Эта запись лекций профессора Юнга в Институте медицинской психологии отредактирована стараниями лондонского Клуба аналитической психологии.

В целом лекции записаны дословно, хотя было сочтено целесообразным изменить построение некоторых предложений во избежание ненужных двусмысленностей. Редакция лишь надеется, что, внося эти незначительные изменения, не погубила сугубо индивидуальный характер самих лекций.

В некоторых случаях оказалось невозможным установить имена тех, кто принимал участие в обсуждениях, а также не всегда удавалось соотнести задаваемые вопросы с конкретными выступавшими. За это упущение и за любые возможные ошибки в изложении вопросов мы приносим свои извинения.

Трафареты схем, диаграмм и рисунков были перерисованы с разрешения профессора Юнга из имеющихся у него оригиналов.

Мы благодарим Институт медицинской психологии за разрешение Клубу аналитической психологии вести запись лекций и за всемерное содействие нашей работе. Особо хотим выразить признательность мисс Тони Вольф, которая оказала нам существенную поддержку. С нашей стороны будет уместно, конечно же, поблагодарить профессора Юнга за разъяснение спорных мест в записи и за передачу нам текста в окончательной форме.

В 1935 году профессор К. Г. Юнг, которому было тогда шестьдесят лет, прочитал пять лекций для приблизительно двухсот врачей в Тавистокской клинике в Лондоне[7]. Лекции и последующие обсуждения были позднее воспроизведены в машинописи Мэри Баркер и Маргарет Гейм. Их записи ныне публикуются в виде книги.

Разумеется, работы Юнга были известны широкой публике, но мало кто из присутствовавших ранее слышал его выступления вживую. На лекции собралось значительное число психиатров и психотерапевтов всех школ, а также много врачей из психиатрических больниц и ряд врачей общей практики. Обычно Юнг читал одну лекцию около часа, а затем еще час велась дискуссия. С самого начала необычный материал, неформальная манера поведения лектора и удивительно свободное владение сленговым английским языком обеспечили неформальную творческую атмосферу, и потому дискуссии нередко затягивались далеко за пределы отведенного времени. Юнг оказался умелым и убедительным оратором: он тщательно подбирал слова и превосходно выражал именно то, что имел в виду, – в понятной, доступной форме и без доктринерского жаргона.

В своих лекциях Юнг ограничился изложением принципов, лежавших в основе его собственных взглядов, и разделил их на две основные категории – структура и содержание психики и методы, используемые в изучении психики.

Сознание он определял как отношение психических фактов к «факту, называемому эго», характер которого зависит от общего типа установки индивидуума – экстравертного или интровертного. «Я», или эго, связано с внешним миром посредством четырех функций: мышления, чувства, восприятия и интуиции. Будучи центром сознания, «я» возникает из бессознательного, а значит, сознание и его функции возможно понять, лишь опираясь на гипотезу личного и коллективного бессознательного. Эти допущения, наряду с природой функций, вызвали у слушателей множество вопросов, но Юнг ясно и строго объяснил, что конкретно понимается под терминами, многие из которых он сам ввел в аналитическую психологию.

Разъясняя методы, применяемые при изучении бессознательной психической деятельности, Юнг рассуждал об ассоциативном эксперименте, анализе сновидений и активном воображении. Некоторые слушатели удивлялись столь пристальному вниманию к ассоциативному эксперименту, поскольку этот метод уже давно используется в терапии. Однако Юнг ссылался на этот метод главным образом потому, что ассоциативный эксперимент играл ключевую роль в его ранних исследованиях. Когда молодым ассистентом в клинике Бургхольцли в Цюрихе он приступил к исследованию тайн психических заболеваний, у него не было никаких устоявшихся психологических знаний. Изучение словесных ассоциаций принесло неожиданные и крайне важные результаты, среди которых особенно выделяется открытие автономной природы бессознательного. Вообще, предположение о том, что психическая деятельность существует вне сознания, выдвигалось задолго до того, как Фрейд и Юнг обосновали его клиническую применимость. Но Юнг подтвердил эту давнюю гипотезу искусными трактовками ассоциативного эксперимента, а также посредством выявления и обсуждения эмоциональных комплексов доказал фрейдовскую теорию вытеснения. Первоначально реакция на слово-стимул предусматривала всего одно слово, однако Юнг посчитал, что данное условие снижает ценность эксперимента, и внес в процедуру кое-какие технические усовершенствования. Эксперимент и далее проводился в привычной форме с измерением времени реакции испытуемого, но также велась механическая запись, графически отображавшая воздействие эмоций на частоту пульса и дыхание, а еще фиксировались количественные изменения электрического сопротивления кожи. Было установлено, что разум и тело реагируют как единое целое, и это открытие позволило Юнгу первым среди клиницистов признать физиологическую значимость сопутствующих эмоций (ныне мы говорим о психосоматических явлениях).

Пересекая границу страны снов, если цитировать его слова, Юнг рассуждал о личностных и коллективных элементах в сновидении – в частности, об анализе сновидений, важнейшем терапевтическом инструменте; он считал, что «сновидение выполняет всю необходимую работу». Как-то раз Юнг ответил на довольно трудный вопрос по-немецки – к ужасу спрашивающего! Когда председатель указал ему на этот факт, он с улыбкой заметил: «Видите ли, бессознательное и вправду действует автономно!»

В своей четвертой лекции Юнг изложил интерпретацию сновидения с архетипическими мотивами и объяснил применяемый им метод амплификации. Он показал, что выявление параллелей при толковании сновидений соответствует сравнительному методу в филологии. Ввиду компенсаторных отношений между сознательным и бессознательным психика, в его понимании, представала саморегулирующейся системой, которую вполне можно сравнивать с гомеостатическими механизмами тела.

К сожалению, для завершения анализа необычайно интересного сна не хватило отведенного времени, и Юнг намеревался продолжить изложение в своей последней лекции. Однако взамен доктор Хью Крайтон-Миллер[8] предложил докладчику обсудить сложную проблему переноса, и это предложение горячо поддержали слушатели. С точки зрения Юнга, перенос является частным случаем более общего процесса проекции; было отмечено, что перенос способен стать главным затруднением при анализе. Юнг особо отметил опыт и навыки аналитика в работе с контрпереносом.

Происхождение переноса, его полностью спонтанное и ничем не спровоцированное возникновение – вот, по Юнгу, причины, побуждающие предпринимать длительную и непростую «терапию переноса».

