A little course in dreams / Robert Bosnak (Boston, Shaftesbury,1988)

Сны снятся каждому человеку. В течение тысячелетий мы пытались доказать, что эти путешествия в ночи тесно связаны с нашей дневной жизнью

Наверняка мы знаем только одно — сновидения существуют в собственном пространственно-временном континууме. Даже когда наше физическое естество находится в состоянии покоя, мы продолжаем жить активной жизнью, практически неотличимой от жизни дневной. Мир, в котором мы оказываемся в своих грезах, практически невозможно отличить от того мира, в котором мы бодрствуем. Более того, во сне нам зачастую кажется, что нас по-прежнему окружает реальная действительность. Таким образом, каждый отчетливо запомнившийся сон представляет собой еще одно неопровержимое доказательство того, что наша жизнь проходит не только в физической реальности. Каждую ночь от рождения и до самой смерти мы проводим в нематериальном мире.

Древние говорили, что во сне каждый из нас становится творцом, способным создать свой собственный реальный мир. А толкование сновидений — это тот метод, при помощи которого мы еще и еще раз вступаем в контакт с гением ночного воображения. Мы внимательно изучаем сложный творческий процесс, свершающийся каждую ночь в глубине наших душ. Наша жизнь наполняется новым содержанием

Эта книга научит разбираться в хитросплетениях ваших снов, запоминать их мельчайшие подробности и уловить их внутреннюю логику. Вы сможете снова " вернуться в свое сновидение и пережить его еще раз, не покидая дневной реальности. Сны откроют вам свое сокровенное значение. Вы узнаете, как надо работать со сновидениями самостоятельно и в группе, а помогут вам в этом многочисленные примеры из моей практики. Для таких занятий требуются лишь настоящий интерес к предмету и желание познать мир с помощью снов.

Я написал эту книгу потому, что считаю сновидение одним из наиболее захватывающих чудес и надеюсь, что с ее помощью вам удастся открыть ночное «Я», углубить понимание самого себя.

Для меня большая честь, что с моей книгой теперь смогут познакомиться и советские читатели.

Я — за рулем автомобиля, еду в Кембридж (пригород Бостона), где практикую в качестве врача-психоаналитика. Пригородное шоссе перегружено, машина то и дело попадает в пробки, и у меня есть время проанализировать сон, приснившийся накануне.

Сновидение — это не рассказ, не повесть, не кинофильм и не пьеса. Это нечто, происходящее в пространстве. Некое проявление пространства.

Мы попадаем в пространство, которое называем "сновидением", сразу же после пробуждения (засыпания?). В нем мы ощущаем те предметы и явления, которые, проснувшись, называем предметом сновидения. Сновидения как таковое — это субстанция, сотканная из времени и пространства, в которой находимся мы с вами. Когда мы видим сны, то считаем, что бодрствуем, точно так же, как и когда бодрствуем на самом деле. Поэтому чтобы как можно точнее воспроизвести все, что происходило с нами в мире сновидений, важно запомнить их в виде пространственных структур.

Память существовала задолго до того, как ее стали измерять в килобайтах. Во времена классической античности память рассматривалась, как пространственная реальность, и поэтому для хранения информации, которую необходимо было запомнить, отводили определенное пространство. Ораторы Древнего Рима учились развивать память, передвигаясь по своеобразной "кладовой" памяти. Такая "кладовая" строилась следующим образом.

Прохаживаясь по какому-нибудь пустому зданию, облаченный в длинную тогу оратор пытался сконцентрировать свое внимание на каждой особенности пространства, его окружавшего. Это продолжалось до тех пор, пока он не выучивал наизусть расположение каждого закоулка, каждой трещины в доме. После того, как это пространство твердо закреплялось в памяти, его можно было использовать как хранилище для запоминания различных фактов. Например, вам нужно запомнить поэму в 500 строк. Для этого, сделав первый шаг вправо, первую строчку поместите в том углу, где мрамор немного пожелтел; вторая строчка укладывается на третьем шагу направо; третья — у колонны (той, что отделана мрамором с красными прожилками) на верхней ступеньке лестницы. Таким образом все, что необходимо запомнить, можно расположить в определенных местах здания. А мысленно прогуливаясь по этому зданию — развить в себе как раз такую способность восстанавливать пространственно-объектные отношения.

Предлагаем вашему вниманию несколько упражнений, разработанных с применением древнего искусства мнемоники (искусства развития памяти).

Теперь, когда мы уже знаем, что между сновидением и записью его на бумаге существует большая разница (не меньшая, чем между заметкой в газете и реальным событием, которое в ней описывается), давайте займемся непосредственно текстами сновидений.

Вот вы положили на столик ручку, включили ночник, чтобы можно было писать при свете, заснули и вам снится сон. Он не растворяется в вашем сознании, и вам удается быстро записать его среди ночи. На следующее утро вы ясно вспоминаете некоторые его образы (однако не все), иные не восстанавливаются даже при чтении текста, наскоро набросанные в полусне. Такие наполовину забытые сновидения, частью состоящие из образов, которые нетрудно "пережить" повторно, а частью — из отпечатавшихся в сознании событий прошлого и осколков забытых снов — явление нередкое.

Как можно использовать тексты сновидений? Я считаю, что сновидение — это живая реальность, некий психический организм, существующий в пространственной форме. Все элементы образа сновидения важны для него в равной степени, и, потеряв даже один из них, мы теряем весь образ.

Образ сновидения — это сложная структура.

Важной частью работы над сновидениями является возвращение к реальности сна. Сновидец осваивает внутреннее пространство сна в той мере, в какой он может восстановить в памяти его образы. В этом воссозданном памятью пространстве и разыгрывается заново сновидение. Особенно важно учитывать пространственное расположение при работе с наиболее яркими снами, которые еще не утратили объемность и воспринимаются как реальное происшествие, а не голый сюжет. Сновидение сохраняет яркость в том случае, если вы увидели его совсем недавно — например, этой ничью, — или если оно прочно запечатлелось в памяти (некоторые сны не тускнеют по целым дням).

Проникнуть в мир сна посредством дневного сознания и вмешаться в события можно, лишь натренировав воображение. В отличие от обыденных дневных грез, когда вы пассивно созерцаете мелькающие в сознании образы, при таком вмешательстве ваше тренированное воображение начинает активно взаимодействовать с миром сновидения. Сначала вы восстанавливаете в памяти реальность сна — об этом говорилось в первой главе. Восстанавливать часто приходится по каким-то жалким обрывкам воспоминаний о сновидении. Затем можно по своей воле досмотреть сон. Эта способность называется активным воображением.

В. качестве примера приведу один сон. Приснился он некоему профессору — замкнутому человеку средних лет, который после лечения у психиатра уже не мог обойтись без всяких таблеток и обратился ко мне за помощью. Приснилось же ему вот что

Я иду по какому-то запущенному негритянскому кварталу. Оказываюсь возле моста. На другом берегу — район, где живут белые. Мне как-то не по себе, но это не страх. Я стою на детской площадке возле столбов с перекладиной. На перекладине, ухватившись за нее руками, раскачивается молодой негр. Он такой высокий, что мог бы достать ногами до земли. Раскачиваясь., он задевает меня ногами. Я отступаю. Но он раскачивается еще сильнее и снова меня задевает. Чем дальше я отступаю, тем сильнее он раскачивается, и все время до меня достает. Тогда я спокойно ухожу. Он идет за мной. Я злюсь, начинаю ругаться. Требую, чтобы он от меня отстал. Он больше меня не преследует, но, когда я оказываюсь на мосту, бросает в меня камень. Промахивается. Рассказывая, сновидец явно гордился, что не задал деру, а, сумел за себя постоять. Мы углубляемся в его сновидение. Сновидец рассказывает, что молодой человек держится очень рискованно. Описывает детскую площадку) дома вокруг. По его словам, квартал действительно сущие трущобы. Теперь уже ясно, что сновидец боится негра. А негр, как видно, хочет вступить с ним в контакт, пытается его коснуться. Это и выводит профессора из себя. И тут я прошу сновидца в подробностях описать всю обстановку сна. Спрашиваю, что он теперь думает о молодом негре — только пусть сначала избавится от неприязни к нему. На этот раз оказывается, что у негра нет никакого злого умысла. Теперь сновидца больше пугают собственные расовые предрассудки. Негр выглядит вовсе не таким опасным, каким он показался сновидцу сначала из-за его предвзятого отношения. В сновидениях, как и наяву, мы часто подходим к. окружающим с предубеждениями. Но, переживая сон заново, полезно отбросить эти предубеждения и дать персонажам сна возможность самораскрыться. Я посоветовал профессору не осыпать- негра- бранью, а просто спросить, что ему нужно, почему он все время дотрагивается до сновидца. Профессор так и поступает. Негр тут же отвечает ему: «Да ладно тебе дергаться, старина! Чего ты такой пришибленный? Расслабься. Будь попроще», — и хохочет.

В этом коротком диалоге проявляется самая существенная черта молодого негра — его раскованность. Закомплексованному, замкнутому профессору не хватает его непосредственности. Благодаря этому диалогу между персонажем сна и дневным сознанием сновидца устанавливается контакт. Теперь, когда профессор почувствует необходимость снять напряжение, он. может спрашивать совета у негра. Для этого ему нужно представить тот самый негритянский квартал и своего собеседника. Так персонаж сна учит затравленное дневное сознание избавляться от стресса не при помощи лекарств, а собственными силами. Во сне негру так и не удалось войти в соприкосновение с обыденным сознанием («Он бросает в меня камень, но промахивается»). Однако активное воображение преодолевает сопротивление, которое выражается в неприязни замкнутого профессора (точнее, воплощения его «я» во сне) к раскованному, непосредственному юноше. Тем самым активное воображение открывает ему путь к эмоциональному раскрепощению., и он уже не так прочно отождествляет-себя с зажатой и закомплексованной личностью

Понятие «активное воображение» восходит к К. Г. Юнгу. В автобиографии Юнг рассказывает, как он впервые столкнулся с работой активного воображения: «…Я упал. Вдруг земля подо мной словно разверзлась, и я полетел в черную пропасть… Внезапно… я свалился в какую-то мягкую липкую массу… Я увидел две фигуры: седобородого старца и прелестную девочку. Собравшись с духом, я подошел к ним, словно это были люди из плоти и крови, и стал их внимательно слушать».

Все увиденное спящим во сне кажется ему столь же реальным, как бодрствующему — то, что он видит наяву. Люди, которые появляются перед ним во сне, представляются самыми настоящими людьми. При работе активного воображения вы оцениваете увиденное иначе: вам совершенно ясно, что это совсем не та реальность, которая окружает вас наяву. Потому-то Юнг и пишет: «Я подошел к ним, словно это были люди из плоти и крови»

И все же люди, которых вы видите благодаря работе активного воображения, кажутся вам настоящими: они живут своей жизнью, точно так же как персонажи сна, действуют независимо от воли сновидца. Как и мир сновидений, реальность, созданная активным воображением, населена множеством носителей индивидуального сознания, и при определенном навыке вы можете вступать с ними в контакт (даже не один раз)

Самое надежное подспорье в работе активного воображения — образы сна: восстановленная в памяти картина сна легко поддается воздействию активного воображения. Вот, например, сон одной медсестры:

«Я дежурю в ночную смену. Нахожусь в ярко освещенной комнате. Пора отправляться на обход. Сначала иду в палату № 1. В коридоре темно. Вхожу в палату. Здесь еще темнее. Приглядываюсь и вижу, что возле койки спиной ко мне стоит старушка. При свете карманного фонарика я различию у нее на шее темно-синий кровоподтек».

Мы приступаем к работе над сном. Медсестра снова видит себя в своей комнате. Здесь горит яркий, почти слепящий свет — похоже, от неоновой лампы. Медсестра стоит возле стола из белого пластика, который сияет от яркого света. Комната невелика. Пол в коридоре устлан сероватым покрытием. Коридор освещен очень слабо, свет проникает непонятно откуда. В палате № 1 деревянная дверь, серебристая дверная ручка, с правой стороны. Внутри почти непроглядная темнота. Можно с трудом различить больничную койку и тумбочку. Медсестра зажигает карманный фонарик и видит старушку, которая стоит метрах в трех от нее. Старушка очень худа. На ней больничная пижама. Медсестре старушка не знакома. Кровоподтек на шее заметен даже на расстоянии. На этом сон заканчивается.

Теперь воспоминание о сне сгустилось до конкретных образов и можно приводить в действие активное воображение. Медсестра подходит к старушке. Кровоподтек на шее виден еще явственнее. Старушка по-прежнему стоит спиной к медсестре. Подойдя к старушке, медсестра дотрагивается до ее шеи. Старушка оборачивается. На лице у нее написана безысходная печаль. Женщины смотрят друг на друга, охваченные грустью, и не произносят ни слова? Для успешной работы активного воображения первым делом необходимо придать образам сновидения конкретность. С этой целью в памяти сновидца воскрешаются малейшие подробности сна. Так мир сновидения приобретает еще большую реальность и сновидец получает возможность действовать в образном пространстве

Если образы с самого начала не приобрели полной отчетливости, не исключено, что вы просто-напросто начнете выдумывать события и поэтому будете воспринимать происходящее как нечто иллюзорное. Работа активного воображения не вызывает чувства иллюзорности происходящего: в одно и то же время вы будто сопричастны двум ^одинаково реальным мирам — миру, порожденному активным воображением, и миру, из которого вы наблюдаете за работой активного воображения. Для сравнения напомню, что во сне вы чувствуете себя причастным только одной реальности— миру сновидения. Таким образом, активное воображение создает реальность, которая отлична как от выдуманных событий, так и от событий, происходящих во сне

Пример со сновидением медсестры показывает, как можно перейти от воспоминаний о сне к работе активного воображения и как мир сновидений может сам рождать новые образы.

