал Мне Святого Духа, который походил на голубя. <…> Огонь, вода и вино предназначены для очищения всех грехов мира. Кровь — знак того, что человеческое тело, которое Я получил в сфере Барбело, — свидетельство могущества незримого Бога. Дыхание же движется ко всем душам и ведет их к сфере Света. По этой причине говорю Я вам: Я пришел, чтобы предать огню землю. Это значит, что Я пришел очистить огнем грехи всего мира. И по этой причине Я сказал самарянке: если бы ты знала о даре Божием и о том, кто говорит тебе: дай мне пить, — ты попросила бы Его, и Он дал бы тебе воду живую, и она сделалась бы в тебе источником воды, текущей в жизнь вечную. По этой же причине Я взял чашу вина, благословил ее, дал вам и сказал: это есть кровь завета, которая будет изливаться для вас ради прощения грехов ваших. И по этой причине они воткнули копье Мне в бок, и оттуда появились вода и кровь.

Таковы тайны Света, которые прощают грехи, это означает, что таковы названия и имена Света[329].

6. Отношения с алхимией

Между кровью Христа и символизмом алхимии существует немало связей. В алхимии слово «кровь» употребляется для описания результата экстракции (извлечения, выделения). В одном из алхимических трактатов сказано:

…поэтому необходимо снести дом, разрушить стены, извлечь оттуда чистейший сок с кровью и приготовить…[330]

Юнг объясняет это место следующим образом:

Эти наставления характеризуют типичную алхимическую процедуру извлечения духа или души, доставляя в сферу сознания бессознательные содержания[331].

Нередко упоминается и кровь дракона или льва. В древности дракон и лев олицетворяли Меркурия, проявляющегося в виде страсти и вожделения, и эти проявления необходимо было подвергнуть экстракции и трансформации. В древней мифологии упоминается кровь кентавра Несса, который был убит Гераклом за попытку изнасиловать его супругу Деяниру. Эта кровь способна вызывать эротическую страсть. Когда Деянира преподнесла Гераклу тунику, пропитанную кровью Несса, чтобы привлечь его к себе, вместо страсти она вызвала невыносимые страдания Геракла, которые закончились лишь на его погребальном костре. Таким образом, как и Меркурий, способный губить или исцелять, таинственная субстанция, символизируемая кровью, может принести либо страсть, гнев и огненные муки, либо спасение — в зависимости от установки и состояния эго, воспринимающего эту субстанцию.

Символ крови объединяет в алхимическом процессе две различные операции — растворение (solutio) и кальцинацию (обжиг, прокаливание) (calcinatio). Вода и жидкость (флюид) входят в состав сложного символа растворения. Таким образом, кровь как жидкость связывается с растворением. В то же время кровь ассоциируется с теплотой и огнем и поэтому относится к сфере кальцинации. Кровь как союз огня и воды объединяет противоположности.

Косвенное указание на двойственность этого состояния содержится в Евангелии от Иоанна:

Один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода[332].

Здесь нашел отражение мотив воды и огня, затронутый в словах Иоанна Крестителя:

Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня… Он будет крестить вас Духом Святым и огнем[333].

Вода растворяет и смешивает различные вещи в объединяющей среде. Огонь имеет несколько различных смысловых уровней. Он может символизировать силу влечения, тепло любви или вдохновение Духа Святого. В различных контекстах он может относиться либо к Эросу, либо к Логосу. Краснота связывает кровь со всеми значениями красного цвета и с красным цветком — розой. Омар Хайям связывает в «Рубайят» кровь и розу:

Иногда я думаю, что роза нигде не цветет таким красным цветом,

Как там, где пролита кровь погребенного Цезаря[334].

Термин «Красное море» употребляется в алхимии в связи с настойкой или эликсиром, приготовленным на философском камне. Это связано с тем, что отцы Церкви сравнивали воды Красного моря с кровью Христа, в которой символически крестились христиане. Красное море позволило израильтянам пройти через него, но утопило египтян. Юнг обратил внимание на гностическое толкование этого образа, отметив, что…

…Красное море символизирует воду смерти для «бессознательных» и воду крещения, возрождения и трансцендентальности для «сознательных»[335].

Погружение в субстанцию Самости приносит освобождение или разрушение, в зависимости от установки эго. Геракл не выдержал погружения в Красное море.

На другом берегу Красного моря израильтян ждали пустыня и откровение Яхве на Синае. Таким образом, при первой встрече с Самостью человек испытывает чувства одиночества и отделенности от других. По поводу этого переживания Юнг пишет:

Каждый, кто осознал хотя бы частицу своего бессознательного, выходит за пределы своего времени и социальной среды, погружаясь в одиночество. <…> Но только в одиночестве происходит встреча с «богом спасения», и опасность приносит избавление[336].

Кровь Христа тесно связана с elixir vitae (эликсир жизни), или, по-другому, aqua permanens (вода долголетия) алхимиков, которая в действительности представляла собой жидкость, полученную с помощью философского камня. Ясные указания на эту связь нередко встречаются в алхимических трактатах. С нашей точки зрения, мы могли бы утверждать, что алхимики считали кровь Христа прообразом эликсира, полученного из философского камня, подобно тому как христиане рассматривали ветхозаветную «кровь завета» как прообраз крови Христа.

В одном из алхимических трактатов сказано:

Ибо точно так же, как и философский камень, этот Царь Химии способен с помощью своей настойки и совершенства превращать другие, несовершенные, грубые металлы в чистое золото, наш Небесный Царь и Краеугольный Камень, Иисус Христос, способен один очищать нас, грешных и несовершенных людей, с помощью Своей благословенной рубиновой настойки, то есть Своей Крови, от всей нашей врожденной скверны и нечистоты, и полностью исцелять опасную болезнь нашей природы. <…> Ибо точно так же, как и философский камень входит с помощью своей настойки в нерасторжимое соединение с другими металлами, так и Христос, наш Предводитель, с помощью рубиновой настойки из Своей Крови находится в постоянном общении со всеми Своими членами и, уплотняя Свое Тело, строит совершенное, духовное здание в праведности и истинной святости по подобию Божию. Итак, возрождение, которое осуществляется при крещении через деяния Святого Духа, есть не что иное, как внутреннее, духовное обновление падшего человека, с помощью которого мы становимся друзьями Бога, а не врагами…[337]

Герхард Дорн приводит еще один интересный трактат, в котором говорится:

[Философы] называли свой камень живым, потому что при проведении заключительных операций под воздействием возвышенного таинственного огня из материала и сосуда выделяется темно-красная жидкость, подобно каплям кровавого пота, и по этой причине они пророчествовали, что в последние дни на землю придет непорочный (истинный) человек, через которого мир станет свободен, и будет его пот, как капли крови розового или красного цвета, через которые мир спасется от своего грехопадения. Точно так же и кровь из камня освободится от больных проказой металлов, и люди освободятся от своих болезней. Bот по этой причине камень называется живым. Ибо в крови этого камня сокрыта его душа. Поэтому же они назвали его своим микрокосмом, ибо он содержит копии всех вещей мира, и поэтому они говорят, что он живой, подобно тому как Платон называет микрокосм живым[338].

Камень, выделяющий кровавый пот, имеет несомненное сходство с Христом в Гефсиманском саду:

И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его как капли крови, падающие на землю[339].

С психологической точки зрения это означает, что экстракция воды долголетия (aqua permanens) неминуемо сопровождается психической болью и конфликтом. Как отмечал Юнг,

…каждое достижение человека проистекает из страдания души[340].

Само по себе страдание не имеет ценности. Только осознанно принятое, осмысленное страдание извлекает искупительный поток. Именно добровольное переживание противоречий внутри себя, принятие своей тени, а не потворствование легкому выходу из ситуации путем проецирования тени на других, приводит к трансформации.

Юнг дает следующее толкование трактату Дорна:

Поскольку камень олицетворяет homo totus (всего человека), Дорн поступает последовательно, упоминая putissimus homo (истинного человека) при рассмотрении таинственной субстанции и ее кровавого пота, ибо в этом и состоит вся суть. Он заключает в себе тайну, а камень и его аналогия или прототип олицетворяют Христа в Гефсиманском саду. Этот «самый непорочный», или «самый истинный», человек, должно быть, именно таковым и является, подобно тому, как argentum purum является чистым серебром; он должен быть абсолютно человечным, то есть человеком, которому ведомо все человеческое и который обладает всеми человеческими качествами и в то же время не подвержен воздействию внешней скверны. Этот человек придет на землю только «в последние дни». Он не может быть Христом, ибо Христос своею кровью уже спас мир от последствий грехопадения. Здесь речь идет не о будущем Христе и salvatore microcosmi (спасителе микрокосма), а об алхимическом servator cosmi (хранителе космоса), который олицетворяет пока неосознанную идею целостного, совершенного человека и осуществит то, что оставила незавершенным жертвенная смерть Христа — освобождение мира от зла. Как и Христос, он будет выделять в виде пота спасительную кровь, но она <…> будет иметь «розовый цвет», то есть это будет не естественная или обычная кровь, а символическая кровь, психическая субстанция, проявление некоторой разновидности Эроса, которая объединяет индивида и неисчислимое множество людей под знаком розы и делает их единым целым[341].