При всей своей краткости этот юнговский обзор проблемы переноса послужил замечательной прелюдией к более поздней и гораздо более подробной работе – в 1946 году на немецком языке увидела свет книга «Психология переноса». Нельзя утверждать, что Юнг отверг собственные прежние воззрения, но понимание переноса, несомненно, стало более глубоким. В более поздней публикации «Mysterium Coniunctionis» он рассуждал о структуре самости и личности, природе переноса и контрпереноса и процессе индивидуации.

В заключение Юнга попросили разъяснить термин «активное воображение», и он сделал это довольно подробно, описал целенаправленную и творческую природу активного воображения в анализе, показал, как можно использовать это воображение в терапевтических целях в сочетании со спонтанным рисованием. Некоторые слушатели немало удивились, узнав, что Юнг часто советует своим пациентам выражать мысли с помощью карандаша или кисти. Эта практика оказалась очень и очень полезной, особенно в общении с людьми, которые не могли выражать свои фантазии словами; кроме того, рисование позволяло пациентам деятельно участвовать в собственном лечении в форме досуга.

Юнг умер в 1961 году, в возрасте восьмидесяти шести лет, то есть через двадцать с лишним лет после того, как прочитал эти лондонские лекции. За два минувших десятилетия он опубликовал множество работ, уточняющих и углубляющих рассматриваемые им темы, в особенности применительно к изучению бессознательного и непосредственного влияния бессознательного на возникновение и лечение душевных расстройств. Тавистокские лекции представляют собой отменное введение в основы аналитической психологии, составлявшей область деятельности Юнга: они систематичны, но неформальны, а запись собственных слов докладчика прекрасно передает масштаб его личности.[9]

Этот очерк был написан на английском языке и завершен незадолго до кончины Юнга в июне 1961 года. Текст без названия предназначался для сборника «Человек и его символы» (Aldus Books, Лондон, 1964), куда, помимо данного очерка, вошли работы других ученых под общей редакцией Юнга. После смерти Юнга сборник был выпущен Марией-Луизой фон Франц и Джоном Фрименом. В английском варианте данный текст получил название «Приближение к бессознательному» («Approaching the Unconscious»), а начальный раздел подвергся существенной правке; в настоящем издании воспроизводится текст немецкого перевода 1968 года (Walter, Olten), выходивший под названием «На подступах к бессознательному» («Zugang zum Unbewußten»), представляющий собой оригинальный текст Юнга с незначительными исправлениями.

⁴¹⁷ Язык позволяет человеку давать названия вещам и явлениям окружающего мира и с помощью слов передавать смысл того, что он намеревается сообщить. Но иногда мы используем термины или образы, которые не являются сугубо описательными и могут быть поняты лишь при определенных условиях. Возьмем, к примеру, многочисленные аббревиатуры, такие как ООН, ЮНЕСКО, НАТО и т. д., которыми изобилуют наши газеты, или торговые марки, или названия патентованных лекарств. Хотя сами по себе они бессодержательны, они все же несут определенный смысл, если вы знаете, о чем идет речь. Это не символы, это знаки. А символ представляет собой термин, имя или образ, знакомые нам в своем первичном значении, но имеющие также специфические содержание и применение, в которых есть некий скрытый, неявный или не известный нам смысл. В качестве примера можно привести изображение двойной секиры, которое часто встречается на критских памятниках. Сам объект нам знаком, но мы не знаем его символического значения. Или представим себе индуса, который, вернувшись из Англии, рассказывает друзьям, что англичане поклоняются животным: в их старых церквях и соборах он видел орлов, львов и быков. Как и многие христиане, он не знает, что эти животные – символы евангелистов, восходящие к виде´нию Иезекииля, которое, в свою очередь, содержит явные параллели с египетским Гором и его четырьмя сыновьями. Другие примеры – колесо и крест. Хотя эти предметы известны повсеместно, при определенных обстоятельствах они приобретают символическое значение. То, что они символизируют, до сих пор остается предметом противоречивых спекуляций.

⁴¹⁸ Термин или образ символичны, если подразумевают больше, чем они обозначают или выражают. Иначе говоря, им присущ более широкий «бессознательный» аспект – аспект, которому нельзя дать точное определение или исчерпывающее объяснение. Данная особенность обусловлена тем, что, анализируя символ, разум в конце концов приходит к идеям трансцендентальной природы и вынужден капитулировать. Колесо, например, может привести нас к концепции «божественного» солнца, но тут разум должен признать свою некомпетентность, ибо мы не в состоянии ни определить «божественное» существо, ни доказать его реальность. Мы всего лишь люди, и наши интеллектуальные возможности ограниченны. Мы можем называть что-либо «божественным», но это просто имя, faςon de parler[175], основанная на вере, но не на фактах.

⁴¹⁹ Существует бесчисленное множество явлений, выходящих за рамки человеческого понимания. Говоря о них, мы прибегаем к символическим выражениям и образам (особенно богат символами церковный язык). Однако сознательное использование символов является лишь одним из аспектов психологического феномена большой важности: помимо прочего мы продуцируем символы бессознательно и спонтанно в наших сновидениях.

⁴²⁰ Любой акт апперцепции или познания выполняет свою задачу лишь частично; он всегда неполон. Прежде всего, чувственное восприятие, фундаментальное для всякого опыта, ограничено возможностями наших органов чувств. Их несовершенство может быть в известной степени компенсировано различными приборами и инструментами, но не настолько, чтобы полностью устранить неопределенность. Более того: акт апперцепции переводит наблюдаемый факт в кажущуюся несоизмеримой среду – в психическое событие. Природа последнего непознаваема, ибо познание не может познать само себя – психика не может познать собственную психическую сущность. Таким образом, каждый опыт содержит неопределенное число неизвестных факторов. Вдобавок ко всему в некоторых отношениях объект познания всегда будет непостижим, поскольку непостижима конечная природа самой материи.