До сих пор мы рассматривали отдельные сновидения, теперь я хочу познакомить вас с восемнадцатью снами, составляющими единую большую серию, первый и предпоследний сон которой разделяют почти полгода.

Нередко через несколько снов проходят определенные темы. Образы сновидений постоянно меняются, но развитие темы можно проследить в серии образов, которые мы принимаем за отдельные сны. Изучение таких серий позволяет утверждать, что образы сновидений пребывают в бесконечном развитии: как и все живое, они рождаются, живут и умирают.

Предлагаю вам не совсем обычную серию снов. Я взял за правило не раскрывать глубинных душевных процессов на примере очень прозрачных сновидений, чтобы не давать повод неоправданным иллюзиям в отношении работы над снами. Ведь при первом знакомстве сны, за редким исключением, нисколько не раскрываются, смысл их остается недоступным для сознания

Но на этот раз я отошел от своего правила, потому что данная серия наглядно иллюстрирует процессы созидания и разрушения; происходящие в мире сновидений. Нарастание творческого процесса как бы сопровождается усилением разрушительной работы.

Ограничусь самыми общими сведениями о личности сновидицы. Джинджер — женщина в возрасте, художник. В последнее время она пережила депрессию из-за того, что потеряла интерес к своей работе. У нее возникло ощущение, что в ее жизни непременно должно произойти что-то еще. Чтобы выбраться из депрессии, она с головой ушла в лихорадочную деятельность, которая отняла у нее последние силы.

Проработав с Джинджер два месяца, я заметил, что в ее снах регулярно встречается тема грязи. Я принялся прослеживать эту тему, но до поры до времени не упоминал о ней в анализе. Во второй половине января я как-то обмолвился: «Ну вот, опять грязь», — но не стал углубляться, так как не знал, почему образ грязи повторяется. После сна от 8 февраля меня вдруг осенило, что тема грязи находится в процессе развития.

Сон 1. (2 октября) «Я еду на машине по пустынной узкой дороге. Уже давно по обочинам тянутся развалины каменной стены высотой около трех с половиной метров, ее взорвали. Выезжаю на просеку, где работает много-много людей с лошадьми. На земле лежат огромные стволы поваленных деревьев, по дороге дальше не проедешь… Я спускаюсь пешком по дороге и попадаю в заболоченный лес, под ногами грязь… Я совсем-совсем одна, мне очень страшно».

Сон 2. (4 октября) «Я спускаюсь на машине по очень крутой и грязной дороге. Дух захватывает… Подъезжаю к самому крутому и грязному участку. Все обошлось».

Сон 3. (10 октября) «Мы едем на машине вниз. Нам встречается открытый черный автомобиль, в котором сидят двое мужчин в черных цилиндрах. Тут глохнет мотор. Еще ниже мы проходим мимо дома, в котором собрались гости. В комнатах полным-полно людей в черном. Я захожу в квартиру. Там идет ремонт, возятся человека четыре».

Сон 4. (9 декабря) «Я еду на машине по этим диким местам, дорога разветвляется на множество мелких дорожек, затем переходит в одну грязную тропку. Я заблудилась: меня направили наверх, на грязный холм, но эта дорого, никуда — не вывела. Я шла пешком и была счастлива, что вернулась назад».

Сон 5. (27 декабря) «Под ногами хлюпает красноватая грязь или глина — целое море грязи подступает к заднему крыльцу. В ней вязнут ноги, я зачерпнула ее туфлями и никак не могу их очистить. Над самой дверью черного хода я вижу круглую дыру и решаю заделать ее грязью-глиной, но она проваливается внутрь или сползает по стене. Наконец, мне это удается. Внутри дома все еще не закончено, царит полумрак. Тогда мы идем вперед, там лежат массивные поперечные балки, но между ними все та же грязь. Я стою на одной из балок».

Сон 6. (6 января) «… Навозом распорядились наилучшим образом…».

Сон 7. (8 января) «…Строители еще не закончили работу. Мне нужно поднять на стену какую-то хрупкую конструкцию. Она напоминает… изгородь… Ее приходится нести на себе, она очень узкая, мне неудобно… Я иду по стене, сложенной их грубого камня».

Сон 8. (10 января) «…Они вырыли множество больших камней при строительстве террасы сзади дома и пока просто отвалили их в сторону. Мне радостно от всех перемен».

Сон 9. (19 января) «Мы сидим в открытом автомобиле и работаем над проектом ворот».

Сон 10. (29 января) «Похоже на вход в метро. Двухстворчатые ворота, надо обдумать конструкцию каждой створки».

Сон 11. (8 февраля) «…Он нашел этот зеленый сосуд — что-то вроде чайника, но без носика — с толстыми стенками, на краях которых проглядывает красноватая глина. Старинной китайской работы, стоит кучу денег. Но где же крышка? Мы слышим, как они возвращаются, два страшных убийцы. Они тоже ищут крышку и быстро приближаются к нам. Если мы не успеем открыть красную дверь, то они нас схватят». (У сна два финала: счастливый и нет.)

Сон 12. (13 февраля) «…Наконец я сделала два деревянных шкафчика с дверцами и полкой из керамических плиток. Плитки я выбрала по каталогу, а также взяла несколько старых… Рядом со шкафчиками я вешаю большое-пребольшое зеркало».

Сон 13. (15 февраля) «…Ящик, полный глины. Ученики лепят что-то большое. Им приходится вставать на край деревянного ящика, чтобы не упасть в грязь. Один уже погружен в работу, другой только подошел… Мы идем к ящику и ступаем прямо в грязь… Я говорю ученику, чтобы он встал на стенку ящика… Мы смотрим вверх в очень темный туннель с двойными путями: из него выплывает что-то керамическое. Мы начинаем рассматривать этот предмет».

Сон 14. (25 февраля) «Нужно заделать пролом в заборе на углу, который выходит на улицу. Мы попробовали было картоном, но его не хватило в высоту, да и под дождем он размокает. Но однажды утром я вижу, что плотники сколотили чудесный забор выше человеческого роста из свежего теса, крепких досок… Обошлось очень недешево».

Сон 15. (10 марта) «Мне нужно расставить фигурки вокруг пяти- или восьмиугольника для определения различных черт моего характера. Все фигурки — одинаковые керамические восьмиугольники, большие и маленькие. С виду — китайской работы, с рельефным геометрическим орнаментом. Выпуклая поверхность погрубее, чем во впадинах. Фигурки очень изящные, выполненные в классической китайской манере — принадлежащие вечности, исключительное качество творений китайских мастеров».

Сон 16. (13 марта) «Моя тетя в платье из тончайшей черной материи, совсем изношенном: в тех местах, где ткань особенно вытерлась, просвечивает ее бледная кожа. Я хочу закрасить эти места черной краской и принимаюсь за дело. «Ах, тетушка, — восклицаю я, — я испачкала тебе руку краской» — «Не в первый раз», — замечает она. Я никогда не думала, что так трудно водить машину».

Сон 17. (26 марта) «Строится дом. На месте будущего погреба яма. Меня бросает в эту черную яму страшный человек».

Сон 18. (10 сентября) «Я вижу, как растет морковь. Большая, ярко-красная. Снизу у моркови вырастают новые тонкие корешки. Так не бывает, но все именно так. Новые корешки прорастают в глубь».

Когда я только начинаю работать с пациентом над его снами, я нередко сталкиваюсь со своеобразной прелюдией к симфонии сновидений, со сном, который называют «исходным». В нем представлены темы, которые, сплетаясь в прихотливый узор, составят материал для будущей работы. Не хочу сказать, что это пророческий сон. Точнее будет сравнить его с увертюрой к музыкальному произведению, в которой, в краткой форме позаимствованы основные темы, развиваемые в самом произведении.

Исходный сон необязательно представляет собой одно сновидение, он может состоять из целого ряда сновидений на начальном этапе работы. Впрочем, исходный сон может предшествовать не только началу работы, но и любому новому этапу в ней, словно дерзновенный пророк, на мгновение приоткрывающий нам тайны грядущей сновидческой жизни.

Джинджер рассказала свой исходный сон на втором терапевтическом сеансе. Он был единственным после первого сеанса, на котором мы познакомились.

Сны, следующие в данной серии за исходным, выбраны из примерно 45 снов с октября по март. Тексты приводятся дословно по письменной записи сновидицы, но в отрывках — на основе их внутренней связи с темами, заявленными в исходном сне. Один из образов первого сна носит глубоко личный характер, поэтому я исключил его из текста. Других изменений в тексте исходного сна нет.

Различные темы первого сна таковы:

— машина, еду на машине

— пустынный

— узкий

— каменный/камень

— стены, обочины

— вверх, вниз

— взорвать

— открытое место, на котором ведутся строительные работы

— лошади

— стволы деревьев

— дорога, по которой не проехать на машине; пешком

— грязь

— лес

Определяющие чувства этого сна — страх и одиночество.

Как уже говорилось выше, в первую очередь мое внимание привлек образ грязи, особенно в связи с пятым сном серии. Записывая его, Джинджер употребила слова «красноватая грязь или глина». Они навели меня на мысль, что образ грязи меняется. Глина — очень пластичный материал. В первый раз глина/грязь использовалась для заделывания дыры в стене (сон 5). Очень важная деталь, если учесть, что стены были взорваны (сон 1). В снах серии происходит возведение какого-то строения (между поперечными балками, сон 5), при этом стволы деревьев (сон 1), но уже в виде балок образуют основу будущего строения и одновременно стены, не дающие грязи растечься (сон 5: «там лежат массивные поперечные балки, но между ними все та же грязь»)

На одиннадцатом сне упоминается красноватая глина, но на этот раз она уже подверглись обжигу и превратилась в керамическое изделие — сосуд, который нужно закрыть крышкой. Необработанная глина сделалась творением рук человеческих, качественно преобразилась, стала изделием. С этого момента я принялся пристально следить за развитием образа глиняного изделия. Мы не успели еще обсудить его с Джинджер, а в конце тринадцатого сна из тьмы медленно выплыло что-то керамическое, изделие из глины.

Автомобиль, средство передвижения в мире сновидений Джинджер, больше не подходит для дороги (или дорога для автомобиля). Сновидице приходится путешествовать пешком и рассчитывать только на свои собственные силы. Особенно ярко потеря автомобиля подается в третьем сне, где она (мотор заглох) сопровождается странной похоронной процессией. Заметим попутно, как выглядит машина, отправляющаяся в свой последний путь, — открытый черный автомобиль.

В первом сне Джинджер строительство ведется на (или в) открытом месте, лесной просеке. В первый раз с помощью глины/грязи сновидица пыталась залепить дыру над дверью черного хода. Одиннадцатый сон посвящен поискам крышки, чтобы закрыть сосуд. В четырнадцатом сне нужно заделать пролом в заборе. Мне кажется, что значение, которое приобретают попытки закрыть, заделать или залепить всякое отверстие, объясняется взорванными каменными стенками, ведь дорога теперь ничем не защищена.

Во снах Джинджер дорога все время сужается (сон 1), а в четвертом сне переходит просто в тропку. Путь сновидицы сужается настолько, что ей приходится идти дальше пешком. Грязь на ее пути тоже прибывает, в пятом сне — уже целое море грязи. Апофеоз грязи, в которой можно крепко засесть. Создается впечатление, что старая форма уже взорвана, а новая (внутренняя) форма еще не создана.

Поэтому во что бы то ни стало нужно завершить создание новой формы. Сосуд из одиннадцатого сна — не только имеет большую ценность, так как выполнен древними китайскими мастерами (т. е. принадлежит вечности, если судить по сну 15), — через его горлышко, не закрытое крышкой, вырываются страшные разрушительные силы из преисподней, которые мешают созидательной силе завершить свою работу.

Узкая дорога ведёт вниз. Падение, блуждание впотьмах. «Я спускаюсь пешком по дороге и попадаю в заболоченный лес, под ногами грязь» (сон 1); «спускаюсь… по очень крутой, и грязной дороге» (сон 2) «мы едем на машине вниз… Еще ниже…» (сон 3).

В четвертом сне дано и обратное направление, вверх: «меня направили наверх, на грязный холм, но эта дорога никуда не вывела». Итак, дорога вверх никуда не ведет. Дорога вниз ведет через ворота вглубь, под землю. «Мы… работаем над проектом ворот» (сон 9); «Похоже на вход в метро. Двухстворчатые ворота…» (сон 10). Путь сновидицы проходит через заднее крыльцо и черный ход (сон 5) и уводит под землю в подземные глубины. А там сзади все роют: «вырыли… сзади…» (сон 8).