7. Современные сновидения

Сновидения пациентов, проходящих психотерапию, свидетельствуют о том, что в современной психике действует символ крови Христа. В качестве примера мы приведем описание сна, приснившегося молодой домохозяйке, чья личная и женская идентичность была в значительной мере подавлена в результате деспотичного травмирующего обращения с ней в детстве. Она, несомненно, обладала творческими дарованиями, которые вплоть до появления этого сна оставались абсолютно нереализованными. Этот сон приснился ей вскоре после начала психотерапии:

Некая фигура — ангел с белым одеянием на коленях — склонилась над письмом. Правая рука ангела располагается на овальном песочного цвета камне, который лежит на молодой траве. Ангел пишет находящейся в сосуде кровью. Этот сосуд держит в руках мужская фигура, стоящая справа от ангела. Фигура держит этот сосуд в левой руке.

После этого сна пациентка изобразила увиденное на рисунке (илл. 48): ангел предстает в виде большой белой птицы, которая пишет своим клювом. Человек, держащий в руке чашу с кровью, представляет собой бородатую фигуру в одежде священника и, несомненно, олицетворяет Христа.

^{Илл. 48. Птица пишет кровью Христа. Рисунок пациентки}

В целом никаких личных ассоциаций у сновидицы не возникло, она лишь отметила, что человек напомнил ей Христа, а птица — Святого Духа.

Приведенное сновидение, несомненно, имеет огромное значение и отражает глубокий процесс, протекающий в психике сновидицы. С овальной каменной плитой связан сон, который приснился пациентке спустя три месяца после упомянутого сновидения. В этом сне она видит:

Четыре квадратных бетонных плиты с изображением круга на каждой. Они растрескались и разрушились. Раздается голос: «Это твои ошибочные взгляды на женственность. Они теперь разрушены».

Овальный камень можно рассматривать как новый фундамент, заменивший старые разрушенные плиты; это нечто, напоминающее tabula rasa (чистая доска), на которой теперь может быть запечатлена подлинная идентичность пациентки. Присутствие символа крови Христа указывает на то, что мы являемся свидетелями протекания существенно важного процесса, связанного с формированием центрального ядра личности. Как уже отмечалось, символ крови Христа относится к феноменологии Самости, и его присутствие указывает на активацию сверхличного центра индивидуальной идентичности, который наполняет сознание личности потоком энергии и смыслов.

На рисунке сновидения показано, что Христос дает кровь, а пишет Святой Дух. Это соответствует словам Христа:

…лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам[342].

В результате такого ухода извлекается кровь, предоставляя независимому духу возможность свободно реализовать энергию индивидуации в своих отдельных проявлениях.

Вероятно, особую роль здесь сыграло то, что пациентка была воспитана в духе католицизма и в то время, когда ей приснился упомянутый сон, находилась в процессе извлечения проекций высшего авторитета из церкви и ее догматов.

Ниже приводится описание сна, приснившегося молодому аспиранту. В детстве ему был поставлен ошибочный диагноз: шумы в сердце. В то время этот диагноз доставил ему немало тревог и привел к формированию устойчивой реакции страха перед видом крови или даже при возможности увидеть кровь. При исследовании этого симптома было установлено, что кровь символизирует различные формы аффекта и эмоциональной напряженности. Он боялся всех реакций сердца. После особенно острого проявления «комплекса крови», во время которого он приложил огромные усилия, чтобы не поддаться чувству страха и разобраться в своей тревоге, ему приснился следующий сон:

Я нахожусь неподалеку от странного трехэтажного здания, которое решаюсь осмотреть. Собравшись с духом, я спускаюсь в подвал, где находится удивительный алтарь. Мое внимание тотчас привлекает светящийся символ над алтарем. Он состоит из креста, в центре которого помещается пульсирующее сердце. Некоторое время я стою, не в силах отвести от него взгляд. По-видимому, символ таит в себе немало значений. Я покинул святилище, а потом решил еще раз взглянуть на странный крест. Я вернулся в святилище и, к своему удивлению, обнаружил, что у дверей стоит католическая монахиня и в помещении полно молящихся.

К описанию сновидения он нарисовал крест с расположенным на нем сердцем (илл. 49).

^{Илл. 49. Сердце на кресте. Рисунок пациента}

Это сновидение служит прекрасным примером устранения психического симптома благодаря постижению его архетипического смысла. Сновидение отождествляет комплекс крови (сердце) с Христом на кресте. В действительности то, чего боится пациент, — это кровь Христа. Когда страху крови придается религиозная или архетипическая форма, он теряет иррациональную природу и перестает быть симптомом. Вместо этого страх крови отражает реакцию на нуминозное, священный трепет, вызываемый сверхличной реальностью Самости. Здесь речь идет не о неврозе, а об осознании религиозного измерения психики. Сновидение сообщает сновидцу, что его аффект и эмоциональная заряженность содержат сакральный материал и что, испытывая перед этим материалом страх и трепет, ему не стоит, как прежде, презирать или отвергать его. Другими словами, невротическое бессмысленное страдание теперь превратилось в страдание осознанное, полное смысла, которое рассматривается как необходимый элемент глубокого процесса архетипической жизни, — то есть как извлечение крови Христа.

В начале анализа человеку, который впоследствии стал психотерапевтом, приснился следующий сон:

После определенных трудностей ему удалось поймать рыбу золотистого цвета. Его задача заключалась в извлечении крови из рыбы и в нагревании крови, пока не будет достигнуто устойчивое текучее состояние этой крови. Опасность состояла в том, что при нагревании кровь могла свернуться. Он занимался нагреванием рыбьей крови в лаборатории, когда старший по возрасту человек, «традиционалист», сказал ему, что ничего не получится и кровь непременно свернется. Тем не менее сновидец решил продолжить нагревание крови, поскольку знал, что у него все получится.

Символ рыбы имеет двойственную природу. С одной стороны, рыба является существом с холодной кровью, обитающим в глубинах, и поэтому олицетворяет бессознательную инстинктивность, сродни дракону. С другой стороны, она является символом Христа. Таким образом, она символизирует и спасителя, и то, что должно быть спасенным.

В неканонической книге Товита приведен миф об извлечении спасительной субстанции из рыбы. В этом мифе говорится о том, как герой Товия отправился в путь, чтобы жениться на Сарре, побывавшей замужем семь раз. Каждый раз в первую брачную ночь нового мужа убивал демон, обитавший в спальне Сарры. В дороге Товии повстречалась большая рыба, которая выпрыгнула к нему из воды. Проводник Товии Рафаил посоветовал ему поймать эту рыбу, извлечь из нее сердце, печень и желчный пузырь. Желчный пузырь необходимо было сохранить для иных целей, а сердце и печень предстояло сжечь в брачную ночь, чтобы изгнать демона, убившего предыдущих мужей Сарры. Все было успешно проведено. Товия остался в живых после женитьбы на Сарре и получил от тестя приданое.

В мифе содержится важный символизм, указывающий на то, что человек должен сделать, чтобы установить связь с бессознательным, не будучи при этом разрушенным им. Конъюнкция осуществляется успешно только после поимки рыбы и извлечения ее сущности, которая превращается в спасительное вещество, аналогичное крови Христа. Все это означает, что решение проблемы бессознательных влечений составляет необходимый этап на пути к осуществлению конъюнкции.

В христианстве Христос изначально отождествлялся с рыбой[343]. Поэтому кровь рыбы есть также и кровь Христа. Вообще говоря, рыба может символизировать всю христианскую эру, эру Рыб, которая в настоящее время близится к концу[344]. Следовательно, в самом широком смысле извлечение крови рыб указывает на извлечение жизни и смысла из христианского учения в целом. Драгоценная психическая сущность отделяется от старой формы, в которой она содержалась.

Сновидение показывает, что переход от старой формы к новой чреват опасностями. Кровь может свернуться. Другими словами, в процессе отделения религиозного смысла жизни от того, что удалось вместить в традиционном христианстве, таится опасность полной утраты надличностной ценности. Быть может, опасность коагуляции (свертывания) в застывшую форму предполагает, что высвобождающаяся сверхличная энергия способна преждевременно завязнуть в узких и неадекватных категориях понимания и действия.

Примером служат политические или социологические предпочтения либо, как вариант, различные мелочные проявления личных видов фанатизма, которые не могут вместить в себя все величие и значение надличностной энергии жизни. Тем не менее сновидение предполагает успешное осуществление трансформации.

Резюмируя, можно сказать, что кровь Христа олицетворяет первичную силу самой жизни в ее проявлениях на психическом уровне, когда ее потенциал можно использовать как ради блага, так и ради зла. В качестве символа текучей сущности Самости и всеобщности кровь Христа содержит в себе и примиряет все противоположности. В случае проявления в виде огненного потока недифференцированной энергии она способна разрушить окаменевшее или неразвитое эго.