⁴²¹ Следовательно, каждому сознательному акту или событию присуща бессознательная составляющая точно так же, как каждому акту чувственного восприятия присущ сублиминальный (подпороговый) аспект: например, звук может быть ниже или выше порога слышимости, а свет – ниже или выше порога видимости. Бессознательная часть психического события достигает сознания только косвенно, если достигает его вообще. Событие обнаруживает существование своего бессознательного аспекта лишь в той мере, в какой оно характеризуется неосознаваемой эмоциональностью или жизненной важностью. Бессознательная часть – своего рода запоздалая мысль, которая может быть осознана с течением времени, благодаря интуиции или глубоким размышлениям. Однако событие также может проявить свой бессознательный аспект в сновидении, что происходит достаточно часто. В сновидении бессознательный аспект предстает в форме символического образа, а не как рациональная мысль. Именно анализ сновидений впервые позволил исследовать бессознательный аспект сознательных психических событий и раскрыть их природу.

⁴²² Человеческому разуму потребовалось много времени, чтобы прийти к более или менее рациональному и научному пониманию функционального значения сновидений. Фрейд первым попытался эмпирически объяснить бессознательный фон сознания. Он исходил из общего предположения о том, что содержание сновидений не случайно и связано с сознательными репрезентациями через закон ассоциации. Данное допущение отнюдь не произвольно; оно основано на связи невротических симптомов с определенным сознательным опытом, давно установленной неврологами (в том числе Пьером Жане). Эти симптомы представляются отщепленными участками сознательного разума, которые в другое время и при других условиях могли быть сознательными. Нечто подобное мы наблюдаем в случае истерической анестезии, которая то возникает, то исчезает. Более пятидесяти лет назад Брейер и Фрейд пришли к выводу, что невротические симптомы значимы и имеют смысл постольку, поскольку выражают некую мысль. Другими словами, они функционируют точно так же, как и сновидения: они несут символическое значение. Например, у одного пациента, столкнувшегося с невыносимой ситуацией, возникают спазмы при глотании: он в буквальном смысле не может «проглотить», то есть принять, случившееся. В сходных обстоятельствах у другого пациента развивается астма: атмосфера дома душит его. Третий страдает особой формой паралича ног: он больше не может «идти вперед», то есть продолжать жить прежним образом. Четвертого мучают приступы рвоты во время еды: он не может «переварить» некий неприятный факт. И так далее. С равным успехом все они могли видеть соответствующего рода сны.

⁴²³ Хотя сновидения отличаются большим разнообразием и часто содержат живописные и красочные фантазии, все они могут быть сведены к одной и той же основной мысли, если применить предложенный Фрейдом метод «свободных ассоциаций». Этот метод состоит в том, чтобы поощрить пациента рассказывать о своих сновидениях. К сожалению, именно этим чаще всего пренебрегает врач-непсихолог. Вечно испытывая нехватку времени, он не может позволить пациенту рассуждать о своих фантазиях без конца. Он не знает, что таким образом больной способен раскрыть бессознательный фон своего недуга. Всякий, кто говорит достаточно долго, неизбежно выдаст себя как тем, что он говорит, так и тем, о чем он намеренно умалчивает. Как бы он ни старался увести доктора и себя от реальных фактов, через некоторое время становится очевидно, чего именно он пытается избежать. В кажущемся бессвязным и иррациональным монологе пациент бессознательно очерчивает определенную область, к которой постоянно возвращается в упрямых попытках ее скрыть. В своей речи он даже использует изрядную долю символизма, позволяющего замаскировать подлинную проблему, но вместе с тем ясно указывающего на ее суть.

⁴²⁴ Таким образом, если врач проявит достаточное терпение, он услышит множество символических подробностей, на первый взгляд призванных воспрепятствовать осознанию некой тайны. Впрочем, врач так часто сталкивается с изнанкой жизни, что редко ошибается, толкуя исходящие от пациента намеки как признаки неспокойной совести. То, что он в конце концов обнаруживает, к несчастью, подтверждает его предположения. До сих пор никто не может что-либо возразить против фрейдовской теории вытеснения и исполнения желаний как очевидных причин символизма сновидений.

⁴²⁵ Следующий пример, однако, может вселить в нас определенный скепсис. Один мой друг и коллега, путешествовавший по России, коротал время в поезде, пытаясь разгадать смысл увиденных им железнодорожных объявлений, написанных на кириллице. Сидя в своем купе, он фантазировал о том, что могут значить эти странные буквы и что они ему напоминают, как вдруг обнаружил, что «свободные ассоциации» пробудили самые разные воспоминания. Среди них, к его великому неудовольствию, оказались и неприятные спутники прежних бессонных ночей, его «комплексы» – вытесненные и тщательно избегаемые темы, на которые доктор с радостью указал бы как на наиболее вероятные причины невроза или наиболее правдоподобный смысл сновидения.

⁴²⁶ Однако это был не сон; это были всего лишь «свободные ассоциации» на непонятные буквы. Это означает, что достичь центра напрямую можно из любой точки окружности. Свободные ассоциации ведут к ключевым тайным мыслям, независимо от того, с чего вы начинаете: с симптомов, сновидений, фантазий, слов на кириллице или с произведений современного искусства. Как бы там ни было, данный факт ничего не доказывает относительно сновидений и их реального значения. Он только свидетельствует о существовании ассоциативного материала, доступного для анализа. Зачастую сновидения обладают очень четкой, значимой структурой, указывающей на лежащую в основе мысль или намерение, хотя последнее, как правило, сразу распознать невозможно.

⁴²⁷ Опыт моего друга открыл мне глаза. Не отказываясь полностью от идеи «ассоциаций», я тем не менее предпочел сосредоточиться на самом сновидении, то есть на его фактической форме и посыле. Например, одному моему пациенту приснилась пьяная, растрепанная, вульгарная женщина, которую во сне он называл «женой» (хотя на самом деле его жена была совсем другой). Содержание подобного сновидения настолько шокирует и противоречит действительности, что представляется неприемлемым и немедленно отвергается как бессмыслица. Если позволить пациенту углубиться в поток свободных ассоциаций, то он, скорее всего, постарается уйти как можно дальше от столь неприятной для него мысли и в конечном итоге придет к одному из своих устоявшихся комплексов. Однако в таком случае мы ничего не узнаем о значении данного конкретного сна. Что пытается передать бессознательное с помощью образов, столь вопиюще не соответствующих реальному положению вещей?

⁴²⁸ Неопытный и плохо разбирающийся в сновидениях человек может подумать – и имеет на то полное право, – что сновидения суть просто случайные и хаотические нагромождения образов, лишенные всякого значения. Однако допустив, что они совершенно нормальны и возникают регулярно, а на самом деле так оно и есть, он будет вынужден признать, что они либо каузальны, то есть обусловлены некой рациональной причиной, либо служат определенной цели, либо и то и другое одновременно. Иными словами, они несут в себе некий смысл.