В строительстве фигурируют камни, «каменные стены были взорваны» (сон 1). Созидательный процесс начинается сзади, уходит вперед (сон 5) и вглубь, работает над воротами в подземные глубины, где глина претворяется в глиняное изделие (сны 11 и 13). Ему противостоят силы из преисподней (два страшных убийцы, появившихся оттуда в тринадцатом сне).

Мне также пришло в голову, что образ стволов деревьев постепенно меняется: «массивные поперечные балки, но между ними все та же грязь» (сон 5). Массивные балки и есть эти стволы, подвергшиеся грубой обработке. «Изгородь» (сон 7): она сделана из дерева. Дерево становится изделием. «В углу…», чтобы «заделать пролом», «плотники сколотили чудесный забор… из свежего теса» (сон 14). Нужно восстановить ограду, на что идет свежий тес из только что распиленных стволов. «Что-то большое… Им приходится вставать на край деревянного ящика…» (сон 13). Ящик деревянный, внутри него кипит работа, что-то делают из глины. Вот и готова новая форма, способная удержать грязь.

«Наконец я сделала два деревянных шкафчика с дверцами» (сон 12). В деревянном шкафчике можно что-нибудь, хранить, в нем полка из керамических плиток — так сходятся линии развития образов глины и дерева… Но как только завершилось превращение дерева и глины в два шкафчика с полочкой, вводится новое направление развития: «рядом со шкафчиками я вешаю большое-пребольшое зеркало» (сон 12). Образы формы, содержащей нечто, и зеркала, символизирующего самонаблюдение и рефлексию, сопутствуют здесь друг другу.

«Темный туннель с двойными путями… что-то керамическое…» (сон 13). Душевный процесс протекает в темноте по двум путям: двигаться можно одновременно в противоположных направлениях, в двух шкафчиках можно хранить совершенно разные вещи. Одно из направлений приводит к созданию керамического изделия, а другое? Возможно, оно связано с разрушительной силой, которая уже проявилась в поисках крышки от сосуда, изготовленного из красной глины (сон 11). У всякого созидательного действия есть свое разрушительное противодействие, их противостояние особенно красноречиво обнажается в снах 15 и 16, 17.

В пятнадцатом сне мы наблюдаем кульминацию центростремительной силы, движения к центру, в котором претворяются в изделие («керамические фигурки») и находят свое выражение гармонические способности личности. Все стороны личности сосредотачиваются вокруг центра, создавая образ необыкновенной красоты и вечности. Вслед за этим появляется бледная старуха в изношенном черном платье — образ тленности материи (сон 16). Нетленная духовность противопоставляется тленной материи (сон 15 и 16). «Я никогда не думала, что так трудно водить машину» (сон 16), трудно маневрировать, найти золотую середину между этими двумя началами. В семнадцатом сне наступает кромешная Тьма: «Меня бросает в эту черную яму страшный человек».

После семнадцатого сна, Джинджер впала в длительную депрессию, сопровождавшуюся скудостью сновидений. В тех отрывках, которые она могла вспомнить, ей ни разу не встречались рассмотренные выше темы. Джинджер охватывало то отчаяние, что она уже никогда не сможет создать настоящее произведение искусства, то глубокое чувство вины, что она совершила что-то непоправимое. Потом с ней произошел несчастный, случай: она сломала ногу и долгое время не могла ходить и свободно двигаться. А через месяц ей приснился сон о большой ярко-красной моркови, из которой вырастает множество новых корешков, уходящих еще глубже в землю. В душе сновидицы открылись новые глубины, новые горизонты.

Затем наступил творческий подъем, длительный период, в который Джинджер создала много произведений. Сначала это были изображения большой ярко-красной моркови, выпускающей длинные корни. Затем появилась серия картин, изображавших все в натуральную величину, наподобие зеркала. Начался процесс осмысления.

Через всю серию снов Джинджер проходит чередование противоборствующих направлений развития: созидательного, в котором рождается новое сознание, и разрушительного, которое выражается в образах тления, мрачных и страшных персонажах. Похоже, что разрушительное развитие сходит на нет, когда сновидица наяву ломает ногу. Перелом ноги становится прекрасной метафорой того, как поступательное развитие сна полностью прекращается в момент разрушительного события наяву.

Я знаком не с одной серией снов, в которых переплетаются созидательные и разрушительные процессы, творчество идет бок-о-бок с распадом и разложением. Ведь обновление всегда означает отмирание старого.

Психоаналитическую традицию работы со снами заложил 3. Фрейд, в своей книге «Толкование сновидений» он проанализировал несколько своих снов. Центральный сон этой книги, первый сон, который Фрейд подверг глубокому исследованию, лег в основу его. теории сновидений. В этом сне, традиционно называемом «сном, навеянным Ирмой», пациентка Фрейда Ирма тяжело заболевает. Врачи приходят к заключению, что исцелить ее может слабительное, которое выведет из организма больной яд. Так что у истоков нашей традиции мы сталкиваемся с неаппетитными подробностями.

Когда Юнг впервые полетел в черную пропасть, он угодил прямо в мягкую липкую массу (см. Главу 4).

Упав с небес, Стелла попала в мир трущоб и грязных улочек.

Замкнутый профессор встретился со своим избавителем в запущенном негритянском квартале. Джинджер начала свой путь по грязной ведущей вниз дороге между развалинами каменной стены, перепачкав в грязи ноги. В ее шестом сне речь идет о том, что «навозом распорядились наилучшим образом».

Кажущееся на первый взгляд бессмысленным гниение (которое необходимо для того, чтобы застойный процесс завершился полным разложением), как правило, происходит в мрачной и часто отталкивающей обстановке, в преисподней. Наше первое знакомство с жизнью, идущей на задворках того, что мы привычно зовем сознанием, неизменно сопровождается зловонием, распадом, унынием и — отвращением. Немудрено, что в отношении этого мира с сомнительной репутацией мы пользуемся, такими ни к чему не — обязывающими словами, как бессознательное. Этим фиговым листком мы безуспешно пытаемся прикрыть желание мира наших парадных фасадов оградить себя от" мира задворок

Мир задворок проникает в сознание Джинджер через заднее крыльцо. Его целительную силу Фрейд постиг благодаря… заднему месту своей пациентки и собственному недугу.

На задворках души исцеление приходит нередко. после разрушения того, что раньше казалось незыблемым. Поэтому человек чувствует, как будто твердая почва уходит у него из-под ног. Рушатся основы, определявшие душевное развитие, освобождается место для чего-тонового. Это пугает: в душе что-то отмирает, в сознание устремляются образы смерти и умирания. Если такие перемены застают человека врасплох, то его может охватить сильный страх перед разрушением старого сознания, который способен стать серьезным препятствием на пути всего нового. Например, в серии снов Джинджер появляется сосуд, символизирующий способность сновидицы сдержать происходящие в. ее душе перемены. В парной работе над снами между сновидцем и его партнером возникает определенная степень, интимности и доверительности, устанавливаются отношения любви, которые называют «перенесением/обратным перенесением». Работая друг с другом, они сталкиваются со всеми известными сновидцу проявлениями любви, включая ненависть. Эротическое напряжение различных интимных переживаний, составляющих основу их отношений, может быть очень велико, даже взрывоопасно. Но, чем глубже такие отношения, тем они прочнее, тем большее напряжение могут выдержать. Отношения между сновидцем и его партнером должны устоять перед напором любого выплывающего. из тьмы материала

Для описания душевных процессов мы воспользовались образами алхимии. Мы упоминали испражнения, тьму, глубину, черноту, грязь/глину/землю, навоз, гниение, зловоние, разложение, распад, умирание и смерть, герметичный сосуд, огонь и всевозможные формы любви, чистые и непристойные, прекрасные и уродливые. Все эти образы занимают не последнее место ^ мире образов алхимии. Психоаналитики довольно быстро обнаружили связь между образами сновидений и алхимии. Первым к алхимии обратился Г. Силберер, вскоре его примеру последовал К. Г. Юнг.

Алхимия не только прародительница современной химии, в сфере ее интересов лежали также процессы, происходящие в воображении человека, когда он устремился к недостижимой цели превращения неблагородных металлов в благородные. В средние века эта непосильная задача преображения материи с помощью знания, душевного усилия и с Божией помощью волновала многие умы и сердца. За полтора тысячелетия своего — существования алхимия достигла высокого совершенства. Приведу в пример три неоднократно упоминаемых в алхимии мира: черный, белый и красный. Я хочу остановиться на них подробнее, потому что такое видение мира отличается от привычного дуалистического, например мужское ижевское начала (в алхимии образы короля и королевы)

Черный образный мир в алхимии называется нигредо, его металл — свинец. Это мир, в котором темно, мрачно, жутко, страшно, отвратительно, уныло и тоскливо. Погружаясь в него, мы оказываемся на самом дне, в преисподней, лишенные своего. «Я» и брошенные на произвол судьбы

Алхимики считали, что нигредо составляет начальную стадию любого процесса, в котором происходит трансформация, превращение форм. Сначала все должно основательно перегнить, как компост, распасться на разрозненные частицы — исходный материал для свободного творчества созидательной силы. По мнению алхимиков, вначале все имеет привкус горечи и гнили. Всякий процесс превращения сначала ведет к распаду или начинается с него.

В нигредо человеку кажется, что на его глазах мир разваливается на части, особенно болезненно он переживает кажущуюся нескончаемость нигредо. Будущее видится смутным и беспросветным, без надежды на избавление от пустоты и одиночества. Жизненный ритм сбивается, сознание опустошается. В бездонной пропасти нигредо единственной реальностью для человека становится смерть. Белый мир называется альбедо, его металл — серебро. В кромешном мраке ночи восходит ночное светило, луна. Альбедо — лунное сознание, свет, пролитый во тьму, но свет отраженный, холодный. Альбедо — это еще неясный мир с размытыми формами, Сознание, рожденное из тьмы. Как ветер в полнолуние, в альбедо правит бал Меркурий, покровитель воров и проводник душ умерших в царство теней. Безумные мысли и туманные намеки — Меркурий без устали будоражит воображение своими коварными уловками. Генри Корбин убедительно показал, что мир воображения — это зеркальное отражение без самого зеркала, мир отраженных образов.

Переход из нигредо в альбедо описан у Юнга: «Неясность слегка рассеивается, как мрак ночи — при появлении на небосклоне луны… Этот робкий свет относится к альбедо, лунному свету». Все, что раньше воспринималось буквально, становится в альбедо метафорой, отражаясь в пробуждающемся сознании кружащих в лунном свете мотыльков. Альбедо-царство поэтов, воров и безумцев, переход от кромешной ночи к яркому солнечному дню, мир поэтический и текучий, мир образного языка. Странное, двусмысленное существование, в котором одно сомнение нанизывается на другое

Красный мир называется рубедо, его металл — золото, застывшее солнечное пламя.

Жар солнца, основного источника жизни на земле, дающего силу всему живому, застывая, превращается в золото. Золото, по словам алхимиков, семя солнца, серебро — семя луны. В солнечном мире бесконечная борьба страстей рождает искры вдохновения. Солнце взращивает все формы, сокрытые в материнском лоне земли

При свете солнца царит ясность и определенность. Солнце покровительствует порядку и трезвому восприятию. Рубедо сопрягает мужское и женское начало, в нем находят выражение все формы отношений между полами, это мир либидо. (Помните о ярко-красной моркови из сна Джинджер?) Рубедо — арена противостояния и слияния, противоборства и соития

«У алхимиков это называется рубедо, — пишет Юнг. — В нем происходит брак рыжего мужчины и бледнолицей женщины. Противоположности не только взаимоотталкиваются, но и стремятся друг к другу, потому что бесконечная вражда несовместима с жизнью и не может продолжаться вечно. Противоположности достигают равновесия, изнуряя друг друга в борьбе, поедая друг друга, как два дракона или. другие ненасытные бестии алхимической символики». (Не забыли мой сон об Анге?) Владыка рубедо — могучий лев, покоряющий всех других. существ (отдаленным подобием его может служить властолюбивый бульдог из моего сна об Анге). Рубедо зовет к действию, решительному и упорному, требует концентрации и дисциплины, вдохновляет героический мир беспримерных ратных подвигов. Если в нигредо царствует полная тьма, то в рубедо солнце находится в зените. Настоящее пекло. В точке кипения все антагонистические вещества образуют новый сплав, новое качество, соединяется несоединимое

Определяющая характеристика рубедо — жар, поэтому в сосуде, в котором протекает процесс превращения, создается сильное давление. Это напоминает скороварку, но скороварка может не выдержать, перегрузки, ее может разнести на мелкие куски от избыточного давления. Тогда процесс вновь вернется в нигредо, и все придется начинать сначала. Например, если любовь рождает необузданные страсти, отношения между любимыми — сосуд, в котором переплавляется любовь, — могут развалиться, не выдержав напора страстей. Чтобы избежать этой опасности, из скороварки нужно выпускать пар, нужно действовать. В таком действии мир ночных. образов переплетается с полуденным миром, внутренние образы проецируются на внешнюю реальность. Внутренний мир немного остывает, но порой за счет внешнего. Например, если человек не в силах сдерживать свою ярость, он может направить ее на вас. Он может грубо с вами обойтись — в полной уверенности, что вы сами во всем виноваты. Грубая выходка — даст выход его ярости, недорого обойдется вам

Особая трудность рубедо заключается в том, чтобы соединить и примирить опыт постижения так называемых внутреннего и внешнего миров. Для этого нужно не связывать движения внутреннего мира и одновременно правильно воспринимать и реагировать на образы внешнего мира. Тогда человек начинает творить, преодолевает разделение на внешнее и внутреннее, действие и созерцание. Активное воображение и творческое действие неразрывно сливаются.