С другой стороны, кровь Христа олицетворяет питающую, поддерживающую, связывающую и жизнеутверждающую энергию, которая, поступая из сверхличного центра психики, обеспечивает, обосновывает и утверждает непрерывное существование личностного центра психики — эго. Как сочетание воды и огня, эта энергия одновременно успокаивает, умиротворяет, защищает, а также вдохновляет, возбуждает и бодрит. Она является сущностью вне времени, она наполняет и наделяет смыслом существование личности во времени. Она есть столп вечности, на котором зиждется настоящий момент сознательного существования. Всякий раз, когда бесплодное, застойное или подавленное состояние сознания освобождается притоком значимых образов, чувств, мотивирующих энергий, можно утверждать, что вступил в действие архетипический динамизм, представленный кровью Христа. Все эти переживания подтверждают реальность «спасительной силы», которая составляет одно из важнейших свойств крови Христа.

В идее философского камня — конечной цели алхимического процесса — можно увидеть богатый и сложный символ Самости. Некоторые могут задать вопрос: какую ценность для современной эмпирической психологии имеют фантазии алхимиков? На это можно ответить так: фантазии алхимиков символически отражают глубокие уровни бессознательного и предоставляют ценные аналогии. Эти аналогии помогают нам сегодня понимать образы, которые возникают у разных людей в процессе глубинного анализа. Психологическая наивность и некритичность алхимиков позволили символическим образам проявляться без искажений. Юнг писал об этом:

В заключительной части своей работы «Таинство воссоединения» Юнг отмечает:

Цель процесса индивидуации состоит в осознанном установлении отношений с Самостью. Цель алхимического процесса чаще всего символизирует философский камень. Таким образом, философский камень служит символом Самости.

Фрагментарные описания природы и свойств философского камня разбросаны по всей обширной алхимической литературе. Для полного исследования феноменологии этого образа понадобится собрать все эти разбросанные материалы. Однако в настоящей главе я ставлю перед собой более скромную задачу, и для ее выполнения мне удалось найти в одном оригинальном тексте довольно полное и подробное описание философского камня.

Я воспользуюсь текстом, который находится в пролегоменах к антологии трактатов по алхимии, изданных на английском языке под редакцией Элиаса Эшмола в 1652 году в Лондоне. Вот он:

Автор этого текста Элиас Эшмол не занимался практической алхимией. Но он был широко образованным ученым, проявлял особый интерес к алхимии и астрологии, и по этим предметам ему удалось составить большое собрание книг и рукописей. Он с большим уважением относился к алхимику Уильяму Блэкхаусу, а алхимик, в свою очередь, назвал Эшмола своим духовным сыном. Это было знаменательное событие в жизни Эшмола — он стал причастен к древней традиции истинных мудрецов. Два года спустя Блэкхаус, по-видимому, находясь на смертном одре, рассказал Эшмолу о неких тайнах. Эшмол записал в своем дневнике, что Блэкхаус сообщил ему в мельчайших подробностях истинную суть о философском камне — эти сведения стали его духовным наследством.

Составленное Эшмолом описание философского камня, несомненно, представляет компиляцию свойств камня, описанных в многочисленных алхимических трактатах, с которыми Эшмол был знаком. Он собрал все эти сведения, придав им цельное содержание, пропустив их через свое богатое воображение и добавив очарования причудливым стилем.

Эшмол описал философский камень так, словно речь идет о четырех различных камнях, которые он, соответственно, называет минеральным, растительным, волшебным и ангельским. В соответствии с этими четырьмя категориями энергия камня проявляется по-разному.

В нашем тексте такое разделение делается ради описания, однако здесь заложен и более глубокий смысл. В алхимии число четыре играет очень важную роль. Четверка считалась основным упорядочивающим принципом материи. В начале мира, еще до творения, не существовало ничего, кроме первичной материи, которая не имела формы, структуры и конкретного содержания. Все существовало в потенциале и ничего в реальности. В акте творения четыре элемента — земля, воздух, огонь и вода — выделились из первичной материи. Словно на первичную материю был наложен крест, состоящий из четырех стихий, — и это придало ей порядок и структуру, космос был извлечен из хаоса.

Для получения философского камня необходимо вновь объединить четыре элемента в единстве квинтэссенции. Таким образом, первоначальное состояние целостности и единства первичной материи восстанавливается на новом уровне в философском камне.

Эти идеи имеют немало сходства с процессом психологического развития, где, в частности, число четыре символизирует целостность. Четырехэлементная природа философского камня непосредственно связана с четырехэлементным изображением мандалы Самости. В сущности, алхимические изображения философского камня имеют форму мандалы (илл. 50).

^{Илл. 50. Цель работы в виде мандалы. Алхимический рисунок}

В психологических представлениях число четыре обычно соотносится с четырьмя психическими функциями: мышлением, чувством, ощущением и интуицией. Но такое понимание четверки не способно охватить весь спектр значений. Например, четыре элемента невозможно отождествить с четырьмя функциями. Скорее, структурирующая модель четверицы может возникать в самых разных контекстах, привнося в опыт порядок и дифференциацию. Но во всех случаях «четыре» указывает на исполнение или завершение.

Хотя Эшмол и говорит о четырех различных камнях, в последующем обсуждении проявления этих различных аспектов будут рассматриваться как происходящие из одного, единого философского камня.

2. Трансформация и откровение

Итак, наш текст начинается следующим образом:

1. [Минеральная разновидность философского камня] способна доводить с помощью трансмутации любое несовершенное, земное вещество до высшей степени совершенства, то есть превращать низменные металлы в совершенное золото и серебро, трансформировать обычные кремни в различные драгоценные камни (рубины, сапфиры, изумруды и бриллианты) и осуществлять великое множество аналогичных трансмутаций. Но это составляет лишь малую толику тех благ, которые можно приобрести с помощью философского камня, когда известны все его достоинства. Золото, признаюсь, восхитительная вещь, прекрасная видимость; изготовление золота составляет основную цель деятельности алхимиков, хотя и редко имело какое-либо значение для древних философов; использовали это вещество лишь адепты нижней ступени посвящения.

С точки зрения алхимиков, металлы, находящиеся в земле, претерпевают постепенный естественный процесс роста. Такие неблагородные металлы, как свинец, считались неразвитыми, ранними формами. Они очень медленно созревали и превращались в благородные металлы — золото и серебро. Алхимики считали, что с помощью методов своего искусства они могут ускорить процесс естественного развития.

Эта идея является очевидной проекцией того факта, что естественному психологическому росту способствуют внимательное отношение к психическому содержанию и его проработка.

Золото и серебро считались благородными металлами, потому что они неуязвимы, не подвержены ржавчине и коррозии. Таким образом, они являются носителями таких качеств, как неизменное постоянство и вечность. Точно так же и переживание Самости в процессе индивидуации наделяет эго качествами надежной стабильности, которые делают его менее подверженным регрессивному распаду. Эти качества эго формируются на основе роста осознания и укрепления связи со сверхличным, или «вечным», измерением психики, которое является важным аспектом переживания Самости.

Превращение неблагородного вещества в золото может принять и неблагоприятный оборот, как, например, это показано в легенде о царе Мидасе. Царь пожелал, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось в золото, и, когда боги выполнили его желание, он с ужасом обнаружил, что его пища стала несъедобной. В этой истории изображается состояние отождествления с философским камнем, что несовместимо с жизнью. Человек не может жить одними вечными истинами, он нуждается также и в хлебе: ему необходимо удовлетворять еще и личные, временные потребности.

В нашем тексте сказано, что философский камень превращает обломки кремня в драгоценные камни. Драгоценные камни представляют собой ценности — предметы, которые обладают красотой и имеют высокую стоимость. Кремниевые осколки — это неинтересный, тусклый, но довольно твердый материал. Они представляют собой обыденные, «бытовые» стороны жизни. С психологической точки зрения способность философского камня превращать одно в другое относится к способности интегрированной личности разглядеть смысл и ценность в самом обычном и даже неприятном событии. Точно так же и в низших, «неблагородных» аспектах нашей личности можно разглядеть ценность. Преображение происходит за счет изменения установки и восприятия, поскольку красота находится в глазах смотрящего.

В этот момент Эшмол чувствует себя обязанным сообщить нам, что создание золота и драгоценных камней — это наименьшая из способностей философского камня. Хотя мы и рассматриваем его описание на символическом уровне, Эшмол понимает его буквально. Он подобен сновидцу, который описывает свой сон, находясь во сне, тогда как мы стараемся понять смысл его сна с точки зрения бодрствующего сознания.

В тексте сказано, что изготовление золота не входило в намерения древних философов. Это утверждение согласуется с широко распространенной в алхимических трактатах идеей, что «наше золото есть не обычное золото, а философское золото». Здесь приводит в замешательство то, что после этого высказывания авторы переходят к обсуждению печек, колб и физических процедур в лабораторных условиях. Этому можно дать только одно объяснение: у самих алхимиков отсутствовала ясность в этом вопросе. Они искали «философское», или духовное, содержание в химическом процессе, и этот поиск был обречен на неудачу. И тем не менее, несмотря на неудачу, алхимики оставили нам богатое наследство в виде символических материалов, которые описывают феноменологию процесса индивидуации.