⁴²⁹ Безусловно, описанное выше сновидение стремится выразить идею опустившейся женщины, которая тесно связана со сновидцем. Эта идея проецируется на его жену, но такой ее образ недостоверен. С чем же тогда ее следует соотнести?

⁴³⁰ Более острые умы уже в Средние века знали, что каждый мужчина «несет в своем теле Еву, жену свою»[176]. Именно этот женский элемент в каждом мужчине (обусловленный меньшим числом женских генов в его биологической структуре) я назвал анимой. «Она» состоит, по существу, в некой связи с окружением, и особенно с женщинами, которая тщательно скрывается как от других, так и от себя самого. Видимая личность мужчины может казаться вполне нормальной, в то время как его анима пребывает в удручающем состоянии. Так произошло и с нашим сновидцем. Относительно его анимы сон фактически говорит ему: «Ты ведешь себя как падшая женщина». Как и следовало ожидать, это сильно его задело. Впрочем, подобные сновидения не следует понимать как свидетельство нравственной природы бессознательного. Это всего лишь попытка уравновесить однобокость сознательного разума, верящего в миф о том, что пациент – джентльмен (Gentleman) до мозга костей.

⁴³¹ Подобный опыт научил меня не доверять свободным ассоциациям, уводящим слишком далеко от явного значения сновидения. Вместо этого я счел необходимым сосредоточиться на фактическом содержании, считая его посланием бессознательного, и предпочитаю изучать сон со всех сторон – так человек вертит в руках неизвестный предмет, пока не изучит все его детали.

⁴³² Но зачем вообще анализировать сновидения – эти хрупкие, неуловимые, ненадежные, смутные и неопределенные фантазмы? Достойны ли они нашего внимания? Наш рационализм, безусловно, ответил бы на этот вопрос отрицательно. Что же касается истории толкования сновидений, то это воистину больная тема; до Фрейда сны толковали самым обескураживающим, самым «ненаучным» образом, если не сказать больше. И все же сновидения – это самый распространенный и общедоступный источник материала для исследования человеческой способности к символизации, если не считать содержаний психозов, неврозов, мифов и произведений искусства. Все эти явления, однако, характеризуются большей сложностью, и понять их гораздо труднее: никто не отважится интерпретировать индивидуальную природу таких бессознательных продуктов без помощи автора. Посему сновидения были и остаются главным источником всех наших знаний о символизме.

⁴³³Изобрести символы невозможно; где бы они ни появлялись, они не есть плод сознательного намерения и умышленного отбора, ибо в противном случае они были бы не чем иным, как знаками и аббревиатурами сознательных мыслей. Символы приходят к нам самопроизвольно, как это случается в сновидениях. Они не всегда понятны сразу и требуют тщательного анализа посредством ассоциаций, но, как я уже говорил, не «свободных ассоциаций», которые, как мы знаем, в конечном счете всегда приводят к эмоциональным мыслям или комплексам, бессознательно пленяющим наш разум. Чтобы добраться до них, сновидения не нужны. Хотя на ранних этапах развития медицинской психологии считалось, что сновидения анализируются с целью обнаружения комплексов, я показал, что для этого достаточно провести ассоциативный эксперимент, который даст все необходимые подсказки. Впрочем, можно обойтись и без эксперимента: позвольте людям говорить относительно долго – и вы получите тот же результат.

⁴³⁴ Не может быть никаких сомнений в том, что сновидения часто проистекают из эмоционального расстройства, в которое вовлечены привычные комплексы. Привычные комплексы суть нежные участки психики, наиболее быстро реагирующие на проблематичную внешнюю ситуацию. Однако у меня возникло подозрение, что сны могут иметь и другую, более интересную функцию. Тот факт, что рано или поздно они приводят обратно к комплексам, не относится к числу их специфических преимуществ. Если мы хотим узнать, что означает сновидение и какую конкретную функцию оно выполняет, мы должны проигнорировать его неизбежный результат – комплекс и отказаться от «свободных» ассоциаций. Следуя за «свободными» ассоциациями, мы отдаляемся от индивидуальных образов сновидения и теряем их из виду. Нам же, напротив, следует держаться как можно ближе к сновидению и его индивидуальной форме. Сновидение ограничивает себя само. Оно само есть критерий того, что к нему относится, а что уводит в сторону. Любой материал, который не входит в сферу сновидения или выходит за рамки, установленные его индивидуальной формой, вводит в заблуждение и продуцирует только комплексы. Мы не знаем, принадлежат они сновидению или нет, ибо они могут возникать множеством других способов. Существует, например, почти бесконечное разнообразие образов, которые могут «символизировать» или, точнее, аллегоризировать половой акт. Сновидению, однако, присуще его собственное специфическое выражение, тогда как соответствующие ассоциации неизбежно приведут к идее полового акта. Все это не ново; реальная задача состоит в том, чтобы понять, почему сновидение выбрало данный конкретный способ выражения.

⁴³⁵ Для толкования следует использовать только тот материал, который совершенно ясно и очевидно принадлежит к сновидению, о чем свидетельствуют содержащиеся в нем образы. Если «свободные ассоциации» увлекают нас прочь от темы сновидения по зигзагообразной траектории, мой метод, как я всегда говорил, больше похож на движение по окружности. В центре этой окружности находятся сновидческие образы. Необходимо сосредоточиться на конкретных темах, на самом сновидении и игнорировать частые попытки сновидца отвлечься. Эта вездесущая «невротическая» диссоциативная предрасположенность имеет множество проявлений, но в основе своей, по-видимому, состоит в базовом сопротивлении сознательного разума всему бессознательному и неизвестному. Как мы знаем, это сопротивление – зачастую достаточно яростное – типично для психологии примитивных обществ, которым, как правило, свойственен консерватизм и ярко выраженные мизонеистические[177] наклонности. Все новое и неизвестное вызывает смутный и даже суеверный страх. На нежелательные или неприятные события первобытный человек реагирует как дикое животное. Впрочем, представители нашей высокодифференцированной культуры ведут себя точно так же. Всякая новая идея, не соответствующая общим ожиданиям, наталкивается на самые серьезные препятствия психологического характера. Ей не доверяют, ее боятся, с ней борются, ее всячески презирают. Многие новаторы пали жертвой примитивного мизонеизма своих современников. Когда речь заходит о психологии, одной из самых молодых наук, вы можете увидеть мизонеизм в действии и, анализируя сновидения, понаблюдать за собственной реакцией на неприятные мысли. Прежде всего, именно страх перед неожиданным и неизвестным заставляет людей охотно обращаться к «свободным» ассоциациям как к средству убежать от действительности. Не знаю, сколько раз в своей профессиональной деятельности мне приходилось повторять слова: «А теперь вернемся к сновидению. Что говорит ваш сон?»