На групповых занятиях, которые я веду, мы рассказываем друг другу сны и разбираем их. Они служат практическим материалом, на котором мы учимся работать со сновидениями. Приглашаю вас на несколько своих занятий.

Проходите, милости прошу. Немного попахивает краской после ремонта, да и комната небольшая, тесновато для семнадцати человек. Я обычно забираюсь в самый уголок и ставлю перед собой часы. До начала занятия осталось еще несколько минут, ну я успею перекусить. Позади рабочий день, на душе неуютно, кошки скребут. Знакомое чувство, оно возникает всякий раз, когда мне приходится разбирать на людях незнакомые мне сны. К ним и подступиться-то как не знаешь, но деваться некуда

Хорошо, что собравшиеся здесь люди имеют многолетний опыт работы над снами. Впрочем, группа пока толком не сложилась, мы встречаемся вместе только в третий раз. На первых двух занятиях я не испытывал недостатка практического материала. Но сегодня я не уверен в его изобилии: те, кто пораскованнее, уже познакомили нас со своими снами, найдется ли еще один смельчак? Иначе мне придется туго. Тут я ловлю себя на мысли, что я всегда боюсь остаться без материала для работы, хотя такого еще ни разу не случалось. И понимаю, что это обычный страх, просто я так готовлюсь к предстоящей работе. Но в глубине души я не перестаю надеяться, что никто не захочет поделиться своим сном и тогда я смогу спокойно пойти домой.

Сегодня меня выручает Маргарет, Мэгги: она предлагает свой сон, не сон даже, а так, «сущую безделицу», по ее словам. Маленькая решительная Мэгги, миниатюрная женщина с темными волосами и короткой стрижкой, в зеленом мохеровом свитере. Мы с ней неплохо ладим. Она быстро соображает и легко включается в ситуацию. Но, когда она смеется, в ее глазах сквозит легкая грусть.

Для начала я прошу всех присутствующих заглянуть внутрь себя, разобраться, что там происходит. Начнём со ступней, голеней и йог. Немного болят колени. Дальше. Желудок, сердце, руки, шея. Как ваше настроение? Немного не по себе? Или из головы не выходит недавняя семейная ссора? Или полный порядок? На душе легко? Тяжело? Как вы дышите? Чувствуете ли сердцебиение? Какое? Ровное? Учащенное? Замедленное? С помощью такой «инвентаризации» можно сразу заметить любое внутреннее изменение во время прослушивания сна. У каждого сна, как и у каждого помещения, своя собственная атмосфера. Стоит вам попасть в новую обстановку, как ваше настроение немного меняется. Если это бандитский притон, вы скорее всего испугаетесь, а если уютная гостиная, где устроились на чаепитие старушки, то вам станет скучно. Но может и наоборот, каждому свое. Короче говоря, вы улавливаете атмосферу, царящую в помещении, по изменению своего внутреннего состояния.

Итак, вы знаете свое настроение и физическое состояние. Это отправная точка. К тому же минута-две самоуглубления помогают создать в группе коллективный настрой на внутренний мир, большую доверительность друг к другу.

Я прошу Мэгги дважды пересказать свой сон. В первый раз в настоящем времени, это собственно не пересказ, а прямое переживание образов сновидения. Мэгги становится нашим экскурсоводом по миру своих сновидений, поэтому её рассказ должен быть кратким и ярким. Мэгги закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями. Многие члены группы уже сидят с закрытыми глазами, лишь украдкой поглядывая на сновидицу. Она начинает свой рассказ, мои глаза невольно закрываются. И мы слышим:

«Я гощу у своих родственников в Сан-Франциско, я их знаю только по этому сну. Мы на какой-то площади. Я фотографирую родственников, стоя в нескольких метрах от них. Из всей семьи мне виден только маленький мальчик, рядом с ним отец. Других членов семьи я пока не могу рассмотреть. Все мое внимание приковано к мальчику. У меня два фотоаппарата, в обоих осталось пленки на несколько кадров. Я истратила почти всю, но мне хочется еще немного поснимать. Сзади семьи серо- розовое здание, я вижу гранитные блоки, из которых оно сложено. Очень внушительное здание. Мне важно сделать несколько снимков, пока не кончилась пленка. Вот и все, что я помню. Не очень много, но не выходит из головы».

Я заранее попросил группу рассказывать только короткие сны, потому что с длинными труднее иметь дело, а я хочу, чтобы пока мы поработали с отдельными образами. Я спрашиваю о первой реакции на прослушанный сон. Одному слушателю Мэгги показалась равнодушной и далекой от образов своего же сна. Другой почувствовал грусть при упоминании о «последних кадрах», как будто все вот-вот прервется. Его мысль подхватывает одна женщина: «Что-то подобное я испытываю, когда уезжает моя семья. Без мужа и детей дом пустеет. Да-да, как раз несколько дней назад я пережила похожее чувство». Судя по всему, они не одиноки в своем впечатлении, что что-то обрывается, подходит к концу. Слушателям передалась эмоциональная атмосфера образа. Нередко бывает, что чем сильнее сновидец подавляет свои эмоции по отношению к сновидению, тем острее их чувствуют его партнеры по работе над снами. Поэтому важно сохранить это впечатление при дальнейшей работе с образом, тем более что сама Мэгги реагирует на него по-другому.

Необычную реакцию слушательницы можно объяснить тем, что она переживает лежащее в основе сна Мэггя настроение на своем образном материале. Я подробнее расспрашиваю ее об этом, она говорит, что уже нечасто вспоминает об отъезде своей семьи, переживание не так свежо в ее памяти. На другую слушательницу сон нагнал смертную скуку. Я объясняю, что, возможно, мы натолкнулись на внутреннее бессознательное сопротивление сновидицы: одной слушательнице стало скучно, другой член группы подметил равнодушие Мэгги к образам сновидения. Слушая сон, крайне важно следить за малейшими изменениями внимания. Бессознательное сопротивление сновидца может вызывать утомление, скуку и рассеянное внимание.

Другой слушатель замечает, что сон Мэгги пробуждает в нем его отвращение к семейным визитам. Он, правда, добавляет, что оно не имеет отношения к этому сну. Я возражаю, раз уж он работает со сновидением Мэгги, он должен внимательно относиться ко всем возникающим переживаниям и в удобный момент спросить сновидицу о исходных переживаниях. Даже если эта реакция не имеет отношения ко сну Мэгги, она характеризует вашу настроенность на работу. Может статься, что вы работаете не только с материалом сновидицы, но и со своим собственным.

Я прошу Мэгги пересказать свой сон еще раз. Теперь слушатели должны обращать внимание не столько на свои реакции, сколько на подробности образного мира, в который их вводит сновидица. Еще одно. преимущество двойного прослушивания заключается в возможности сопоставить второй рассказе с первым. Мэгги рассказывает:

«Я в Сан-Франциско. Не знаю, как я туда попала, то ли я в отпуске, то ли что-то другое. Я там у своих родственников, но я их не знаю. На Западном побережье у меня живет кузина, но это не ее семья. Нет, я не знаю этих людей. Мы стоим на площади, похоже, в центре города. Стоим перед каким-то огромным зданием. Я вижу большие серо-розовые блоки, из которых оно сложено. Блоки гранитные. Крыша остроконечная, вот такая. (Она показывает руками, какой именно формы крыша. Ясно, что она наблюдает образ непосредственно, изнутри сна.) В здание входят люди. Кажется, это муниципалитет или другое место, где решаются, всевозможные вопросы. В таком здании может находиться суд, но гражданский, в котором рассматриваются мелкие дела. Или отдел социального обеспечения. Здание красное, но очень внушительное и строгое. Мы стоим на вымощенной площади. На маленьком мальчике шорты, волосы у него светло-русые. Рядом с ним его отец, у него темно-русые волосы. Я их неплохо знаю, по крайней мере, во сне. Но сейчас ума не приложу, кто они такие. (Мы чувствуем, как они на секунду отвлеклась от образов сновидения.) Нет, я не могу их узнать. У меня два фотоаппарата. Я навожу объектив на мальчика, но мне хочется, чтобы в фокус попало и здание, перед которым он стоит. Да, я хочу поймать в фокус одновременно мальчика и здание. (Она прерывает рассказ.) Это все.

Я спрашиваю слушателей, на какой образ сновидения они обратили внимание.

— У нее два фотоаппарата, — говорит один из них. — Ей приходится думать о двух вещах сразу.

— На этот раз сон мне не показался скучным, даже наоборот, — признается слушательница, которая заскучала при первом рассказе.

— Нельзя, ли подробнее узнать о здании? — поинтересовался кто-то.

— Да, и о родственниках.

— О Сан-Франциско…

Слушатели уловили образы, и теперь они невольно ищут дополнительные сведения о них, чтобы лучше восстановить ткань сновидения. Они ищут на что бы опереться, их интересуют ассоциации. — Что еще? — спрашиваю я.

— Не знаю, как связать это со всем остальным, — поделилась одна слушательница, — но мне на ум пришла игра слов: два ролика пленки и, допустим, две роли. Мэгги в своей семье. Но никак не возьму в толк, что спросить по этому поводу. Не увело бы нас в сторону от самого сна.

Игра слов — неплохая путеводная нить, но сначала существеннее сосредоточиться на реальных образах сновидения. В противном случае ассоциации могут завести нас в дебри различных комплексов, не имеющих прямого отношения ко сну. Попутно я объясняю разницу между методом, свободных ассоциаций Фрейда, свободного перетекания одной ассоциации в другую, и методом активного воображения Юнга, когда мы не отходим от образа, а пытаемся углубиться в него. Оба метода хороши, если пускать их в ход с головой. Ниже я еще остановлюсь на тех. моментах в работе над снами, в которые можно эффективно применить метод свободных ассоциаций, отступить в сторону от образов сновидения.

Мне кажется, такой момент наступил, и я спрашиваю слушателей, какие ассоциации, спонтанные образы рождаются у них при углублении в сновидение. Это не свободные ассоциации, а скорее ассоциативные реакции, потому что они непосредственно привязаны к образам сна.

Итак, нам захотелось побольше узнать о здании, родственниках и Сан-Франциско. «И фотографии», — предлагает кто-то.

— Да вот мне тут кое-что пришло в голову, но не знаю, к чему, — говорит один мужчина. — Когда я снимаю последние кадры на пленке, у меня обычно возникает такое чувство, как бы побыстрее доснять пленку, а потом проявить ее и отпечатать фотографии. Для меня это важно, не знаю, как для Мэгги.

Отличная реакция, на мой взгляд. Интересно, что важнее для сновидицы: снять последние кадры или побыстрее проявить пленку. Она отвечает, что ей хорошо знакомо это чувство, но во сне ей важно снять мальчика, его семью и здание, пока не кончилась, пленка.

Раз уж мы заговорили о фотографии, я задаю вопрос Мэгги, какие образы спонтанно рождаются в ее воображении в связи со словом «фотография».

— У меня в руках фотоаппарат, я снимаю… Вообще-то, я не очень сильна в фотографии, поэтому нравится, что фотоаппараты во сне просты в обращении. Я хочу точно знать, что получается, а с фотоаппаратами я чувствую себя уверенней.

Я, как эхо, тихо, но ясно повторяю ее последние слова: «Уверенней, себя уверенней, уверенней в себе…». Таким образом можно выделять ключевые слова; тогда становятся эмоциональных состояний и настроений. Три человека в голос заявляют о своем желании побольше узнать о Сан-Франциско. В работе имеет большое значение, как вы задаете сновидцу вопрос, так как его ответ нередко зависит от формы вопроса. Как показывает опыт, полезно начинать с самых общих вопросов, постепенно переходя к деталям. Что касается Сан-Франциско, я бы сначала спросил: «Что тебе приходит в голову при упоминании Сан-Франциско?» А уже потом: «В каком районе Сан-Франциско мы находимся во сне?» и «Тебе эта площадь ничего не напоминает?» На первый вопрос Мэгги отвечает: «Я никогда там не была, хотя меня не раз приглашала погостить кузина». Теперь можно отступить в сторону, отдаться ассоциациям, расспросить Мэгги о ее кузине и их отношениях. Кто она? Какие воспоминания их связывают в далеком и недалеком прошлом? И так далее.

— Кузина тут ни при чем. Во сне совсем не ее семья. Я никого из них не узнаю.

— Твоя сновидческая семья, — высказываю я предположение.