Упоминание древних философов затрагивает целую проблему, связанную со значением термина «философский камень». Философ — это возлюбленный Софии, или Мудрости. Камень — это материя в одной из своих самых твердых форм, которая ассоциируется с прочностью, постоянством и упрямой конкретностью. Таким образом, философский камень символизирует нечто, похожее на конкретизированную или актуализированную мудрость.

В частности, в Aurors Consurgens мудрость, персонифицированная как Sapientia Dei, отождествляется с философским камнем. Тем не менее философский камень означает нечто большее, чем мудрость для философов; философский камень также означает нечто большее, чем образ Христа, понимаемый в обычном, чисто духовном смысле. Здесь уместно привести замечание Юнга по поводу взаимосвязи между философским камнем и Христом, поскольку христианство заимствовало одностороннюю духовность философии Платона и стоиков:

…Несмотря на сходство с Христом, символ камня содержит элемент, который невозможно примирить с чисто духовными допущениями христианства. Само понятие «камень» указывает на специфическую природу этого символа. «Камень» составляет сущность всего прочного и земного. Он олицетворяет женскую материю, и поэтому это понятие вторгается в сферу «духа» и его символизма. Камень означал нечто большее, чем «воплощение» Христа, он олицетворял конкретизацию, «материализацию», которая достигала мрака неорганической сферы или возникала из него, то есть из той части божества, которая противопоставила себя Творцу… Поэтому можно предположить, что в алхимии была предпринята попытка осуществить символическую интеграцию зла, поместив божественную драму спасения в самого человека[348].

В параграфе 2 сказано следующее:

2. Ибо они возлюбили мудрость превыше всех мирских богатств и стремились к более возвышенным действиям. Вне сомнения, тому, кому открыты законы природы, радость доставляет не способность изготовлять золото и серебро, или подчинять своей власти демонов, а созерцание распахнутых небес, восхождения и нисхождения ангелов Божьих и запечатления имени своего в Книге Жизни.

По своей тональности этот параграф напоминает фрагмент из «Герметического музея»:

Не утруждайте себя вопросом, действительно ли я владею этим бесценным сокровищем. Вместо этого следует вопрошать, видел ли я, как был создан мир, ведома ли мне тьма египетская, какова причина появления радуги, как будут выглядеть прославленные тела при всеобщем воскресении.

В обоих фрагментах придается большое значение переживанию Откровения.

В нашем тексте содержится три ссылки на Библию. В Книге Бытия сказано, что Иакову приснился сон:

Вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней[349].

Как уже отмечалось, лестница Иакова символизирует ось эго — Самость (илл. 51).

^{Илл. 51. «Лестница Иакова». Уильям Блейк.}

^{Британский музей, Лондон}

Восходящие и нисходящие ангелы соответствуют алхимическим процессам сублимации и коагуляции. С психологической точки зрения сублимация представляет собой процесс возвышения конкретных, личных переживаний до более высокого уровня, уровня абстрактной или вселенской истины. В отличие от сублимации, коагуляция представляет собой конкретизацию или личное воплощение архетипического образа. Для того чтобы восходящие и нисходящие ангелы приобрели зримые очертания, потребовалось бы, чтобы личный мир эго и архетипическая психика воспринимались как взаимопроникающие. Это состояние Блейк описал так:

В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка[350].

Интересно отметить, что камень имеет непосредственное отношение к сновидению Иакова. Он использовал один из камней в качестве подушки и, проснувшись, сказал:

Как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные.

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его[351].

По мнению Юнга, камень Иакова, отмечающий место, где сходятся вместе «высшее» и «низшее», можно рассматривать как равноценный философскому камню[352].

Вторая библейская ссылка в рассматриваемом тексте относится к Евангелию от Луки. Иисус говорит своим семидесяти апостолам:

Се, даю вам власть наступать на змей, и скорпионов, и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам; однако ж тому не радуйтесь, что духи вам повинуются, но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах[353].

Третья библейская ссылка — это термин «Книга Жизни», который употребляется в Откровении Иоанна Богослова:

И кто не был записан в книге Книге Жизни, тот был брошен в озеро огненное[354].

В главе VI мы рассматривали психологическое значение запечатления имени человека «на Небесах», или в «Книге Жизни». Здесь имеется в виду осознание личностью того, что его индивидуальность, или идентичность, имеет сверхличное, априорное происхождение и обоснование своего бытия. Если употребить популярный сейчас термин, то можно сказать, что такое осознание приводит к окончательному разрешению «кризиса идентичности» и позволяет найти решение для состояний, связанных с переживаниями отчужденности, никчемности и неполноценности.

В тексте сказано, что философский камень обладает прорицательской способностью. Он раскрывает «все законы природы», обнажает связи между личной и сверхличной (землей и небом) сторонами психики и показывает, что личное эго имеет под собой «метафизическое» основание, а следовательно, и неоспоримое право на существование во всей своей уникальности. Эти воздействия имеют немало общего с воздействиями от встречи с символом Самости, который может возникнуть в сновидении или в фантазии в процессе психотерапии.

В качестве примера приведем описание сна, приснившегося молодой женщине, у которой была проблема с отчуждением:

Ночью на ступеньку моего крыльца положили ребенка, сироту. Мне показалось, что его пуповина уходила в небо. Обнаружив это, я почувствовала полное удовлетворение. Я поняла свою цель в жизни.

Пуповина, тянущаяся к небу, представляет явный образ оси эго — Самость. Тема сироты возникает при описании философского камня. В Боллингене[355] Юнг вырезал на обратной стороне каменной мандалы (илл. 52) следующие слова, посвященные философскому камню (он заимствовал их из трактата алхимиков):

^{Илл. 52. Боллингенский камень}

Я сирота; я одинок; тем не менее я нахожусь повсюду, я един, но я нахожусь в оппозиции по отношению к себе. Я одновременно и молод и стар. Я не знал ни отца, ни матери, потому что меня вытащили из глубин, как рыбу, или потому, что я упал с неба, как белый камень. Я брожу среди лесов и гор, но я сокрыт в сокровенной части души человека. Я смертен для каждого, но тем не менее я не подвластен кругу времен[356].

Затем в нашем тексте говорится следующее:

3. Далее идут растительный, волшебный и ангельский камни, которые не содержат частиц минерального камня, <…> ибо они изумительно искусны, и каждый из них отличается от других по своей природе и по своему действию. Вне сомнения, Адам (с отцами до потопа и после потопа), Авраам, Моисей и Соломон, сотворившие с их помощью немало чудес, так и не поняли их высших качеств, ни одного из них, ибо это ведомо лишь одному Богу, создателю всех вещей на небе и на земле, благословенному в веках.

Суть этого параграфа состоит в том, что Адам и другие герои древности были обладателями философского камня. Это общее для алхимических трактатов допущение объясняет, например, то долголетие, которым наслаждались в древности патриархи. В иудейско-христианском мифе древние патриархи изображены почти как полубожественные предки. Они поддерживали непосредственную связь с источником бытия. Бог беседовал с ними и делился своими помыслами. Они олицетворяют вечные, архетипические фигуры, которые продолжают жить в раю. Вполне логично, что они обладали камнем. Здесь уместно провести психологическую аналогию, которая состоит в том, что переживания Самости нередко окружены аурой глубокой древности. Одна из особенностей феноменологии Самости состоит в ее вневременном, вечном и, следовательно, древнем свойстве. Это вызывает у человека ощущение причастности многовековому процессу, который придает относительный характер невзгодам, происходящим здесь и сейчас.

3. Принцип плодородия

Далее в тексте сказано следующее:

4. Ибо с помощью растительного [камня] можно в совершенстве постигать природу человека, животных, птиц, рыб, различных деревьев, растений, цветов и знать, как их производить и побуждать к росту, цветению и плодоношению, как улучшать их цвет и запах когда угодно и где угодно в любое время года, и даже в разгар зимы.

Здесь камень охарактеризован как принцип роста и плодородия. Эта особенность философского камня соответствует словам Христа:

Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком[357].

Несомненное отождествление Христа с принципом плодородия содержится в апокрифической легенде о бегстве в Египет. По пути в Египет Иосифу, Марии и Иисусу повстречался земледелец, убиравший пшеницу. Младенец Иисус взял пригоршню семян и бросил подле дороги. Семена тотчас проросли, созрели и достигли готовности для жатвы. Едва Иосиф со своей семьей успел спрятаться в высокой пшенице, как появились воины Ирода, посланные на их поиск. «Ты видел мать с ребенком?» — спросил воин. «Да, — ответил земледелец, — я видел ее, когда убирал пшеницу». — «Должно быть, это было много месяцев тому назад», — сказали воины Ирода и ушли (илл. 53).