⁴³⁶ Если мы хотим понять сновидение, к нему необходимо отнестись со всей серьезностью, а также допустить, что оно означает именно то, что говорит, ибо у нас нет никаких оснований полагать, что это не так. Однако очевидная бессмысленность сновидений настолько сбивает с толку, что и сновидец, и толкователь зачастую склоняются к самому простому объяснению: «Это же только сон!» Всякий раз, когда сон упрямо не поддается толкованию, возникает соблазн отмахнуться от него как от нелепицы.

⁴³⁷ Изучая первобытное племя в Восточной Африке, я с удивлением обнаружил, что его представители вообще отрицают существование сновидений. В ходе терпеливых и осторожных расспросов я выяснил, что они, как и все, видят сны, но не придают им значения. «Сны обычных людей ничего не значат», – сказали мне. Сны, которые видели вождь или знахарь, могли что-то означать, но только в том случае, если касались благополучия племени. Такие сны высоко ценились. Единственной проблемой было то, что и вождь, и знахарь отрицали, что видели сны «с тех пор, как пришли англичане». Функции «большого сновидения» взял на себя комиссар округа.

⁴³⁸ Этот пример показывает, что даже в примитивном обществе отношение к сновидениям двойственное. Аналогично обстоят дела и в нашем обществе: большинство людей не придает снам никакого значения, тогда как меньшинство считает их крайне важными. Церковь, например, давно знает о somnia a Deo missa (сновидениях, ниспосланных Богом). В наше время мы наблюдаем стремительное развитие научной дисциплины, призванной исследовать обширную область бессознательных процессов. Однако обыватель мало интересуется снами или вообще не задумывается о них; образованные люди, и те разделяют общее невежество и недооценивают все, что даже отдаленно связано с «бессознательным».

⁴³⁹ Многие ученые и философы отрицают само существование бессознательной психики. В поддержку своей позиции они приводят следующий наивный аргумент: если бы существовала бессознательная психика, то внутри индивида было бы два субъекта вместо одного. Именно так оно и есть, несмотря на предполагаемое единство личности. Беда нашего времени состоит в том, что у столь многих людей правая рука не ведает, что творит левая. В таком затруднительном положении оказываются не только невротики. Это явление возникло не вчера, и христианская мораль тут ни при чем; напротив, это симптом общей бессознательности – наследия всего человеческого рода.

⁴⁴⁰ Развитие сознания – медленный и трудоемкий процесс. Прошли века, прежде чем человек достиг культурного состояния (которое мы несколько произвольно датируем изобретением письменности, то есть четвертым тысячелетием до нашей эры). Хотя с тех пор мы добились существенных успехов, эволюция сознания все еще далека от завершения. Значительные области человеческого разума до сих пор покрыты мраком. То, что мы называем «психикой», никоим образом не тождественно сознанию и его содержимому. Те, кто не верит в существование бессознательного, не понимают, что тем самым признают наше нынешнее знание о психике полным и отрицают саму возможность дальнейших открытий. С равным успехом можно заявить, что современный человек познал природу до конца. Наша психика – часть природы, и ее тайна столь же безгранична. Мы не можем дать исчерпывающее определение «природе» или «психике»; мы можем лишь описать, какими они представляются нам в настоящее время. Следовательно, ни один человек в здравом уме не вправе утверждать, что бессознательного не существует, тем более что на сегодняшний день медицинской наукой накоплены многочисленные и весьма убедительные доказательства обратного. Разумеется, подобное сопротивление вызывает не научная ответственность или честность, а вековой мизонеизм, страх перед всем новым и неизвестным.

⁴⁴¹ Данное специфическое сопротивление неизвестной части психики обусловлено историческими причинами. Сознание – недавнее приобретение человечества и как таковое все еще пребывает в «экспериментальном состоянии». Оно хрупко, подвержено разного рода специфическим опасностям и легкоранимо. На самом деле одно из самых распространенных психических расстройств у первобытных людей состоит в «потере души», что, как следует из самого названия, означает заметную диссоциацию сознания. На примитивном уровне психика (или душа) отнюдь не считается единой. Многие первобытные люди верят, что человек, помимо собственной души, наделен еще и второй, внешней, или «лесной», душой, воплощенной в диком животном или дереве, с которым его связывает своего рода психическое тождество. Именно это Леви-Брюль называл participation mystique[178]. В случае с животным оно считается своего рода братом. Предполагается, что человек, чей брат крокодил, может спокойно плавать в кишащей крокодилами реке. Душа-дерево оказывает на человека влияние, подобное влиянию родителей. Ущерб, нанесенный внешней душе, истолковывается как нанесенный самому человеку. Представители других племен полагают, что у человека есть несколько душ. Таким образом, первобытный человек явственно ощущает, что состоит из нескольких частей. Это означает, что его психика далека от безопасной целостности; напротив, она может легко распасться под натиском неуправляемых эмоций.

⁴⁴² То, что мы наблюдаем в сфере примитивного разума, никоим образом не исчезло в нашей развитой кульутре. Как я уже отмечал, наша правая рука часто не ведает, что творит левая. В состоянии сильного аффекта человек склонен забывать, кто он, причем до такой степени, что окружающие недоуменно восклицают: «Что за дьявол в тебя вселился?» Нами управляют наши настроения, мы нередко теряем благоразумие и не можем вспомнить важные факты. Мы утверждаем, что умеем владеть собой, но самодисциплина – редкая добродетель. Наши друзья и родственники могут рассказать о нас такое, о чем мы сами не имеем ни малейшего представления. Мы почти никогда не критикуем себя, зато охотно критикуем других, завороженные соринкой в глазу нашего ближнего.