На второй вопрос о Сан-Франциско Мэгги отвечает: «Площадь в самом сердце города, в центре».

— Сердце города, — повторяю я, — центр. Самое время углубиться в образ. Я начинаю понемногу сгущать образ, задаю наводящие вопросы, стараясь не потерять возникшую между мной и сновидицей связь.

— Кого из семьи ты видишь?

— Вижу всех, но смутно. Лучше всего — мальчика, а других — как в тумане. У меня такое ощущение, что я их знаю, но никак не могу вспомнить.

В памяти сновидицы запечатлелся именно маленький мальчик. По всей вероятности, в самом сне она ясно видела всех членов семьи, потому что событие во сне нисколько не отличается от события наяву. И все же ее память отсеяла всех других и сохранила самое важное — облик мальчика.

— Опиши мальчика, его лицо

— У него большие невинные глаза и озорная улыбка.

— Как он одет? — Свитер, шорты. На ногах сандалии.

— А как выглядит здание?

— Гранитные стены. Очень солидное и строгое. Одним словом, государственное учреждение.

— Учреждение?

— Там решают разные дела,

— Решают важные дела, — повторяю я.

— Ну, помогают решать проблемы.

— Помогают людям решать их проблемы, — шепчу я едва слышно и поэтому с особым значением. Группа затихла, одни сидят с закрытыми глазами, другие внимательно наблюдают за Мэгги

Мои вопросы направлены на то, чтобы вернуть сновидицу к образу, заставить ее работать с образом изнутри сновидения. А теперь можно сделать тонкий ход:

— Попробуй посмотреть в объектив, выходит? Мэгги кивает головой, ей это удается.

— Поймай в фокус мальчика, затем здание, опять мальчика и опять здание. Повтори это несколько раз, — командую я.

Она согласно кивает головой. В комнате становится тихо, я даже слышу тиканье своих часов.

— Все меняется, — рассказывает сновидица, — малыш ожил, он стал прыгать. Хочет, чтобы мое внимание было на нем, а не на здании.

— Ну а ты что?

— Я хочу поймать в фокус одновременно и его, и здание, — твердо отвечает она.

— А как теперь чувствует себя мальчик?

— По-моему, он счастлив, по крайней мере выглядит беззаботно. Очень непосредственный малыш, к тому же шалунишка.

— А какое впечатление производит здание? — Внушительное и серьезное. Деловое… Здесь вершат правосудие. Красивое здание, но чересчур строгое, даже суровое.

Ну вот и все. Мы свободны в выборе направлений дальнейшей работы. Мы можем расспросить сновидицу о тех светлых и радостных, напоминающих детство моментах ее жизни, которые не хочется омрачать никакой серьезностью. А когда она чувствует, что должна о всех заботиться и быть всем полезной? Необходимо рассмотреть оба настроения — беззаботно-детское и озабоченно-серьезное, а также те эпизоды из жизни сновидицы, когда они сталкиваются друг с другом. Мы сможем убедиться, как непохожи эти два настроения и как в определенные моменты своей жизни Мэгги пытается их совместить, а ее детское настроение не хочет с этим примириться и всячески этому препятствует. Возможно, образы сновидения связаны, с одной стороны, с беззаботным оптимизмом Мэгги, которая никогда не отчаивается, а с другой, — с давящим чувством ответственности. Последнее угнетающе действует на сновидицу, отравляя самые счастливые переживания в ее жизни.

На этом можно поставить точку, поскольку я хотел показать только то, как в сновидениях проявляются общие черты и как выстраивается структура сновидения. Сновидческие структуры более-менее безличны, сон Мэгги мог присниться почти каждому.

Работа же с личными образами требует особой доверительности, которая не установилась в этой группе. Чем более личный образ рассматривается, тем сильней эмоциональный напор образов сновидений. В алхимии используется соответствующее понятие «герметичный сосуд». В групповой работе точно так же важна сплоченность, прочность группы. Чем более глубокий и личный материал, тем сплоченнее должна быть группа, иначе сновидец сразу почувствует, что его материал вынесен на суд безучастных сторонних наблюдателей, ему станет не по себе, его охватит смущение, а то и жгучий стыд. В группе, сплоченной истинным доверием, работать со снами гораздо глубже и интересней, чем в непрочной, словно крепость из песка.

Следующее занятие я целиком посвятил альбедо я алхимии, потому что некоторые образы из сна Мэгги навевают атмосферу именно этого мира. Алхимики часто упоминали образ соли, которая рождается из горьких слез и пота. Особенно обильно соль можно черпать из глубин разочарования и ностальгии. Алхимики применяли соль как закрепитель процессов, были убеждены, что соль связывает влагу и без нее моря и океаны просто-напросто испарились бы. Фотография — это консервация зрительных образов, своего рода «засолка», не дающая им бесследно улетучиться. В камере обскура, темной камере, память удерживает тонкий слой серебра, светочувствительной эмульсии. На ум сразу ходят образы отраженного лунного света в темноте ночи и серебряного зеркала. Ведь во сне Мэгги фигурировало два фотоаппарата, а двойственность и неопределенность восприятия характерна для альбедо и Меркурия.

Еще через неделю мы разбираем Джорджа. Джордж сразу сказал, что хочет обсудить свой сон, и добавил, что сон не выходит у него из головы, все время вертится в памяти и он ничего с этим не может поделать.

С Джорджем что-то происходит, обычно спокойный, сегодня он возбужден, голос выдает напряжение, словно что-то и просится из души, требует выражения и воплощения. Он говорит, что хочет поработать со сном, но ни в его голосе, ни в его позе этого желания не чувствуется.

Джордж работает в Массачусетском технологическом институте, типичный ученый: бородка, губы, его глаза явно знакомы с микроскопом, руки — с клавиатурой персонального компьютера. Но сейчас его глаза горят, и он очень напряжен.

Я прошу его почувствовать свой сон «изнутри» — в этом нет необходимости, так он уже в нём. Его голос дрожит. Не знаю, объясняется ли это содержанием сна или группой.

Но я прошу почувствовать, что происходит у вас внутри. Одна женщина отвечает: «Голова гудит, коленки трясутся, ступни саднят, будто я очень долго стояла. Но в то же мне хочется подпрыгнуть, как будто подо мной трамплин». Прослушав сон, она пожаловалась, что у нее болят мочки ушей, ей также показалось, будто что-то неладно с ее спиной. Мне трудно объяснить причину этим симптомам. Конечно, я могу их как-нибудь объяснить, но суть дела не в этом. Главное, что глубокое самонаблюдение пробуждает иррациональные способности нашего сознания.

Итак, Джордж начинает рассказ:

«Я вижу чашу из нержавеющей стали, наполненную водой. В ней сидит кролик, я пытаюсь рассмотреть его получше, но он ныряет в воду. Я начинаю беспокоиться, жив ли он. Но, заглянув в чашу, понимаю, что вода — это его нормальная среда обитания».

Я обвожу всех взглядом и замечаю, что сон рассмешил Фрэнсиса, он еле сдерживается. Все молчат, и я смотрю на Фрэнсиса, который уже просто покатывается со смеху. Наконец, он объясняет, что вспомнил фокус с кроликом и представил, как иллюзионист извлекает из цилиндра мокрого кролика. Фрэнсис, профессиональный актер, изображает изумление и озадаченность на лице иллюзиониста, который держит за уши кролика, а с того льет ручьем вода. Мы дружно рассмеялись, напряжение как рукой сняло. Другие слушатели признались, что им пришло в голову что-то в этом духе.

Джордж смеется вместе с нами, но затем делает замечание, что как ни странно кролик-то был сухим. И вытащи он его из воды, с него не упало ни капли. Даже мех на голове кролика показался Джорджу довольно пушистым, кстати, и под водой. Я делаю вывод, что мы столкнулись не с обычным, а с настоящим сновидческим кроликом. «Да — соглашается Джордж, — потому-то он меня так и поразил. Представьте себе, кролик, который живет в воде и притом не мокнет. Совсем как земноводный»

Тогда я кратко разъясняю ошибочность натуралистических представлений, что мир сновидений и физический мир нашего бодрствующего сознания сходны или должны быть таковыми. Например, раз по этим представлениям кролик обитает на суше, значит, в подводном кролике мы усматриваем что-то неестественное, рыбье-лягушачье. Или если во сне мимо нас ковыляет собака с гноящимися ранами на лапах, нам кажется, что это не к добру, собаку надо лечить. Сновидческий образ, между тем, означает, что хромоте приходит конец, она вот-вот исчезнет. Если нам снится летящая птица без крыльев, отсюда не следует, что ей кто-то подрезал крылья. Может, она всегда летает без крыльев, вот такая оригинальная птичка. Иными словами, образ сновидения нельзя укладывать в прокрустово ложе наших натуралистических воззрений. В нефизическом мире сновидений встречаются разные диковинные звери, которые живут своей диковинной жизнью. И пусть не удивляется Джордж, что его кролик прекрасно себя чувствует под водой и не мокнет, — это подводный кролик

Делая свое отступление, я замечаю в голосе панические нотки: ума не приложу, как подступиться ко сну Джорджа. Вообще- то я никогда не знаю, с чего начать, в голову не приходит ни одной спасительной мысли. Меня охватывает бессилие, полное бессилие перед непроницаемостью сновидения. Мое рациональное сознание начинает понимать свою ограниченность и отступает, приходит черед моих интуитивных, более глубоких способностей. Как я уже не раз отмечал, беспомощность в начале работы над сном вполне естественна, это чувство знакомо многим моим коллегам. Оно неотделимо от работы над сновидениями. Но на этот раз явный перебор, в довершение всего мною овладевает паника, меня вот-вот вышвырнет из этого сна, словно катапультой. «Я зашел в тупик с этим сном, — признаюсь я вслух, — никак к нему не подступиться, прямо какая-то сталь-нержавейка».

В последней фразе я позаимствовал слово из сна Джорджа. Я хотел выразить внутреннее сопротивление, которое вызывает во мне сон, и включить свое метафорическое мышление. Способность угадывать переносные значения за конкретными образами сновидения составляет неотъемлемую часть работы над снами.

Дженни спрашивает Джорджа, может ли он прикоснуться к чаше, и при этом делает жест рукой, как бы отстраняя что-то. Я прошу ее повторить движение, и действительно, она словно отталкивает от себя какой-то предмет. Я советую ей обращать внимание на подобные жесты, потому что они отражают внутреннее сопротивление нашего сознания. Ясно, что другие слушатели тоже почувствовали какое-то сопротивление, а Дженни выразила его безотчетным жестом. Я снова повторяю, что испытываю чувство бессилия перед сном и понятия не имею, с чего начать. Конечно, не стоит воспринимать это чувство буквально, иначе вы в одночасье оставите ваши занятия со сновидениями. Чувство безнадежности навевается сном, его внутренней атмосферой.

«Что будет, если ты вытащишь кролика из воды?» — спрашивает кто-то.

«Думаю, что образ изменится, — после некоторого раздумья отвечает сновидец, — кролик превратится в морскую анемону». Послышалось шарканье стульев, группа насторожилась. И понятно, гораздо проще сосредоточиться на фантазии, которая уведет нас от самого сновидения, чем на образах сна. Трое слушателей выражают желание узнать, что такое морская анемона, и Джордж уже готов пуститься в объяснения. Но я прерываю его замечанием, что все мы, разумеется, рады уйти от неудобного кролика в стальной чаше, но мне кажется более важным сначала, наоборот, приблизиться к нему, а уже потом идти по пути образных ассоциаций. Стремление перейти к постороннему (пусть и смежному) образу подтверждает сильное сопротивление, которое вызывает сон.

Мы решаем, как лучше проникнуть в образ, с чего начать работу: с кролика, чаши или воды? Или искать ассоциации, дать расширение образа? Разгорается бурный спор между сторонниками чаши и приверженцами кролика. Я в нем не участвую и отмечаю про себя, что атмосфера становится очень рассудочной. И все же я не вмешиваюсь, чтобы не мешать оживленной дискуссии.

«Постойте, — говорит Джордж. — Чаша пустеет, вода постепенно уходит, и кролик начинает беспокоиться». Я воспринимаю его слова знак, что пора кончать с сухой, рассудочной атмосферой. Но как? Тут Джордж вытягивает вперед руку.

«Чего ты хочешь?» — спрашиваю его я.

Он в изумлении смотрит на свою руку, он даже не заметил своего жеста.

«Погладить, Хочу погладить кролика, — объясняет сновидец. — Ему страшно». Теперь я знаю, что предпринять. Нам надо медленно, но верно, но верно подбираться к кролику, Джордж должен коснуться его рукой. Ну что ж, за дело.

Одна слушательница делает запоздалое замечание, оказывается, сон напомнил ей «Алису в стране чудес», в нем есть что-то сказочное. Я начинаю обострять восприятие, чтобы мы вернулись к образу, не спровоцировав внутреннего сопротивления.

— Сначала давайте осмотримся. Где находится чаша, в комнате или под открытым небом?

— В комнате, — твердо отвечает Джордж. Значит, он возвращается в сновидение и начинает непосредственно наблюдать за чашей и кроликом.

— Ты не видишь землю? Или там пол?