^{Илл. 53. Чудесный рост пшеницы. Из «Великолепного часослова герцога Беррийского».}

^{Музей Конде, Шантийи}

Осирис также символизирует принцип жизни и плодородия. В одном египетском погребальном тексте сказано следующее:

Я есть растение жизни, Которое появляется из Осириса, Растет на ребрах Осириса, Позволяет людям жить, Делает богов божественными, Одухотворяет духов… Укрепляет конечности живого. Я живу, как зерно пшеницы, жизнь живого. Я есть жизнь, возникающая из Осириса![358]

В древности принцип плодородия вызывал появление множества обрядов, в которых немаловажную роль играл сексуальный символизм. Сексуальность, несомненно, служит источником жизни и позволяет природе делать человека инструментом и средством достижения своих сверхличных целей. Утроба, грудь и пенис являются подходящими символами для принципа самой жизни, который, как сказано в нашем тексте, порождает все формы жизни и знает, «как их производить и побуждать к росту, цветению и плодоношению».

С психологической точки зрения способствующие росту свойства камня связаны с тем, что Самость является источником психического существования. Жизнь, рост и плодородие — выражения либидо, или психической энергии. Эта особенность камня связана с алхимическим символизмом benedicta viriditas, благословенной зелени, которая ассоциируется с Афродитой, духом произрастания и Святым Духом.

Плодородное свойство философского камня нередко отражается в сновидениях. Например, молодому человеку, который переживал переходный период своей жизни и уделял слишком пристальное внимание сверхличным энергиям, приснилось, что во время прогулки прорастала сочная и зеленая трава в тех местах, где ступала его нога. Другому человеку приснился следующий сон:

Я увидел мужчину с феноменально длинным пенисом. Он был молод, но тем не менее, как мне показалось, был моим дедушкой. Пенис походил на трубу и состоял из секций. Для обеспечения удобства в передвижении он снимал секции и носил их в специальном ящичке.

В этом персонаже без труда можно распознать одно из проявлений Самости, поскольку он одновременно молод и стар, то есть выходит за пределы категории времени. Такие парадоксальные термины нередко употребляют при описании философского камня. Огромный пенис относится к принципу созидания, или плодородности, который составляет предмет нашего исследования (илл. 54).

^{Илл. 54. Символ плодородия и возрождения фестиваля Галоа. Изображение на греческой вазе.}

^{Издательство Princeton University Press}

Величина пениса, существенно превышающая обычный размер, указывает на его архетипическую, или надличностную, природу. Тот факт, что он составлен из секций и имеет искусственное происхождение, напоминает о фаллосе возрожденного Осириса. После расчленения Осириса не найден был только один фрагмент его тела — исходный фаллос. Поэтому Изида заменила его искусственным, деревянным фаллосом, с помощью которого и был зачат Гор. Оплодотворение с помощью деревянного фаллоса представляет собой странное, нечеловеческое явление. Косвенным образом оно указывает на сверхличный процесс, выходящий за пределы понимания человека, или эго. Быть может, здесь имеется в виду не конкретная реальность, а психическое оплодотворение с помощью символического образа.

4. Единство противоположностей

Далее в тексте сказано следующее:

5. Кроме того, его мужскую часть, восходящую к солнечному достоинству и способную своим чрезмерным жаром сжигать и уничтожать любое существо и растение, смягчает своим крайним холодом (если применить ее немедленно) женская, лунная часть, способная, благодаря своему лунному свойству, привести в оцепенение и заморозить любое животное, если солнце тотчас не окажет ему помощь; ибо, хотя они и созданы из одной природной субстанции, в действии они проявляют противоположные качества; и все же между ними происходит естественное взаимодействие, и то, что не способна сделать одна часть, способна сделать, и делает, другая часть.

Здесь речь идет о том, что философский камень объединяет две противоположные сущности — горячую мужскую солнечную часть и холодную женскую лунную часть. Эта точка зрения соответствует мысли, на которой в свое время подробно остановился Юнг, а именно: Самость переживается и символизируется как союз противоположностей. Философский камень нередко характеризуют как союз Солнца и Луны (coniunctio). Этот парадокс нашел отражение во многих алхимических изображениях (илл. 55 и 56).

^{Илл. 55. Солнечно-лунный гермафродит.}

^{Издательство Princeton University Press}

^{Илл. 56. Соединение Солнца и Луны — серы и ртути.}

^{Издательство Princeton University Press}

В тексте также описаны отрицательные и опасные свойства, которые демонстрирует каждая из этих частей, когда действует самостоятельно. Предоставленная сама себе, солнечная часть оказывает разрушительное воздействие из-за чрезмерного нагрева и интенсивности. Это вызывает воспоминание о втором задании Психеи в мифе об Амуре и Психее. Венера велела Психее принести клок шерсти от особой отары овец с золотым руном. Возле реки рос дружески расположенный к Психее тростник, который дал ей следующий совет:

…не приближайся в этот час к ужасным овцам: когда палит их солнечный зной, на них обычно нападает дикое бешенство, и они причиняют гибель смертным то острыми рогами, то лбами каменными, а подчас ядовитыми укусами. Когда же после полудня спадет солнечный жар и приятная речная прохлада стадо успокоит, <…> как только утихнет бешенство овец и они вернутся в свое обычное состояние, ты найдешь золотую шерсть, застрявшую повсюду среди переплетенных ветвей, — стоит лишь потрясти листву соседних деревьев[359].

Эрих Нойманн в своей книге «Амур и Психея» отмечает, что…

…готовые разорвать все и всех золотые овцы солнца символизируют архетипически непреодолимую мощь духовного, мужского начала, перед которым не в силах устоять женское (эго)[360].

Вообще говоря, Нойманн рассматривает миф об Амуре и Психее с точки зрения женской психологии. Разумеется, женщина наименее защищена от разрушительных воздействий односторонней солнечной силы. Тем не менее эта проблема касается и мужчин.

С психологической точки зрения односторонняя солнечная составляющая философского камня в его разрушительном аспекте встречается как внутри, так и во внешней проекции. Внешне она может переживаться как ожог в результате воздействия огненного аффекта другого человека. Внутренне это может происходить, когда человек отождествляется с пламенным гневом, возникающим из бессознательного, или оказывается проглоченным им. Оба проявления приводят к психическим травмам, на исцеление которых уходит много времени. В умеренных или смягченных дозах солнечное либидо способствует творчеству, жизни и плодотворной деятельности, тогда как односторонняя избыточность солнечного либидо оказывает пагубное воздействие на психическую жизнь.

В тексте сказано, что встреча с лунной частью философского камня также приводит к разрушительным последствиям, так как ее исключительный холод «вызывает оцепенение и замораживает». Классический пример отрицательного женского принципа, вызывающего оцепенение и паралич воли, содержится в мифе о горгоне Медузе. Каждый, кто осмелится бросить взгляд на нее, превращается в камень. Эго мужчины наименее защищено от таких воздействий.

Например, мне рассказали о случае, произошедшем с молодым ученым, который увлеченно занимался каким-то важным исследованием. Однажды к нему в лабораторию пришла его мать. Окинув лабораторию взглядом, она вскользь бросила какое-то обесценивающее замечание по поводу того, чем он занимался. И все! Этого было достаточно, чтобы на несколько дней разрушить его отношение к своей работе. Его либидо «оцепенело и заморозилось». Он испытал облегчение только тогда, когда в сферу сознания вторглось раздражение, вызванное таким положением дел, то есть когда солнечный элемент философского камня нейтрализовал одностороннее воздействие лунного элемента.

Оцепенение и замораживание, вызванные лунным элементом, составляют крайние формы проявления способности женского принципа стимулировать коагуляцию[361]. Образы и влечения духовной природы, которые предпочли бы свободно парить, не опираясь на землю, вынуждены благодаря женскому принципу Эроса привязываться к личной, конкретной реальности. Если эго слишком далеко от такой реальности, встреча с женским началом произведет на него столь же парализующее переживание, как и падение на землю.

Тем не менее иногда несомненную пользу приносит осознание того, что травмирующие эффекты опасной лунной и разрушительной солнечной энергии — это свойства философского камня. Когда человек восстанавливается от последствий встречи с одной из этих сил, ему помогает сохранить способность ориентироваться и видеть перспективу осознание того, что причиной его страданий является сам философский камень. Тот, кто ищет философский камень, непременно и неоднократно становится жертвой одного из его частичных свойств. Эти события представляют собой алхимические операции, которые постепенно приводят к трансформации. Но эти операции мы осуществляем на нас самих. Мы испытываем на себе воздействия кальцинации солнечным огнем или вызывающей оцепенение коагуляции лунной силы. В разгар этих испытаний очень полезно знать, что они являются частью более масштабного и значимого процесса.

В следующем параграфе упоминаются позитивные качества солнечного и лунного свойств философского камня:

6. Их внутренние достоинства не уступают внешним, ибо солнечная часть обладает таким ослепительным сиянием, что не всякий глаз человека способен вынести его; и, если в темную ночь явить во внешнем лунную часть, птицы устремятся к ней [и станут летать вокруг нее], подобно мухам, летающим вокруг свечи, и их легко можно будет брать в руки.