⁴⁴³ Все эти общеизвестные факты свидетельствуют о том, что даже в нашей культуре человеческое сознание еще не достигло надлежащей степени целостности. Оно по-прежнему подвержено фрагментации и уязвимо. В некотором смысле это к счастью, ибо способность психики к диссоциации – большое преимущество: она позволяет сосредоточиться на одном предмете, отбросив все прочее, что могло потребовать внимания. Тем не менее существует огромная разница между намеренным отщеплением сознания, временно подавляющим некую часть психики, и самопроизвольным расщеплением психики, происходящим без вашего ведома и согласия, или даже против вашей воли. Первое – достижение культуры, второе – примитивное и архаичное состояние или патологическое событие и причина невроза. Это «потеря души», симптом умственной примитивности, до сих пор свойственной человеку.

⁴⁴⁴ От примитивного мышления до сознания, прочно связанного воедино, долгий путь. Даже в наши дни единство сознания весьма ненадежно: нарушить его целостность под силу даже незначительному аффекту. С другой стороны, безупречное владение эмоциями, каким бы желательным оно ни было с одной точки зрения, – сомнительное достижение, ибо оно способно лишить человеческие взаимодействия всякого разнообразия, цвета, теплоты и очарования.

⁴⁴⁵ В рамках нового метода сновидение рассматривается как спонтанный продукт психики, относительно которого нельзя сделать никаких предварительных предположений, кроме того, что оно имеет некий смысл. Это не более чем предположение всякой науки, а именно, что ее объект достоин исследования. Каким бы невысоким ни было мнение человека о бессознательном, бессознательное заслуживает изучения, по меньшей мере, как вошь, которая, при всем нашем презрении к ней, вызывает искренний интерес энтомолога. Что касается предполагаемой смелости гипотезы о существовании бессознательной психики, то я должен подчеркнуть, что более скромную формулировку трудно вообразить. Она настолько проста, что граничит с тавтологией: содержание сознания исчезает и не может быть воспроизведено. Самое большее, что мы можем сказать, это что мысль стала бессознательной или была отрезана от сознания, вследствие чего ее нельзя даже вспомнить. Или же может случиться так, что у нас возникает смутное ощущение или предчувствие чего-то, что вот-вот прорвется в сознание: «идея витает в воздухе», «тут что-то не так» и т. д. В таких обстоятельствах гипотезу о латентных (скрытых), или бессознательных, содержаниях едва ли можно считать чересчур смелой.

⁴⁴⁶ Когда нечто исчезает из сознания, оно не растворяется в воздухе и не перестает существовать, как не перестает существовать исчезающий за поворотом автомобиль. Оно просто оказывается вне поля видимости; однажды мы можем снова увидеть эту машину и снова натолкнуться на мысль, забытую ранее. То же самое мы наблюдаем в области ощущений, о чем свидетельствует следующий эксперимент. Если вы прислушаетесь к какому-нибудь долгому, едва слышному звуку, то заметите, что через равные промежутки времени он то пропадает, то появляется вновь. Эти колебания обусловлены периодическим усилением и ослаблением внимания. Звук не перестает существовать; его «полнота звучания» всегда одинакова. Кажущееся исчезновение объясняется всего-навсего смещением внимания.

⁴⁴⁷ Таким образом, бессознательное состоит прежде всего из множества временно затемненных содержаний, которые, как показывает опыт, продолжают оказывать влияние на сознательные процессы. Представим себе человека, который пересекает комнату, чтобы что-то взять. Внезапно он останавливается в недоумении: он забыл, зачем встал из-за стола и что ему понадобилось. Он рассеянно перебирает предметы, совершенно не понимая, что ищет. Наконец он находит то, что нужно, и память возвращается к нему. Он ведет себя подобно лунатику, забывшему о своей первоначальной цели, но бессознательно движимому ею. Если вы понаблюдаете за невротиком, то неизбежно придете к выводу, что он совершает явно сознательные и целенаправленные действия. Однако если спросить его, окажется, что он либо не осознавал их, либо имел в виду нечто совершенно иное. Он слушает, но не слышит; смотрит, но не видит; знает, но не осознает. Тысячи таких наблюдений убедили специалистов в том, что бессознательные содержания проявляют себя так, как если бы они были сознательными, и что никогда нельзя сказать наверняка, сознательны мысли, слова и действия или нет. То, что очевидно для вас, может не существовать для других; тем не менее они ведут себя так, словно осознают это так же, как вы.

⁴⁴⁸ Подобное поведение привело к тому, что многие врачи считают истерических пациентов отъявленными лжецами. Такие люди действительно говорят неправду чаще, чем большинство из нас, однако это обусловлено не чем иным, как неопределенностью их психического состояния. Их сознание подвержено непредсказуемым затемнениям точно так же, как кожа – локальным изменениям болевой чувствительности. Если минуту назад такой пациент ощутил укол иглой, это вовсе не означает, что он ощутит его сейчас. Если его внимание сосредоточено на определенной точке, вся остальная поверхность его тела может утратить чувствительность. Как только внимание ослабевает, чувственное восприятие восстанавливается. Более того, в состоянии гипноза такие пациенты осознают не только все манипуляции врача в зоне анестезии, но и все, что происходило во время затемнения сознания. Они помнят каждую деталь так же ясно, как если бы во время эксперимента находились в сознании. Я вспоминаю случай с женщиной, которая поступила в клинику в состоянии полного ступора. На следующий день, когда она пришла в себя, она знала, кто она, но не помнила, какой сегодня день, где она, как и почему здесь очутилась. Я ввел ее в гипнотическое состояние, и она подробно рассказала мне, почему заболела, как попала в клинику и кто ее принимал. Поскольку в вестибюле висели часы, хотя и не на самом видном месте, она также помнила время своего поступления – минута в минуту. Все выглядело так, будто она находилась в совершенно нормальном состоянии.

⁴⁴⁹ Надо признать, что бо`льшая часть наших свидетельств исходит из клинических наблюдений. Вот почему многие критики полагают, что бессознательное и его проявления принадлежат к области психопатологии как невротические или психотические симптомы и в нормальном психическом состоянии не возникают. Однако, как было отмечено уже давно, невротические явления никоим образом не являются исключительно продуктами болезни. Фактически они представляют собой нормальные явления, но патологически преувеличенные, а потому и более выраженные, чем их нормальные аналоги. На самом деле у нормальных людей можно наблюдать все истерические симптомы, но они столь незначительны, что обычно остаются незамеченными. В этом отношении повседневная жизнь – кладезь доказательного материала.