— Я вижу на чаше солнечный луч. Пол мне видно не очень хорошо, вроде бы деревянный…

— Ты это видишь? Или ты так думаешь? — настаиваю я.

— Мне так кажется.

— Не надо гадать! — Догадки только затуманивают образ, а нам необходимо добиться четкой картины.

— Где ты стоишь? Или ты лежишь, а может быть, сидишь?

— Я стою в метре от чаши, смотрю на нее сверху.

— Опиши ее.

— Около метра в диаметре, полметра глубиной. Вода доходит почти до краев. Дно плоское, стенки изгибаются. Немного напоминает таз. По краю чаши ободок. Она серебристо-металлического цвета. Я сказал, что это нержавеющая сталь, но теперь не уверен. Может, и серебро. Серебристый металл с голубоватым оттенком, но не отполированный. Поверхность не гладкая, зернистая, но отражает свет.

Какая точность наблюдений, вот что значит ученый.

— Что еще, какой она тебе кажется?

— Немного холодноватой, — говорит он после небольшой паузы.

Я вижу, как Дженни наклоняется вперед: «Мне кажется, ее можно немного погреть в руках». И сводит руки, показывает, что берет чашу в руки. Хотя глаза Джорджа закрыты, он улыбается ответ, он с этим согласен.

— Чаша напоминает отражение луны в озере, — добавляет Джордж. В том озере в Южной Америке, на котором он провел свой отпуск, посвятив его подводной охоте.

Сейчас можно уйти в сторону, отдаться свободным ассоциациям, спрашивать. Мы сможем проникнуть в самые сокровенные воспоминания и образы того отпуска и от них через цепь более далеких ассоциаций — в переживания сновидца, испытанные им в разное время. Но затем придется снова возвращаться к образам сна, пока мы совсем не заплутали в далеких сферах.

— Давайте вернемся к чаше, — предлагаю я. Джордж соглашается и продолжает:

— Во-первых, в ней что-то… Ну, она как- то связана с медициной, с больницей…

— Больница, больные, болезни, боль, — думаю я про себя.

— Чаша, полная боли. Чаша терпения

— Но она может легко изменить форму, например превратиться в серебряный потир. — Упоминание священного серебра потира вызывает обостренное внимание слушателей. Религиозный образ! Все чувствуют его красоту. Потир означает евхаристическую чашу, связь с таинством. Ну это уж слишком, так можно, впасть в экстаз.

— Действительно ли она превращается в потир или это твое предположение?

— Мне кажется, что она превратится в потир, если я до нее дотронусь

— Тогда давай, — говорю я небрежно, чтобы не вызывать сопротивления образа.

— Ну что, она меняется?

— Немного. Но не так, как я думал. Теперь он на месте, он держит чашу в руках, как и Дженни.

— Ты держишь чашу в руках? — спрашиваю я, чтобы закрепить образ.

Он кивает головой, внимательно наблюдая за собой с чашей в руках.

— Ну и как она?

— Тяжелая и живая, — быстро отвечает сновидец.

— Живая? Откуда исходит это качество? От чаши, воды или кролика? Или от образа в целом?

— Нет, — твердо говорит Джордж. — Живая, потому, что я держу ее в руках.

Теперь связь между сновидцем и образом укрепилась, можно сделать шаг в сторону

— Что это за чувство? — следует мой вопрос. — Хотя можешь и не говорить, — добавляю я. — Ты что-то вспомнил? Он кивает, как в трансе, и продолжает:

— Образ сильно меняется

— Эмоциональное переживание? Он энергично трясет головой. Я объясняю слушателям, что хорошо бы разобраться с этим воспоминанием и всеми вытекающими ассоциациями, но во время лечебного сеанса.

Я прошу Джорджа сосредоточиться на эмоциональной атмосфере воспоминания, которое остается неизвестным для нас. Даю ему на это минуту, затем спрашиваю:

— Как теперь выглядит чаша?

— Вода стала светлее, переливается как живая. Мне очень нравится.

— Потрогай ее. Теплая?

— Почти как моя рука. Температура тела. — В его голосе звучит вопрос, словно он ждет от меня объяснения.

— Какая вода? Морская или водопроводная?

— Очень упругая, у нее сильное поверхностное натяжение, — с удивлением замечает он. Искреннее удивление сновидца выдает, что его субъективное представление совсем не совпадает с объективной реальностью образа, в который он входит. Образ отвоевывает все большую независимость.

— Я могу опустить в воду руку, но…

— Подожди, — останавливаю его я. — Можешь подробнее описать, как рука входит в воду? Джордж слушается меня:

— Это нелегко, но я попробую. Поверхность воды словно заряжена электричеством. Чтобы всунуть руку в воду, я как бы должен одновременно давить на собственное сердце.

Внутреннее сопротивление отразилось в образе высокого поверхностного натяжения воды, которое трудно преодолеть.

— Что происходит, когда ты так давишь на свое сердце?

— Появляется теплота. Вода теплеет.

— Ты можешь на мгновение сосредоточиться на сердце?

— У него уходит на это несколько секунд. «Мое сердце переполняет, страстное желание», — говорит Джордж. Говорит буднично, без аффектации и прибавляет.: «Страстное желание опустить руку в воду».

— Тебе знакомо это страстное желание? — спрашиваю я осторожно

— Да. — В его памяти возникает какой-то образ.

— А ты можешь снова ощутить эмоциональную атмосферу этого образа? Его плечи напрягаются, он говорит: «Сейчас я испытываю почти боль. Все… весь образ потяжелел». Образ стал значительно тяжелее, потяжелел, я осматриваюсь, комната словно наэлектризовалась от напряжения.

— Твоя рука по-прежнему в воде?

— Да… или нет. Я держал руку в воде, пока ты мне об этом не напомнил. И тогда она как бы сама собой вышла из воды.

Я слышу вздох облегчения и смех. Напряжение в комнате спало.

— Как только ты подумал об этом, ты вынул руку из воды, — размышляю я вслух. — Точно также чаша опустела, когда мы о ней рассудочно толковали. Но я хочу спросить другое — это вопрос всем — кто-нибудь почувствовал потерю глубины образа, когда Джордж вынул руку из воды? — Две трети слушателей сразу соглашаются, остальные тоже не отрицают, что у них есть такое ощущение.

— Работа снами, — говорю я, — напоминает погружение на глубину. На глубинах вы чувствуете давление. Так же и в работе снами вы можете определить глубину по изменению. давления.

Вода стала значительно холоднее после того, как я вытащил из нее руку, — сообщает Джордж. Я не хочу копаться сейчас в причинах этого охлаждения и просто повторяю: «Холоднее, чем раньше. Но ты об этом уже не думаешь, и тебе тепло, ты внутри образа».

Сейчас возможны различные отступления (например, «Тебе вспоминаются такие моменты охлаждения?»), но я хочу добраться до кролика. Он все больше меня притягивает, манит к себе. Нужно воспользоваться этим притяжением образа, я раздумываю, как.

— Как ты думаешь, можем ли мы опять вернуться к образу? — осторожно спрашиваю я Джорджа, он кивает в ответ. Мы начинаем все заново, сосредотачиваемся на чаше, но я сразу понимаю, как много мы потеряли. Мое внимание легко отвлекается, я потерял связь с образом. Поэтому я решаю повторить все сначала. Медленное повторение направлено на то, чтобы выйти на прежнюю глубину.

— А как сейчас выглядит чаша?

— Она побелела. Немного напоминает фарфоровую. Да, теперь это фарфоровая чаша на пьедестале.

— Итак, — размышляю я вслух, — чаша вознесена на пьедестал, возвышена.

Вводя игру слов, я выделяю метафорическое качество образа, своего рода толкование. Более подробное толкование становится излишним. Возвышение чаши, ее преображение вытекает из таких слов, «вознесена, возвышена».

— Где ты стоишь?

— Перед чашей. Она на уровне груди.

— На уровне сердца? Он кивает головой.

Я отмечаю в уме, что чаша прошла стадию альбедо, отбеливания. Она уже сияет, как белоснежный фарфор. Осмысление оказало свое влияние на этот образ.

— Чаша пуста? — Нет, в ней по-прежнему сидит кролик, он двигается вводе.

— Как он выглядит? — Серовато-бурый с белым. У него длинные уши, носик подергивается, подвижный. Он скачет там, под водой. Такие мелкие прыжочки, по-кроличьи.

— А какая вода?

— После твоих слов она слегка потемнела, затем посветлела… Похожа на водопроводную, но с голубоватым оттенком. Мы опять вышли на прежнюю глубину, хотя то и дело выталкивается на поверхность. Я замечаю уличный шум, чего не было прежде. До глубины я даже не замечал сирен полицейских и скорой помощи. Достигнутое состояние неустойчиво, я хочу закрепить его, приблизившись к кролику

— Подойди ближе к кролику.

— Уже подошел

— И что происходит?

— Все по-иному. Теперь я вижу поверхность воды целиком. Но теперь я больше ощущаю это мозгом.

Произошло то, чего я боялся. Мы натолкнулись на сопротивление образа, которое может легко выбросить нас на поверхность.

— Пожалуй, — подтверждаю я. — Я это тоже почувствовал. А что происходит в твоем сердце?

Джордж некоторое время молчит, затем произносит:

— То же страстное желание, но смутное.

— Углубись в него, дай ему вырасти. Он не отвечает, но его пальцы делают бессознательное хватательное движение.

— Твои руки тянутся к чаше?

— Я просто хочу дотронуться до воды. Но я чувствую сильное сопротивление.

Сновидец почувствовал сопротивление. Значит, он больше не считает его своим, или по крайней мере не в такой степени, как раньше. Если вы отождествляете себя с чем-нибудь, то вас как бы обволакивает всепроникающая атмосфера, она всюду и вы ее просто не замечаете. Мы достигли прежней глубины.

— В чем проявляется сопротивление?

— Становится тяжело на сердце.

Я набираюсь решимости и задаю вопрос:

— Что происходит с кроликом, когда ты опускаешь руку в воду?

— Он пугается. Он вдруг увеличивается, потом уменьшается до нормальных размеров.

Любопытно, замечаю я про себя, что кролик увеличивается в размерах, когда напуган. По-моему, это связано с сердцем.

— А что твое сердце?

— Оно сильно бьется.

Я испытываю тревогу как бы в предчувствии чего-то и интересуюсь:

— Тебе не страшно?

— Еще как!

— Твоя рука рядом с кроликом?

— Да, я уже прикоснулся к нему.

— Что ты чувствуешь?

— Сердце бешено колотится. Мне страшно. Вот-вот что-то должно произойти.

— А что делает кролик?

— Он поджал уши. Будто разрешает себя погладить.

— И ты его гладишь?

— Нет, далеко, неудобно, надо тянуться.

— Он вне твоей досягаемости?

— Да. Руку словно приходится подталкивать. Что-то важное рождается в эту минуту, думаю я, и на сердце начинает давить.

— Ты помогаешь руке сердцем?

— Да. Именно так. Мне приходится опять давить себе на сердце, приложить все силы. Лишь тогда я могу дотянуться до кролика самыми кончиками пальцев.

— Что ты чувствуешь?

— Мягкий и пушистый мех.

— А что кролик?

— Уже не боится.

— А как твое сердце?

— Спокойнее. Мне легче. Кролик теперь как ручной. Я ощущаю каждый бугорок на его голове. Треплю его за уши. Совсем ручной, как щенок. Он задумчиво прибавляет:

— Как будто я знал его когда-то, вот так ласкал…

— Когда?

— Кажется, в раннем детстве, совсем маленьким. В других обстоятельствах следовало поближе познакомиться с образами раннего детства. Они тесно связаны с кроликом. Сердце как у ребенка.

Мы даем Джорджу некоторое время на общение с образами из раннего детства.

— Что ты чувствуешь, вспоминая?

— Мне и радостно, и страшно.

— Ну и вспоминай сколько хочешь. Я осматриваюсь, будильник вот-вот прозвонит и оповестит о конце занятия. Все сидят с закрытыми глазами, каждый наедине со своими детскими воспоминаниями о домашних любимцах.

Все. Занятие подходит к концу, я чувствую усталость. Еще несколько минут, и все очнутся.

— Теперь давайте потихоньку оставим кролика, — говорю я почти шепотом

— Что ты чувствуешь при. этом? — я обращаюсь к сновидцу

— Когда я перестал его гладить, я почувствовал, что теряю часть самого себя, ту часть, которая живет глубоко во мне.

— Как выглядит теперь вода?

— Как зеркало.

— Вот и смотрись в него

В процессе альбедо родилась способность рефлексии, связанная тесно с волшебным миром детства. Мы обрели сердце ребенка.

— Теперь пора возвращаться в комнату, — говорю я с сожалением. Мертвая тишина. Все. Всем спасибо, — завершаю я занятие, убирая будильник в дипломат.

— Это просто чудо, — благодарит Джордж и смотрит, на нас так, как будто вернулся из другого мира.

Я подхожу к нему и пожимаю его руку. Мы тепло прощаемся.