Положительное свойство солнечного принципа мужского, духовного сознания проистекает из его способности порождать свет. Благодаря силе такого света все становится ясным, сияющим и прозрачным. Переживание этой стороны Самости может обладать значительной нуминозностью и, как правило, сопровождается появлением символов света — яркими образами, сияющими ликами, нимбами и т. д. Уильям Джеймс говорит о повторяемости световых феноменов, которые он называет фотизмами, в переживаниях, связанных с обращением в религиозную веру. В «Многообразии религиозного опыта» он приводит описание такого случая:

Неожиданно сияние славы Божьей опустилось и чудесным образом окружило меня. <…> Несказанный свет засиял в моей душе и поверг меня ниц. По своей яркости этот свет ни в чем не уступал солнцу. Он был слишком ярок для глаз. Мне кажется, что через реальное переживание мне удалось в какой-то мере понять, что за свет поверг ниц Павла на пути в Дамаск. Я не мог бы долго глядеть на такой свет[362].

В процессе анализа иногда возникают менее значимые световые восприятия, которые ассоциируются с характерными для сновидений образами. Примеры таких образов можно найти в серии сновидений, опубликованных Юнгом в части II «Психологии и алхимии»[363]. Восприятие этих образов свидетельствует о расширении сознания и углублении понимания. Здесь происходит встреча с одной из особенностей Самости, которая производит на человека неизгладимое впечатление. Тем не менее характерные символы целостности не находят ясного отображения, поскольку констеллируется[364] только одна сторона Самости.

Далее в тексте упоминаются положительные свойства лунной части философского камня. Очень трудно передать словами психологическое значение луны. Эрих Нойманн проделал замечательную работу в своей статье «О луне и матриархальном сознании», которую я хотел бы предложить вниманию читателя. В этой статье он пишет:

Творческий процесс осуществляется не под палящими лучами солнца, а при прохладном отраженном свете луны, когда мрак сознания достигает полноты; время размножения — это ночное время, а не дневное. Для размножения необходимы темнота, покой, таинственность, безмолвие и скрытность. Поэтому луна — царица жизни и роста, она противодействует смертоносному пожирающему солнцу. Влажное ночное время — это не только время сна, но и исцеления, восстановления сил. <…> В ночной темноте или при свете луны возрождающая сила бессознательного выполняет свое предназначение, как некую тайну в тайне, и делает она это самостоятельно, в силу своей природы и без помощи «головного» эго[365].

В тексте сказано, что лунная часть философского камня привлекает ночью птиц и побуждает их охотно признать свое пленение. Таким образом, олицетворяя неуловимые интуиции или духовные возможности, птицы попадают в сферу реальности под воздействием лунной формы бытия, которую так замечательно описал Нойманн. Кроме того, здесь была упомянута тема приручения дикого животного. Эта тема перекликается с темой единорога, которого можно укротить только на коленях девы (илл. 57).

^{Илл. 57. Дева приручает единорога. Алхимический рисунок.}

^{Издательство Princeton University Press}

В алхимии единорог символизировал Меркурия, неуловимого духа, которого сложно ухватить и удержать. В одном из трактатов единорог превращается в белого голубя, который также символизирует Меркурия и Святого Духа[366].

Таким образом, дева, способная укротить единорога, синонимична лунной части философского камня, которая побуждает птиц добровольно идти в неволю. Эти образы относятся к определенной установке, она формируется под воздействием лунной, или иньской (от инь), стороны Самости, которая приводит дикие, свободные, еще никем не контролируемые влечения к связи с реальностью и к подчинению сверхличной полноте личности. Речь идет об укрощении дикого своеволия, возомнившего себя самодостаточным. Для мужчины эту задачу нередко выполняет реальная женщина. Она должна быть невинной в символическом смысле этого слова (см. работу Э. Хардинг[367]), то есть она должна принадлежать самой себе и выполнять роль независимого женского существа, неиспорченного мужскими установками.

В алхимии единорог, которого держит на коленях дева, ясно ассоциировался с мертвым Христом на коленях девы Марии[368]. Тем самым в эту символику вводится вся идея воплощения Логоса. Воплощение составляет одну из сторон коагуляции. Алхимиков волновал вопрос, как коагулировать, пленять или фиксировать неуловимый меркурианский дух. Один из способов показан на алхимических изображениях. Он состоял в том, чтобы пригвоздить меркурианского змея к дереву или к кресту, как это было сделано с Христом (илл. 58).

^{Илл. 58. Распятый змей. Алхимический рисунок}

Дерево и крест являются феминными символами и поэтому отождествляются с коленями невинной девы или с лунной стороной философского камня. Эти образы не поддаются простому объяснению, но они, несомненно, связаны с пониманием психики как конкретной сущности, которая приводится в действенное, конкретизированное существование под воздействием лунной стороны философского камня.

5. Вездесущность

В параграфе 7 говорится следующее:

7. С помощью волшебного камня можно обнаружить местонахождение любого человека в любой части мира, как бы хорошо он ни схоронился в палатах, чуланах или пещерах, ибо и там он позволяет все тщательно исследовать. Одним словом, он представляет вашему взору весь мир, в котором вы можете увидеть или услышать все, что пожелаете. Более того, он позволяет человеку понимать язык живых существ, чириканье и щебетание птиц, мычание животных. Он способен одухотворить образ, который становится истинным оракулом, наблюдая за влияниями небесных тел; но здесь нет некромантии или чего-то дьявольского, ибо все происходит легко, естественно и по-настоящему.

Ничто не в силах укрыться от философского камня, все открыто для него. Он вездесущ (илл. 59).

^{Илл. 59. Вездесущность камня. Алхимический рисунок.}

^{Библиотека химического факультета Университета Сент-Эндрюс, Шотландия}

В этом отношении философский камень равнозначен всевидящему оку Бога. В четвертом и пятом видении пророка Захарии содержится интересная аналогия с нашим текстом. В четвертом видении Захария видит камень и на камне этом семь очей[369]. В пятом видении он видит золотой светильник с семью лампадами. Ангел говорит ему:

Это очи Господа, которые объемлют взором всю землю[370].

Юнг утверждает, что некоторые алхимики интерпретировали эти фрагменты, соотнося их с философским камнем. Семь очей Господа соответствуют сферам семи планет, а в алхимии — семи металлам. Они олицетворяли семь ступенек на лестнице трансформации.

В Древнем Египте око Божье занимало видное место среди религиозных образов. В погребальной молитве сказано:

Я есть всевидящее око Гора, чей вид вселяет ужас; я есть владычица Убийц, Могучая устрашительница[371].

Этот фрагмент отражает обычную позицию эго при столкновении с переживанием ока Божия. Это тревожное отношение, при котором человек боится, что грехи его бессознательного будут обнаружены и осуждены. Поскольку ничто не в силах укрыться от философского камня, он воспринимается как угроза каждым, кто старается уклониться от полного самосознания. Философский камень способен видеть все, потому что он символизирует полную интегрированную личность, которая не имеет скрытых отщепленных сторон. По этой же причине он позволяет понимать язык птиц и животных. Эта способность отражает интуитивную и инстинктивную мудрость человека. Образ всевидящего ока Божия указывает на существование единого источника сознания (видения) в бессознательном. Кроме того, он косвенно указывает на явления синхронии. Глаз как круг иногда представляет собой черту мандалы. Например, Боллингенский камень Юнга имеет форму глаза с фигурой Телесфора[372] в зрачке (см. илл. 52). Око Божие служит наглядной иллюстрацией к высказыванию “Vocatus atque non vocatus Deus aderit”[373] (илл. 60).

^{Илл. 60. Око Божие. Гравюра на дереве, XVI в.}

^{Издательство Princeton University Press}

И последнее: в этом параграфе сказано, что философский камень способен «одухотворять образ, который становится истинным оракулом, наблюдая за влияниями небесных тел». С психологической точки зрения одухотворение образа относится к способности бессознательного выражать неясное недифференцированное настроение или аффект в каком-либо конкретном фантазийном образе. Именно к такому развитию событий мы стремимся при использовании метода активного воображения. Для включения в сферу сознания поднимающиеся содержания бессознательного нематериальное должно облечься в материю, невоплощенное или, точнее, пока еще невоплощенное, должно пройти процесс воплощения. Для того чтобы дух стал содержанием сознания, его необходимо поймать в определенную форму.

Это составляет одну из сторон алхимической операции, которая называется коагуляцией. Сновидения также выполняют эту функцию, как и активное воображение, и иные формы проявления работы творческого самовыражения. В нашем тексте сказано, что трансформацию духа в образ осуществляет философский камень. Это согласуется с древним высказыванием, что сны приходят от Бога. Другими словами, способность психики создавать образы происходит из сверхличного центра, из Самости, а не является функцией эго.

К. А. Мейер приводит описание сновидения, которое имеет несомненное сходство с нашим текстом:

Я лежу на кушетке; справа от меня, возле головы, находится драгоценный камень, вставленный в кольцо. Камень обладает способностью создавать любые образы, которые я хочу увидеть в живом виде.

Кушетка ассоциируется у Мейера с постелью, на которой спал пациент, когда посещал древний храм Асклепия в надежде, что ему будет ниспослан целительный сон. Он рассматривает драгоценный камень как символ Самости и утверждает:

…в прорицаниях он также выполняет функцию хрустального шара, то есть играет роль «янтры» (магический формулы), предназначенной для визуализации бессознательных содержаний[374].