⁴⁵⁰ Сознательные содержания способны не только исчезать в бессознательном, но и возникать из него. Помимо простых воспоминаний, могут появляться совершенно новые мысли и творческие идеи, которые никогда раньше не были сознательными. Они вырастают из темных глубин разума, подобно лотосу, и составляют важную часть сублиминальной (подпороговой) психики. Данный аспект бессознательного особенно важен при анализе сновидений. Не следует забывать, что материал сновидения не обязательно состоит только из воспоминаний; кроме них, он может содержать новые, пока не осознанные мысли.

⁴⁵¹ Забывание – нормальный процесс, при котором определенные сознательные содержания теряют свою специфическую энергию из-за переключения внимания. Когда фокус нашего внимания смещается, прежние содержания погружаются в тень. Так луч прожектора высвечивает одну область, оставляя другую в темноте. Это неизбежно, ибо одновременно мы можем удерживать в сознании всего несколько образов, но, как я уже упоминал, даже их четкость подвержена колебаниям. Следовательно, «забывание» можно определить как временно сублиминальные содержания, остающиеся вне поля зрения против нашей воли. Однако забытые содержания не перестают существовать. Хотя они не могут быть воспроизведены, они сохраняются под порогом сознания, откуда могут самопроизвольно всплыть в любое время, часто спустя годы забвения. Кроме того, их можно вернуть в сознание с помощью гипноза.

⁴⁵² Помимо нормального забывания, Фрейд описал процесс забывания неприятных воспоминаний, которые человек стремится забыть. Как заметил Ницше, когда гордость остается непреклонной, память уступает. Таким образом, среди утраченных воспоминаний мы встречаем немало таких, которые обязаны своим сублиминальным состоянием (и невозможностью быть воспроизведенными по желанию) собственной неприятной и невыносимой природе. Это так называемые вытесненные содержания.

⁴⁵³ В качестве параллели к нормальному забыванию следует упомянуть сублиминальное чувственное восприятие, ибо оно играет немаловажную роль в нашей повседневной жизни. Мы видим, слышим, ощущаем запах и вкус многого, не замечая этого либо потому, что наше внимание поглощено чем-то другим, либо потому, что раздражитель слишком слаб, чтобы произвести сознательное впечатление. Однако эти сведения – в наличии и способны влиять на сознание. Особенно показателен в этом плане случай, произошедший с одним профессором, что как-то раз прогуливался за городом со своим учеником. Поглощенный беседой, профессор вдруг заметил, что в его мысли неожиданно вторгся поток воспоминаний из раннего детства. Он не мог этого объяснить, ибо не мог обнаружить никакой ассоциативной связи с предметом разговора. Профессор остановился и обернулся: вдалеке виднелась ферма, мимо которой они недавно проходили. «Вернемся на ферму, – предложил он своему ученику. – Воспоминания нахлынули на меня там». Оказавшись на ферме, он почувствовал запах гусей и догадался, что именно этот запах вызвал поток воспоминаний: в детстве он жил на ферме, где держали гусей, и их характерный запах навсегда врезался ему в память. Проходя мимо фермы, он ощутил этот запах сублиминально, и это неосознанное восприятие пробудило давно забытые воспоминания.

⁴⁵⁴ Данный пример показывает, как подпороговое восприятие высвободило воспоминания раннего детства, энергетическое напряжение которых оказалось достаточно сильным, чтобы прервать беседу. Восприятие было сублиминальным, поскольку внимание в тот момент было занято другим, а сам стимул был слишком слабым, чтобы привлечь внимание и достичь сознания напрямую. Подобное часто происходит в повседневной жизни, но обычно остается незамеченным.

⁴⁵⁵ Относительно редкий, но не менее удивительный феномен, относящийся к той же категории, представляет собой криптомнезия, или «скрытое припоминание». Явление криптомнезии состоит в том, что внезапно, главным образом в потоке творческого письма, возникает слово, предложение, образ, метафора или даже целая история, которые могут носить странный или иным образом примечательный характер. Если вы спросите автора, откуда взялся данный фрагмент, он ответит, что не знает. Сам он не видит в нем ничего особенного. В качестве примера я процитирую отрывок из философского романа Ницше «Так говорил Заратустра». Описывая «сошествие в ад» Заратустры, автор упоминает подробности, которые почти слово в слово совпадают с записью в одном корабельном журнале за 1686 год.

⁴⁵⁶ Когда я прочел описание в «Заратустре», я был поражен особым стилем изложения, столь сильно отличавшимся от свойственного Ницше, странными образами корабля, бросившего якорь у мифологического острова, капитана, матросов, отправившихся поохотиться на кроликов, и нисхождения в ад человека, который оказался им знаком. Параллели с Кернером не могли быть простым совпадением. Собрание Кернера датируется примерно 1835 годом и, вероятно, представляет собой единственный дошедший до нас источник морских историй. Я был уверен, что Ницше почерпнул вдохновение оттуда. Он пересказывает эту историю с несколькими существенными отклонениями, как будто придумал ее сам. Поскольку все это происходило в 1902 году, я написал письмо Элизабет Ферстер-Ницше, сестре автора, которая в то время была еще жива, и она подтвердила, что вместе с братом действительно читала Кернера (в то время Ницше было одиннадцать лет), хотя эту конкретную историю не помнит. Я сам вспомнил о ней только потому, что четырьмя годами ранее наткнулся на собрание Кернера в одной частной библиотеке. Надеясь отыскать в трудах врачей того времени зачатки медицинской психологии, я прочел все тома «Провидицы из Преворста». Естественно, со временем я наверняка забыл бы этот рассказ, ибо он меня совершенно не интересовал. Но читая Ницше, я вдруг испытал сильнейшее чувство déjà vu, и в мое сознание постепенно просочился образ книги Кернера.

⁴⁵⁷ Бенуа, которого обвинили в плагиате, поскольку его роман «Атлантида» оказался удивительно похож на роман Райдера Хаггарда «Она», настаивал, что никогда не видел книгу Райдера Хаггарда и даже понятия не имел о ее существовании. Этот случай также мог быть проявлением криптомнезии, если бы не был своего рода représentation collective[181], как Леви-Брюль назвал некоторые общие идеи, характерные для первобытных обществ.