Работая со сном Джорджа, мы убедились, что соприкасаться с образом значит путешествовать в пространстве, удаляясь и приближаясь к нему. Эмоции и отчуждение, разделяющее пространство, физическая удаленность предметов: счет можно вести на метры или сантиметры. Чтобы прикоснуться к образу, нужно преодолеть это расстояние. Приведу пример.

— Из сумки выскочил мышонок. Он прыгает на пол и бежит по комнате. Невесть откуда выскакивает кошка и устремляется за мышонком. В углу она ловит его и съедает. Я чувствую облегчение, — рассказывает свой сон Марианна, хрупкая застенчивая женщина, у которой за плечами не один год работы в Азии в Корпусе мира. В США она вернулась недавно. Марианна предваряет свой рассказ кратким извинением, суть которого в том, что ее сон — всего лишь маленький пустячок, который вряд ли может дать повод для интересного обсуждения. Она совершенно искренне считает, что ее сон пустяковый.

Все слушатели поражены тем, что Марианна рассказала свой сон с полным равнодушием. Я спрашиваю сновидицу, не испугалась ли она, когда мышонок выскочил из сумки: хочу проверить, не в этом ли кроется причина того, что она испытала облегчение после гибели мышонка. Марианна отвечает, что мышонок показался ей симпатичным и очень смышленым, она бы его с удовольствием приласкала, но он убежал. Ясно, что сознание необычно реагирует на смерть столь симпатичного существа. Как признается Марианна, ее нисколько не опечалила эта трагедия, наоборот, она даже испытала облегчение. Сама по себе такая реакция не означает, что тут что-то неладно, но равнодушие сновидицы заслуживает более пристального внимания

Наша работа над сном начинается с образов, которые, как я интуитивно чувствую, оказывают небольшое сопротивление, — образов сумки и мышонка. Я стараюсь воздержаться от банальных толкований сексуального характера. Марианна сама отметила, что в образах есть нечто «фрейдистское»: фаллический мышонок в вагинальной сумке, захихикали слушатели. Ничто так красноречиво не свидетельствует о присутствии в образах сексуального мотива, как школьные смешки и хихиканье.

Тем не менее, меня больше интересует печальная участь очень симпатичного и смышленого серенького мышонка. Именно в этом направлении я угадываю наибольшее подавление эмоций, сгущение жизненной силы. Чтобы обострить восприятие образа, я прошу Марианну описать обстановку, в которой происходит действие сна.

Она отвечает: «Я в углу комнаты, немного похожей на эту (т. е. ту, в которой проходит наше занятие)». Более детальное описание комнаты показывает, что все-таки не очень похожей. Пойдем дальше. Место, где кошка поймала и съела мышку, погружено в полутьму. Я прошу сновидицу сосредоточить внимание на этом темном уголке, где вершится черное дело, но и не забывать о том месте, в котором она стоит. Марианна, как и во сне, чувствует облегчение, хотя о сильных эмоциях тут и речи не было: «Я просто вижу, как кошка ест мышонка, и это меня нисколько не трогает».

Сейчас Марианна стоит метрах в четырех от места трагедии. Я предлагаю ей сделать шаг вперед, она начинает едва заметно нервничать, даже слегка пугается. Следующий шаг дается сновидице с видимым трудом, ее охватывает страх. Я обдумываю, стоит ли решиться еще на один шаг. Чем ближе мы к месту трагедии, тем сильнее эмоциональное напряжение сновидицы. Психика Марианны кажется мне все же достаточно устойчивой, и я приказываю ей сделать еще один шаг. Теперь она совсем близко от кошки, поедающей мышонка. И вдруг сновидица разрыдалась. Мы молчим. Надеюсь, что я не перегнул палку — однако такая острая реакция стада для меня полной неожиданностью.

Марианна постепенно успокаивается. Всхлипывая, она рассказывает, как когда-то чуть не погибла, находилась в коматозном состоянии между жизнью и смертью. С тех пор она подавляла все эмоции и мысли, связанные с этим несчастным случаем, но сегодня давние переживания вновь вернулись к ней с прежней силой. Она добавляет, что даже на терапевтических сеансах (Марианна занимается с психоаналитиком) она не заходила так далеко. Сновидица просит прекратить работу с ее сном. Она права. Пусть нарыв сначала созреет, только тогда можно прибегнуть к хирургическому, вмешательству.

На следующем занятии мы разбираем сон Марии. В отличие от Марианны Мария, рассказывая свой сон, волнуется. Он приснился ей два дня назад и так измучил, что она насилу дождалась нашего занятия. Мария имеет степень по богословию и хочет принять священнический сан. Вот ее сновидение:

«Я иду по длинному темному коридору, очень напоминающему бесконечный туннель. Темно, хоть глаза выколи. Впереди я вижу свет, пробивающийся из трещины в громадной двери. Я подхожу к двери, она распахивается, и меня заливает яркий слепящий свет. Такой сильный, что я просыпаюсь».

Потом мы вновь возвращаемся в это сновидение, и Мария повторяет свой путь по бесконечному, погруженному в кромешный мрак коридору. На сей раз он напоминает ей очень тяжелый период ее жизни, который она недавно пережила. Она рада, что снова идет к свету. Вот и дверь близко. Сквозь трещину просачивается свет, и вокруг Марии уже не так темно, но все равно она не может ничего разобрать. Ее лишь поражает, что дверь сделана из крепкого дерева и не имеет никаких украшений. Когда она оказывается рядом с дверью, та резко распахивается. «Ужасно яркий, затопляющий все свет. За дверью только свет и больше ничего. Похоже на жизнь после смерти. Это меня пугает и завораживает».

Теперь я предлагаю Марии идти к свету медленно. Когда до двери остается не более метра, она говорит: «Я знаю совершенно точно, что если сейчас вытяну руку, то она исчезнет. В этом слепящем свете исчезает все».

Сновидица тяжело дышит. По моему настоянию она делает еще несколько шагов, вот она уже на пороге, и тут ее охватывает паника. Она задыхается и вот-вот упадет в обморок. Я прошу ее дышать реже и глубже, и сам непроизвольно делаю глубокий вдох. Мария немного успокаивается. Тогда я спрашиваю ее, каким ей кажется этот яркий свет.

— Если я сделаю еще один шаг, то растворюсь в нем и не смогу вернуться назад. Он очень теплый, но не горячий.

Я спрашиваю ее, чувствует ли она тепло в своем теле.

— Странно. Спереди тепло, сзади холодно. Темнота холодная. Вообще-то здорово, что я стою в ярком свете. — Я спрашиваю у Марии, не чувствует ли она то место в своем теле, где теплый свет встречается с холодной тьмой

— Посреди моего тела, во всю длину как бы проходит граница. Чем дольше я на ней сосредотачиваюсь, тем явственнее она превращается в спиралевидную линию красного цвета. Теперь оживает. Это словно пульсирующая артерия между светом и тьмой. Ею все сильней овладевает паника, она задыхается от ужаса. «Красная артерия во мне начинает свертываться в спираль. Мне очень страшно, я больше не могу»

Я приказываю ей медленно отходить назад, из света в тьму. «Медленно иди назад», — командую я. Мария делает несколько шагов, ужас понемногу покидает ее. Она плачет, мы молчим.

Успокоившись, сновидица продолжает свой рассказ: — Последним я увидела большой котел с кипящей жидкостью. Но мне очень хотелось назад, было так жутко. Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса.

Алхимики говорили, что человеческая душа обретается между светом бесконечного и предвечного духа и тьмой земной природы. Они называли душу anima media natura, душа соединяет две природы, закрученная спираль протянулась между вечной жизнью духа и тленным существованием плоти. Алхимики исповедовали христианство, Спасителя., распятого на кресте, в котором сведены вертикаль горнего мира и горизонталь дольнего. В средние века довольно часто встречался образ души, скорчившейся от боли между этими двумя мирами. На образе бурлящего источника жизни, души, истерзанной и страдающей, и завершается сегодня наша работа со сном Марии.

Я вышел на улицу. Река Чарльз тихо несет свои воды, петляя между Бостоном и Кембриджем.

В словаре литературного голландского языка слово амплификация определяется как «1. букв. расширение, перен. развитие мысли, утверждения или образа. 2. Преувеличение».

Как технический термин «амплификация» означает специальную процедуру усиления звука в эхо-камере с помощью эффекта резонанса.

Применительно к работе над снами эхо-камерой служат образы коллективного бессознательного, т. е. все хранящиеся в памяти человечества образы. Они черпаются из самых разнообразных источников: священных текстов и телерекламы, произведений Достоевского и порнографического чтива. Все, что было рождено человеческим воображением, может служить подспорьем для того, чтобы расцветить образ сновидения или углубить некоторые его стороны. Таким образом, амплификация, т. е. расширение или развитие образа, не имеет прямого отношения к раскрытию смысла и значения образа.

Расширяя образ, мы задаемся вопросом: «Что он нам напоминает?» А это вопрос из области физиогномики образа, ведь у каждого образа есть свое собственное лицо, которое нам необходимо внимательно изучить. Согласно Аристотелю, в основе искусства толкования сновидений лежит умение находить сходство. Развивая образ — а под развитием образа мы понимаем действие, operatio, если воспользоваться алхимическим термином, — вы заставляете его резонировать со сходными образами, имеющимися в коллективном бессознательном.

Когда мы работали со сном Джорджа, одна слушательница сделала замечание, относящееся именно к расширению образа. Как вы помните, сон напомнил ей сказку «Алиса в стране чудес». По всей вероятности, она смутно почувствовала, что сон Джорджа станет для нее более понятным, если сопоставить его со сказкой Льюиса Кэррола.

Давайте возьмем эту сказку в качестве материала для расширения образа подводного кролика. В первую очередь наше внимание привлекают образы кролика и воды. Оставим в стороне все другие образы и сюжетные линии приключений Алисы в стране чудес, иначе мы просто утонем в обилии материала.

Алиса попадает в страну чудес при помощи белого кролика: из его норки она сваливается прямо в этот сказочный мир. Там Алиса находит флакончик с жидкостью, выпив который, становится ростом всего в десять дюймов. Потом вырастает до гигантских размеров, оказывается, жидкость-то волшебная. Когда Алиса плачет, ее слезы разливаются в целое море. Девочка опять становится маленькой-премаленькой и плавает в море собственных слез, в нем она встречает других обитателей чудесной страны. На вопрос, кто она такая, Алиса отвечает: «Я знаю, кем я была утром, но с тех пор меня несколько раз превращали в кого-то другого». В чудесном мире она перестает быть собой. При этом она жалуется на забывчивость (в мире сновидений образы тоже мгновенно улетучиваются из памяти)

— Мы все здесь со сдвигом, — признается в сказке Чеширский кот.

На протяжении всей сказки время не меняется, это файв-о-клок, час традиционного английского чаепития, и ему нет конца.

С помощью кролика и собственных слез Алиса попадает в мир превращений, безумия, беспамятства и бесконечных повторений.

Последний раз она встречает своего невольного проводника — белого кролика в зале суда, где он служит глашатаем короля. (Меркурия называют психопомпом, проводником душ, умерших в царство теней, а также посланцем богов, глашатаем их воли. Его греческое имя Гермес.)

В суде королева приказывает отрубить всем головы, и Алиса от злости и досады просыпается и возвращается в свой обычный мир. В конце концов оказывается, что белый кролик имеет самое непосредственное отношение к кровожадной королеве.

Если мы спроецируем сказочный мир Алисы на сон Джорджа, то перед нами возникнут следующие образы: В сердце ребенка, в раннем детстве, живет кролик, который указывает путь в глубины, где происходят постоянные превращения, в глубины, которые нужно познать. Обыденное сознание погружается в подводное царство собственных слез, от которых можно потерять голову (кровожадная владычица страны чудес отрубает головы всем своим гостям). Кролик сталкивает героиню сказки в пучину мира забвения. В алхимии эта роль приписывается Меркурию, сопровождающему души умерших в преисподнюю. В алхимическом тексте 1550 года «Rosarium philosophorum», кратко изложенном К.Г. Юнгом в его книге «Психология перенесения», имеется гравюра с изображением круглой чаши, наполненной жидкостью. Надпись под гравюрой гласит: «Источник Меркурия»

В чаше перемешаны сущности всех планет. Алхимия рассматривала планеты как качественно различные божественные силы, различные начала духовного творчества, воображения. В чаше, наполненной космической влагой, царит хаос, бесформенное смешение всех жизненных сил. Эта смесь заряжена небывалой творческой мощью, ее называют водой жизни. Чаша же и есть герметичный сосуд, в котором происходят изменения форм, трансформация.

Сегодня воду жизни еще называют либидо, подразумевая сексуальное влечение и жажду жизни. Кролик, кстати, нередко изображается как исключительно плодовитое и сексуально неутомимое существо. Если спроецировать эти образы на сновидение Джорджа, то, как на экране, вспыхнут следующие образы: В круглой наполненной влагой чаше перемешаны все источники жизненной силы, зачатки жизненного развития. Это состояние бурлящего хаоса таит в себе небывалую мощь и приводит все в движение, оно генерирует все жизненные страсти и сексуальные желания, которые с раннего детства клокочут в сердце человека.