В нашем тексте также сказано, что образ становится оракулом, когда устанавливается связь между ним и влиянием небесных тел. Небесные тела как планетарные факторы относятся к сверхличным силам, архетипам коллективного бессознательного. В сущности, это означает, что, когда человек испытывает на себе способность бессознательного создавать образы в контексте осмысления архетипического измерения психики, он получает доступ к пророчеству, то есть к мудрости, неподвластной пониманию эго.

В параграфе 8 сказано следующее:

8. Последний, ангельский, камень неуловим, его невозможно ни увидеть, ни почувствовать, ни взвесить. Его можно попробовать только на вкус. Человеческий голос (который имеет некоторое сходство с его тонкими свойствами) не идет ни в какое сравнение с ним. Сам воздух больше доступен для зрения, чем он, и тем не менее (о, чудо!) камень способен вечно пребывать в огне без ущерба. Он обладает божественной, неземной, незримой силой и, что еще важнее, наделяет владельца божественными способностями. С помощью сновидений и откровений он дарует человеку возможность видеть ангелов и беседовать с ними; ни один злой дух не осмеливается приблизиться к тому месту, где он пребывает. Ибо он есть квинтэссенция, в которой нет ничего тленного, его частицы нетленны, и ни один дьявол не в силах поселиться там.

Здесь снова идет речь о парадоксальной природе философского камня. Он невидим, рассеян и разрежен, и мы не имеем иной возможности воспринимать его, кроме как на вкус. С другой стороны, он камень, настолько прочный и неизменный, что даже вечный огонь не может сокрушить его.

Тема камня, который не есть камень, восходит к греческой алхимии. Руланд говорит:

…камень, который не есть камень, является субстанцией, непоколебимой в своей эффективности и добродетели, но не по своей сущности[375].

Философский камень символизирует центр и полноту психики, поэтому парадоксальная природа камня соответствует парадоксальной природе самой психики. Мы говорим о реальности психики, но многие ли способны «различить на вкус» ее реальное присутствие? Если бы часто упоминаемый «обычный человек» прочитал эту главу, разве он подумал бы, что я рассуждаю о чем-то реальном? Вероятно, нет. Большинство тех, кто считает психологию своей профессией, не осознают реальность психики. Реальность психики рассматривается как поведение, обусловленное неврологическими рефлексами, или «химией», но здесь нет психики как таковой. Как сказано в тексте, «ее невозможно ни увидеть, ни почувствовать, ни взвесить». Психики не существует для тех, кто способен воспринимать реальность лишь описанным образом. Только те, кто в силу своего развития или благодаря своей психогенетической симптоматике воспринимает реальность психики, действительно знают, что, хотя она и неосязаема, тем не менее она «непоколебима в своей эффективности». Наиболее полное осознание этого факта появляется как итог процесса индивидуации.

Далее в тексте сказано, что «с помощью сновидений и откровений он (философский камень) дарует человеку способность видеть ангелов и беседовать с ними». Здесь рассматривается вышеупомянутая способность философского камня создавать образы. Контакт с Самостью приводит к осознанию сверхличных смыслов, которые в данном случае символизируются ангелами.

В заключительной части параграфа сказано, что ни один злой дух не осмеливается приблизиться к камню, «ибо он есть квинтэссенция, в которой нет ничего тленного». С психологической точки зрения злой дух или демон — это отщепленный комплекс с автономной динамикой, который способен захватить эго. Стабильность его существования обеспечивается репрессивной эго-установкой, которая не признает отщепленное содержание и не интегрирует его в состав личности как в целое. Осознание Самости и требований всей личности устраняет условия, при которых могут выжить автономные комплексы. Квинтэссенция составляет пятый, объединенный элемент, который возникает из союза четырех элементов. Она соответствует целостной личности, которая в равной мере уделяет внимание всем четырем функциям. Есть что-то дьявольское в том, когда одна функция работает произвольно, без внесения изменений и корректив со стороны других функций. Эту мысль Юнг выражает следующим образом:

Мефистофель олицетворяет сатанинский аспект каждой психической функции, которая освободилась от иерархии всей психики и теперь пользуется независимостью и абсолютной властью[376].

Как и Христос, философский камень изгоняет демонов, то есть частичные аспекты личности, которые стремятся узурпировать власть целого.

6. Духовная пища и дерево жизни

Далее в тексте сказано следующее:

9. Дансон называет его пищей ангелов, а другие — небесным причастием, деревом жизни; он, несомненно, [второй после Бога] способен дарить долголетие, благодаря ему тело человека оберегается от порчи и приобретает способность жить долгое время без пищи; кроме того, ставится под сомнение, что человек, который пользуется камнем, может умереть. Но я задумываюсь: зачем обладателям этого камня, плотскими глазами видевшим проявления славы и вечности, желать жить? Они могут раствориться и насладиться благами обретенной цели, вместо того чтобы довольствоваться догадками.

Этот параграф содержит несколько идей, которые нуждаются в уточнении. Камень называется «пищей ангелов». Принято считать, что ангелы не нуждаются в пище. Тем не менее их состояние можно сравнить с состоянием духов усопших, которые повстречались Одиссею в подземном мире. Для того чтобы вызвать духов, ему пришлось принести в жертву двух овец и пролить их кровь, которая должна была привлечь духов, жаждущих крови[377].

Этот интересный образ показывает, как либидо должно изливаться в бессознательное, чтобы активизировать его. Очевидно, нечто в этом роде происходит и с ангелами, они нуждаются в пище философского камня, чтобы явиться человеку. Пища символизирует коагуляцию. Отсюда можно заключить, что вечная, ангельская сфера конкретизируется или приобретает черты временного существования через осознание Самости.

Термин «пища ангелов» имеет аналогии и в Священном Писании. По поводу манны, ниспосланной с небес израильтянам в пустыне, в Книге Премудрости говорится:

Ты питал пищею ангельскою и послал им, нетрудящимся, с неба готовый хлеб, имевший всякую приятность по вкусу каждого[378].

В данном случае «пища ангелов» равнозначна «хлебу с неба», о котором упоминается в Евангелии от Иоанна, когда Иисус сказал:

Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда[379].

В христианском богослужении используются эти тексты в качестве указания на Евхаристию[380], которая приводит нас к следующей характеристике камня: он также называется «небесным причастием» (heavenly viaticum). Считается, что человеку очень важно причаститься перед смертью. Слово viaticum первоначально обозначало деньги на путевые расходы или дорожный запас продовольствия. Оно происходит от слова via — дорога или путь. Таким образом, здесь можно говорить о путешествии умирающего из этого мира на небо. Эта же нота смерти звучит и в параграфе, в котором Эшмол задает себе вопрос, почему владелец философского камня должен хотеть оставаться живым. Отсюда можно заключить, что камень несет миру нечто похожее на смерть, то есть обеспечивает устранение проекций.

Камень как предсмертное причастие предполагает его отождествление с телом Христа, приуготованным через пресуществление в таинстве Евхаристии. В начале XVI века алхимик Мельхиор разъяснил это сравнение. Он описал алхимический процесс в виде мессы, в которой роль священника, совершающего богослужение, была отведена алхимику. Юнг дополнил работу Мельхиора, приводя немало других примеров склонности алхимиков отождествлять философский камень с Христом[381]. Здесь мы видим раннюю попытку реализации принципа индивидуации, основанного на первичности субъективного опыта.

Принцип индивидуации присваивает себе и вбирает в себя центральную ценность доминирующей коллективной религиозной традиции. В настоящее время такие же отношения сложились между аналитической психологией и религией. Тем, для кого традиционные религиозные формы утратили смысл, аналитическая психология предлагает новый контекст для осмысления сверхличных символов. Этот контекст соответствует наиболее развитым сторонам современного сознания.

Философский камень также называется «деревом жизни». Это название связано со вторым деревом в саду Эдемском. Когда Адам вкусил от дерева познания добра и зла, он был изгнан из сада Эдемского:

…как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно[382].

С этих пор дерево жизни стали охранять Херувим и пламенный меч обращающийся. Отсюда можно заключить, что камень должен соответствовать чему-то, что некогда было близко к человеку, но, приблизившись к сознанию (осознанию противоположностей, знанию добра и зла), отделилось от него.

Аналогичным образом складываются отношения между человеком и Самостью. Как отмечалось в части I, нарождающееся эго изначально содержится в состоянии бессознательной Самости, в первичном состоянии цельности, которое Нойманн назвал уроборосом. При возникновении эго сознания происходит болезненное расставание с бессознательной целостностью и непосредственной связью с жизнью, которую символизирует дерево жизни. В таком случае конечной целью психического развития становится восстановление утраченного состояния изначальной целостности, но на сей раз уже на уровне сознательной реализации.

Философский камень нередко описывается как трансцендентное дерево (илл. 61). Это соотносится с хорошо известным символизмом Мирового древа или Космического древа. Подобно тому, как Христос был вторым Адамом, так и его крест считался вторым деревом, деревом жизни (илл. 62).

^{Илл. 61. Алхимическое дерево.}

^{Издательство Robinson and Watkins Books, Лондон}

^{Илл. 62. Спаситель Христос на древе жизни.}

^{Баварская государственная библиотека, Мюнхен}

Один из алхимиков описывает философский камень следующим образом:

В силу одного только сходства, а не по существу, философы уподобляют свой материал золотому дереву с семью ветвями, полагая, что оно заключает в своем семени семь металлов и что они сокрыты в нем. По этой причине они называли его живым. Вещество камня вызывает появление красивых красок, когда производит на свет цветы, подобно тому как обычные деревья производят на свет цветы, когда наступает время цветения[383].

В современных сновидениях и рисунках появляются странные деревья, которые производят глубокое впечатление. В своем эссе «Философское дерево» Юнг приводит ряд примеров таких деревьев. В разгар переходного периода (когда прорабатывался перенос) пациенту приснилось, что на землю падает огромное дерево, издавая пронзительный, неестественный звук. Это сновидение имеет интересную параллель с текстом, в котором философский камень описан в виде перевернутого дерева:

Корни его из драгоценных металлов находятся в воздухе, а вершина в земле. Когда их отрывают от своих мест, слышен ужасный звук и наступает великий страх[384].

Философское дерево способно претерпевать смерть и возрождение подобно Фениксу. Из приведенного сновидения явствует, что вся личность сновидца претерпевала трансформацию развития.

7. Единство в многообразии

Далее в разбираемом нами тексте сказано следующее:

10. Расис скажет вам, что в красном камне таится пророческий дар, ибо с его помощью [говорит он] философы предсказывали грядущие события. Петр Бонус утверждает, что они предсказывали не в общих чертах, а конкретно, и предвидели воплощение и воскресение Христа, день Страшного суда и гибель мира в огне, но делали они это не иначе, как через интуитивное постижение.

Способность камня к прорицанию означает, что он связан со сверхличной реальностью, неподвластной категориям времени и пространства. Эта способность соответствует явлению, которое Юнг назвал синхронией. Один из способов проявления синхронии состоит в значимом совпадении между сновидением или иным психическим переживанием и некоторым будущим событием. В одном из своих эссе Юнг приводит ряд примеров синхронии[385].

Наиболее часто явления синхронии наблюдаются при активизации архетипического уровня психики и производят нуминозное воздействие на проживающего их. В частности, в тексте упоминается предвидение таких событий, как Судный день, Воскресение и воплощение Христа. Эти события, несомненно, имеют сверхличный и даже космический характер. Отсюда можно заключить, что философский камень передает знания об упорядочении вещей, о надличностной структуре, которая присуща самому мирозданию и неподвластна структурирующим принципам эго-сознания: пространству, времени и причинно-следственной связи.

Юнг рассматривает сверхличный принцип упорядочения как самодостаточный смысл и приводит описание нескольких косвенно связанных с ним сновидений. Вот одно из них:

Сновидец находился в дикой гористой местности, где обнаружил слои триасовых отложений. Расшатав плиты горной породы, он, к своему величайшему удивлению, увидел на них барельеф из человеческих голов[386].

Термин «триасовый» употребляется для обозначения геологического периода, который существовал за миллионы лет до появления человека. Отсюда можно заключить, что в сновидении содержится пророчество о появлении человека. Другими словами, существование человека было предопределено — или запрограммировано — в неорганическом субстрате мира.

Однажды пациент рассказал мне аналогичный сон:.

Сновидец обследовал морскую пещеру в поисках привлекательных камней, отполированных приливами. К своему изумлению, он наткнулся на совершенную фигурку Будды, которая, по его мнению, была создана естественными силами моря.

Такие сновидения свидетельствуют о том, что предопределенный порядок, смысл и само сознание встроены в мироздание. Достаточно понять эту идею, чтобы феномен синхронии перестал удивлять. Не менее знаменательным в обоих сновидениях является то, что человеческая форма была запечатлена на камне силами природы. По моему мнению, оба сновидения имеют непосредственное отношение к философскому камню — тому камню, который, как сказано в тексте, обладает способностью прорицания.

11. Итак, можно сказать, что правильное и многостороннее применение первичной материи (ибо при всем многообразии достоинств в них проявляется один дух) позволяет постигнуть совершенство гуманитарных наук и всю мудрость природы. [И к этому я мог бы добавить, что эта первичная материя] таит в себе много больше удивительных вещей, ибо мы видели лишь малую толику из того, на что она способна.

В тексте термин «первичная материя» впервые употребляется как синоним философского камня, причем это сделано в том месте, где рассматриваются различные и многообразные свойства камня. На первый взгляд может показаться, что здесь конец перепутан с началом. Первичная материя составляет исходное, первое вещество, которое должно быть подвергнуто продолжительной обработке, чтобы в конечном счете превратиться в философский камень, составляющий цель алхимической деятельности. Но такие противоречия в равной мере характерны и для алхимического мышления, и для символизма бессознательного.

В описании первичной материи подчеркиваются ее вездесущность и множественность. Говорят, что она имеет «столько названий, сколько существует вещей». Действительно, в семинаре по алхимии Юнг упоминает 106 названий первичной материи, и это отнюдь не исчерпывает весь перечень.

Несмотря на многообразие ее проявлений, в трактатах утверждается, что, в сущности, она составляет единство. Эта же мысль подчеркивается и в нашем тексте: «при всем многообразии достоинств в них проявляется один дух». Таким образом, составляя конечную цель процесса, философский камень имеет такое же многообразие в единстве, как и первичное вещество в начале процесса. Различие между ними состоит в том, что теперь мы имеем камень, то есть конкретную, неразрушимую реальность.

Быть может, здесь знаменательно то, что в предпоследнем параграфе описания цели упоминается начало алхимического процесса. Отсюда можно заключить, что цикл пришел к завершению, завершение составляет новое начало в вечном круговороте, и философский камень, подобно Христу, есть альфа и омега.

С психологической точки зрения тема единства и множественности приводит к проблеме интегрирования конфликтующих фрагментов собственной личности. В этом и состоит суть психотерапевтического процесса. Этот процесс ставит своей целью переживание себя как кого-то единого, но при этом побуждение к реализации этого проистекает из единства, которое существовало априорно и постоянно. Из нашего текста явствует, что для продолжения жизни однажды достигнутое единство должно вновь вторгаться в сферу нового множества. Здесь уместно привести слова Шелли:

Единое пребывает, множество изменяется и уходит; Небесный свет сияет вечно, земные тени улетают; Жизнь, подобно своду из цветного стекла, окрашивает белое сияние вечности…[387]

В заключительной части нашего текста сказано следующее:

12. Тем не менее существует слишком мало стволов деревьев, к которым можно было бы привить черенки этой науки. Эти тайны можно сообщить только адептам и тем, кто с колыбели посвятил свою жизнь служению у ее алтаря.

Этот фрагмент подтверждает правильность моего наблюдения, которое постепенно оформилось в моем сознании. По моему мнению, дальше всех продвигаются на пути индивидуации те люди, которые в детстве испытали значимое и поистине судьбоносное переживание бессознательного.

Замечательным примером таких переживаний служат детские переживания Юнга. В детстве нередко бывает так, что несоответствие требованиям окружающих, или адаптационные проблемы, или и то и другое вызывают у ребенка чувства одиночества и неудовлетворенности, которые возвращают его к самому себе. Такое возвращение дает приток либидо в сферу бессознательного, оно таким образом активизируется и начинает создавать символы и ценные образы, помогающие укрепить индивидуальность ребенка, находящуюся в опасности.

У ребенка нередко появляются тайные места и личные занятия, которые он считает исключительно своими и которые укрепляют чувство его достоинства в условиях явно враждебного окружения. Хотя такие переживания и не осознаются или даже понимаются неправильно и считаются ненормальными, они оставляют у человека ощущение, что его личная идентичность имеет сверхличный источник поддержки. Таким образом, эти переживания могут сеять семена благодарности и преданности источнику своего бытия, а в полной мере это будет осознано в жизни гораздо позже.

В тексте сказано, что «эту науку» можно преподавать лишь немногим. Действительно, знание архетипической психики доступно немногим. Оно проистекает из внутренних субъективных переживаний, которые крайне сложно передать другим людям. Тем не менее реальность психики ищет свидетелей, пытается воочию убедиться в этом знании. Философский камень служит символом этой реальности. Образы, группирующиеся вокруг этого символа, обладают целительной способностью. Они отражают силу источника и всеобщности бытия человека. Проявление символа в процессе психотерапии неизменно оказывает конструктивное и интегрирующее воздействие. Поистине это драгоценная жемчужина.

Этот символ развивался на протяжении пятнадцати веков. Он обогащался благодаря деятельности бесчисленных подвижников, оказавшихся во власти его божества. В основном они трудились в одиночестве, без поддержки кого-либо. Их подстерегали внутренние и внешние опасности. С одной стороны — алчные правители и охотники за еретиками, с другой — опасности одиночества и вызванная одиночеством активизация бессознательного. Сама эта история свидетельствует о силе Lapis Philosophorum[388], силе, способной поставить себе на службу энергию многих талантливых людей. Это великий символ, который наконец-то стал доступен современному пониманию.

^{Илл. 63. Конец работы.}

^{Издательство Princeton University Press}