По французскому народному поверью, кроличье мясо плохо действует на память. Кролик приносит с собой забвение, как явствует из приключений Алисы в стране чудес.

Во многих сказках кролик и его альтер эго заяц изображаются ловкими мошенниками, заставляющими сделать новый шаг вперед, ненадежными и коварными помощниками в деле развития культуры. Та же роль приписывается Меркурию.

Но кто же он, Меркурий, в чьем сосуде происходит бесконечное кипение страстей и желаний?

Каких только видений не таит в своем источнике Меркурий: от бесовских ночных кошмаров до божественных райских кущ. Сам Меркурий слывет очень коварным и вероломным существом, который всех готов водить за нос. Он правит промежуточным миром и переходными состояниями, покровительствует во-. рам и проходимцам, всем путешествующим и всему, что находится в пути. Одним словом, это двуличное божество, всегда готовое на грязные и нечистоплотные проделки. Но для алхимиков он стал палочкой-выручалочкой — от этого темного, коварного, изворотливого и опасного существа они должны были получить эликсир, ядовитое зелье, приносящее исцеление. Они назвали его pharmacon, «целительный яд»

Работа над сновидениями заключается в работе над воображением. Еще не в столь отдаленные времена воображение было отдано на откуп художникам и безумцам. Однако, пренебрегая воображением, мы забывали, что оно постоянно меняет и подменяет жизненный опыт и определяет наше восприятие, на какую бы объективность мы ни претендовали. В сновидениях творческие возможности воображения проявляются с особой силой: в них оно может создавать совершенно реальный мир, который ничем не отличается от физического.

Фрейд открыл нам глаза на то, что неврозы — это болезни нашего воображения, что причиной невроза может быть не только травма (травма — тяжелое потрясение, не проходящее бесследно для души и тела), но и наше инцестуозное воображение (Эдипов комплекс). В нашем воображении мы можем переживать события, ничем не отличающиеся от реальных событий нашей жизни. Это особенно верно для раннего детства, где невозможно отделить воображаемое от действительного.

Алхимики всеми силами старались не допустить, чтобы Меркурий, владыка воображения, свободно действовал в этом мире в своей демонической ипостаси, которую они сравнивали с буревестником, т. е. вестником беды, и дерзким искусителем, вселяющим в людей ярость. Они называли эту ипостась «неистовым Меркурием», которого нужно укротить. Он может принимать обличья дракона или разъяренного льва и являет собой грубую разрушительную силу, которая может овладеть человеческим воображением и принести непоправимый вред. Он вдохновлял кровожадное исступление берсеркеров — неистовство германцев, их безудержное упоение битвой, которое было известно еще до Тацита (55-120 гг.). В 1942 году, когда эта безумная страсть к разрушению овладела миллионами людей, Юнг прочел свою лекцию об Эраносе «Дух Меркурия». В ней он размышлял о двойственной природе воображения, которое, с одной стороны, может вести нас к любви и творению неизреченной и целящей красоты, а с другой, пробуждает в нас бешеное неистовство, жажду крови.

Я всегда недоумевал, почему именно в разгар второй мировой войны, в 1942 году, Эранос отождествился с Гермесом/Меркурием. Теперь я понимаю, какое громадное политическое значение имеет признание того, что архаичные формы воображения могут овладевать сознанием миллионов людей в форме массовых психозов. Такое признание позволяет нам проследить действие архаических сил человеческого воображения, которое вовсе не прекратилось с падением нацистской Германии.

Для своей лекции об Эраносе Юнг взял в качестве материала сказку братьев Гримм «Дух в бутылке». Герой этой сказки, сын бедного крестьянина, не мог получить образования, потому что у его отца не было денег. Однажды юноша пошел за дровами и нашел у подножия старого дуба бутылку, из которой раздавался стенающий голос: «Выпусти меня на волю! Выпусти меня!» Молодой крестьянин откупорил бутылку, и из нее вылетел исполинский дух, не меньше самого дуба. Он взревел: «Я великий и могучий Меркурий! Меня заточили сюда в наказание, и я должен свернуть шею своему избавителю». Юноша не растерялся и пустился на хитрость, он сказал Меркурию, что не может поверить, будто такой могучий дух мог поместиться в такую маленькую бутылочку, и хочет удостовериться в этом своими глазами. В доказательство Меркурий забрался обратно в бутылку, а хитрец быстренько заткнул ее пробкой. Так дух опять оказался в заточении. Тогда он пообещал крестьянскому сыну награду за свое освобождение — волшебный платок, что бы им ни потереть, превращал все в серебро. Юноша выпустил духа из бутылки, получил платок, превратил свой топор в серебряный и, продав его, выручил деньги, чтобы закончить образование. Впоследствии он стал известным доктором.

В своем неукрощенном обличий Меркурий предстает жестоким убийцей, духом кровожадной страсти, повсеместно сеющим разрушения, быть ядом. Но водворенный назад в бутылку, в своей просветленной форме, облагороженной размышлением, рефлексией, он способен превращать простое железо в драгоценный металл, быть целебным средством. Меркурий олицетворяет кровожадность и целительную силу. Стоит перехитрить кровожадного исполина, и Меркурий открывает нам свою вторую ипостась.

В работе над снами происходит, на мой взгляд, нечто подобное сюжету этой сказки. В сновидениях всплывают страстные желания и смертоносные импульсы. Мы даем этим образам развиться, словно бы потворствуем кровавым и разрушительным страстям, идем у них на поводу. Но в самый последний момент мы сковываем теневые стороны Меркурия рефлексией. Таким образом, мы целиком переживаем образ, но не даем ему реализоваться. Меркурий, его демоническая ипостась, попадается на нашу уловку, смертоносный импульс не получает воплощения. Например, в моем сне об Анге мне важно почувствовать себя кровожадным и властолюбивым бульдогом, не превращаясь в него наяву. Последнее было бы пагубным, но переживание образа кровожадной собаки может стать спасительным средством.

Итак, мы должны во что бы то ни стало удержать злого джинна в бутылке. В серии снов Джинджер на наших глазах создается такая бутылка, герметичный сосуд. После серии со сквозной темой грязи Джинджер увидела целый ряд сновидений, в которых центральной темой стал образ зеркала. Сновидица словно бы задалась целью подвергнуть образы сновидений рефлексии — созерцанию и осмыслению. Внутри сосуда, как в четырех стенах, воображение предоставлено самому себе, отбывает исправительно-воспитательный срок. В этой тюремной камере оно обретает новые созидательные силы, крепнет его творческая мощь. Растет метафорическая сила образа, и слабеет побуждение реализовать его во внешнем мире. Сосредоточение воображения усиливает его действенность и приносит целительную преобразующую силу Меркурия, бога чудесных метаморфоз.

За примером такого сосредоточенного воображения давайте вернемся к образу доктора из сна Стеллы (см. Главу 2). В своем сне Стелла оказывается в очень неприглядном мире, она долго не может отмыться от грязи этого мира. Становится ясно, что после авиакатастрофы сновидица попадает в объятия сексуального мира, где и встречает доктора. Она больше не бежит от физической близости и сдается на милость целящего либидо в экзотическом образе Доктора в Белом.

Задачу примирения Стеллы с миром секса взял на себя доктор, но примирение может произойти по-разному. Например, эротический образ доктора может быть перенесен на меня, психоаналитика, и тогда джинн не сможет вырваться из бутылки, а эротическая «драма» будет разворачиваться на подмостках моего кабинета. Может статься, что Стелла начнет увлекаться экстравагантными мужчинами, соприкоснется с экзотической мужской страстностью. Увы, в этом случае джинна будет трудно удержать в бутылке. Разрушительная сила воображения может легко вылиться из сосуда и захлестнуть жизнь Стеллы. Допустим, она встретит в жизни ловкого донжуана, который совратит ее и бросит, трагические последствия такого развития событий легко представить. Именно поэтому особенно важно применить сосредоточенное созерцание сексуального образа доктора, чтобы не упустить его метафорической силы, его целительного действия. Иначе в этот образ сновидения не удастся проникнуть достаточно глубоко, и коварный Меркурий может разрушить жизнь сновидицы уже не метафорически, а буквально. Меркурию доставляет особое удовольствие ловко опутать человека своими сетями и наблюдать за его падением

В настоящий, момент мы становимся свидетелями действия двух ипостасей Меркурия в мировой истории. Творческое воображение человека создало техническое совершенство, в котором кровожадная страсть Меркурия обернулась оружием массового уничтожения. Человеческий гений изобрел удивительные творения, но он же вскормил страшное чудовище, которое обрело невиданную мощь.

В эпоху ядерного оружия самое широкое применение должно получить искусство Меркурия, искусство творческого общения. Иначе наше необузданное воображение ввергнет нас в пропасть всеобщей гибели. Я уверен, что изобретение ядерной бомбы непосредственно связано с первобытной жаждой убийства, гнездящейся в нашем воображении. Если мы не укротим ее, то она приведет нас к полному уничтожению, она уже создала оружие, способное осуществить это.

«Мы» желаем собственной погибели, но убеждены, что такую участь уготовили нам «они». Однако ни «мы», ни «они» не хотим всеобщего уничтожения, этого хочет неистовый дух Меркурия, живущий в нашем воображении. Сегодня, как никогда, важно осознать эту варварскую страсть к разрушению. Если мы не признаем ее существования и не прочувствуем ее глубину, то Меркурий обманет нас, поработит, поразит безумием и смертельным ужасом перед нашими противниками, кто бы они ни были — коммунисты или капиталисты. Исход этого порабощения нетрудно предугадать.

Я еду домой… После долгого рабочего дня на меня навалилась усталость, и я веду машину, что называется, на автопилоте. Сегодня после обеда я вздремнул и увидел сон: Я иду по незнакомому городу. В витрине мебельного магазина я вижу несколько «персидских собак», они смахивают на красновато-лиловых бульдогов, которых вылепили задолго до рождества Христова, но они живые. Я останавливаюсь и заглядываю в витрину. Одна из собак, судя по всему, самка, направляется ко мне. Она идет на задних лапах, на ней коричневый замшевый костюм, на красновато-лиловой морде красуются усики а ля Сальвадор Дали, а фарфоровая головка отливает как зеркало. «Быть того не может, — думаю я про себя. — А впрочем, почему бы и нет…?» Она подходит к самому стеклу, и я слышу, как она говорит: «Поведай всем, скажи Питеру…»

Тут прозвенел будильник.

Сон сразу же напомнил мне об Анге и бульдоге, которые приснились мне в исходном сне в начале нашего краткого экскурса в мир сновидений. Прекрасная, дивная самка «персидского бульдога» похожа на помесь Анги и вцепившегося ей в горло бульдога. Она стоит среди других экспонатов в витрине мебельного магазина, за. стеклом, как будто в бутылке. Она и в то же время являет собой архаичный образ, сюрреалистична: эти усики а-ля Сальвадор Дали на ее сверкающей фарфоровой головке, в которой я вижу свое отражение. Ее масть — смешение цвета земной крови и небесной лазури; лиловая персидская собака. Она хочет мне что-то сказать. Да и сам я переменился, мне уже не важно, что происходят невероятные вещи, мое рациональное сознание уже не боится этого, как не боится опрокинуться кукла-неваляшка. Да, я уже не тот, за время нашего короткого путешествие в сновидений две ипостаси Меркурия, сцепившиеся в смертельной схватке, — самка, исцелять душу, и и бульдог, — воедино. Это явление Юнг назвал трансцендентной функцией, за не удачным термином скрывается, мысль, что борьба противоположностей, если при этом не принимать чью-либо сторону, завершиться, говорили алхимики, единством противоположностей

Основное противоречие в алхимии выражается с помощью противопоставлений мужского и женского начал. В результате алхимического процесса противоположность полов может вылиться в образ гермафродита, в котором соединились признаки мужчины и женщины; образовалось новое существо. Противоположности словно произрастают из одного корня, но добраться до этого корня можно лишь внутри бутылки, герметичного сосуда. Книга «В мире сновидений» в сущности и стала таким сосудом, в котором prima materia — борьба между кровожадной и ненасытной собакой и собакой-целительницей в моем воображении (борьба, которую алхимики рассматривали как внутренний конфликт двойственного Меркурия) — подверглась обжигу, очистилась огнем и претворилась в оживший зеркальный фарфор. Новое животное приобрело человеческие черты, оно ходит на задних лапах и носит одежду. И в то же время естественные признаки сенбернара и бульдога исчезли, уступив место сюрреалистичному и архаичному образу самки, собаки, которая хочет мне что-то поведать

«Поведай всем…» Анга-бульдог хочет, чтобы о ней узнали все. О честолюбие и властолюбие, которое толкает душу на самовыражение! Без них свет бы не увидел ни одной книги, не узнал бы ни одной мысли

«Скажи Питеру…» Я тут же вспомнил о Питере, герое моей самой любимой книги в детстве, который хранит золотой ключик. Он дал маленькому мальчику серебряный ключик, которым можно открыть дверцу в кладовке своих творческих сил. Серебро, его магическое свойство отражать свет, открывает дверь в мир целительной силы и ночных кошмаров — в мир сновидений. Машина мягко тормозит. Вот я и дома.