⁴⁵⁸ То, что я сказал о бессознательном, даст читателю ясное представление о сублиминальном материале, на котором основано спонтанное порождение символов сновидений. Очевидно, что этот материал обязан своей бессознательностью главным образом тому факту, что определенные сознательные содержания неизбежно должны утратить свою энергию, то есть уделяемое им внимание, или свой специфический эмоциональный тон, дабы освободить место для новых содержаний. Если бы они сохранили свою энергию, то остались бы выше порога, и избавиться от них было бы невозможно. В этом отношении сознание напоминает своего рода прожектор, высвечивающий (посредством внимания или интереса) новые ощущения, а также следы прежних чувственных впечатлений, пребывающих в спящем состоянии. Как сознательный акт данный процесс можно полагать преднамеренным и добровольным. Впрочем, не менее часто сознание вынуждено включать свой свет под действием сильного внешнего или внутреннего стимула.

⁴⁵⁹ Это важное наблюдение, ибо многие люди переоценивают роль силы воли и полагают, будто все, что происходит в их разуме, происходит исключительно по их желанию. Необходимо научиться различать намеренные и ненамеренные содержания. Первые проистекают из эго-личности, тогда как вторые возникают из источника, который не тождественен «Я», то есть из сублиминальной части эго, из его «другой стороны», которая в некотором смысле представляет собой второго субъекта. Существование этого другого субъекта ни в коем случае не является патологическим симптомом; это совершенно нормальное явление, которое можно наблюдать в любое время и в любом месте.

⁴⁶⁰ Однажды мы с моим коллегой обсуждали поступок другого доктора, который я охарактеризовал как «совершенно идиотский». Этот доктор был другом моего коллеги и, кроме того, приверженцем несколько фанатичной идеи, которой придерживался и мой коллега. Они были убежденными трезвенниками. В ответ на мое критическое высказывание он воскликнул: «Конечно, он осел! – Тут он осекся. – Очень умный человек, я хотел сказать». Я мягко заметил, что «осел» был первым, на что мой коллега рассерженно заявил, что никогда бы не назвал так своего друга, к тому же в присутствии «неверного». Этот человек был уважаемым ученым, но его правая рука не ведала, что творила левая. Такие люди не готовы к психологии и, как правило, не жалуют ее. Но именно так обычно относятся к голосу другой стороны: «Я не это имел в виду, я никогда этого не говорил». В конце концов, как заметил Ницше, память уступает.

⁴⁶¹ Все содержания сознания были или могут стать сублиминальными, образуя таким образом ту часть психической сферы, которую мы называем бессознательным. Все побуждения, позывы, намерения, аффекты, все ощущения и интуитивные представления, все рациональные и иррациональные мысли, выводы, индуктивные и дедуктивные умозаключения, предположения и т. д., а также чувства всех категорий имеют сублиминальные соответствия, которые могут частично, временно или постоянно пребывать в бессознательном состоянии. Например, человек может употребить слово или понятие, которые в другом контексте имеют совершенно иное значение, в тот момент им не осознаваемое, что нередко приводит к нелепой, если не катастрофической ситуации. Даже тщательно определенное философское или математическое понятие, которое, как нам кажется, не содержит в себе ничего, кроме того, что мы в него вложили, тем не менее несет в себе гораздо больше, чем предполагалось изначально. Это по меньшей мере психическое явление, природа которого фактически непознаваема. Даже числа, которыми мы пользуемся при счете, суть не просто числа. Они одновременно являют собой мифологические сущности (пифагорейцы даже считали их божественными), хотя, пользуясь ими в повседневной жизни, мы, разумеется, этого не осознаем.

⁴⁶² Мы также не осознаем, что содержание таких общих терминов, как «государство», «деньги», «здоровье», «общество» и т. д., обычно шире их первоначального значения. Они считаются общепринятыми только потому, что мы предполагаем их таковыми, однако на практике им присущи разные оттенки значения. Я имею в виду не преднамеренное искажение таких понятий коммунистами[182], а тот факт, что даже в своем буквальном значении они несут разный смысл для разных людей. Причина подобных вариаций состоит в том, что общее понятие воспринимается в индивидуальном контексте, а потому каждым человеком понимается и используется по-своему. До тех пор, пока понятия тождественны простым словам, вариации несущественны и не играют никакой практической роли. Однако когда требуется дать точное определение или тщательное объяснение, мы можем обнаружить поразительные различия не только в сугубо интеллектуальном понимании термина, но и в его эмоциональной окраске и употреблении. Как правило, такие вариации сублиминальны и, следовательно, никогда не осознаются.

⁴⁶³ Хотя от этих различий можно отмахнуться как от слишком тонких или надуманных, сам факт их существования свидетельствует о том, что даже самые тривиальные содержания сознания окутаны полумраком неопределенности. Это дает нам основание полагать, что каждое из них несет определенный сублиминальный заряд. Хотя данный аспект играет незначительную роль в повседневной жизни, его следует иметь в виду при анализе сновидений.

⁴⁶⁴ Я вспоминаю свой собственный сон, который немало меня озадачил. Мне снилось, что какой-то человек пытается подойти ко мне сзади и запрыгнуть мне на спину. Я ничего не знал о нем, кроме того, что однажды он переиначил одно из моих высказываний, превратив его в жалкую пародию на первоначальный смысл. Подобное часто случалось со мной в моей профессиональной жизни, но я никогда не задумывался о том, какие чувства это у меня вызывает. Поскольку поддержание сознательного контроля над эмоциями имеет важное практическое значение, сновидение напомнило мне об этом инциденте, представив его в образе просторечного высказывания. Эта фраза, достаточно распространенная в быту, звучит так: «Du kannst mir auf den Buckel steigen» (букв. «Можешь залезть мне на спину»), что означает: «Мне все равно, что ты говоришь». Можно сказать, что данный сновидческий образ был символическим, ибо он выражал ситуацию не прямо, а косвенно, через конкретизированную разговорную метафору, поначалу мне недоступную. Поскольку у меня нет никаких оснований полагать, будто бессознательное стремится скрыть что-либо, я не должен проецировать подобное намерение на его активность. Сновидениям свойственно предпочитать яркое и живописное выражение бесцветным и сугубо рациональным утверждениям. Это, безусловно, не преднамеренное сокрытие; все дело в нашей неспособности понять их эмоционально заряженный, образный язык.

⁴⁶⁵ Поскольку ежедневное приспособление к реальности требует от нас точности формулировок, мы научились отбрасывать мишуру фантазий и, таким образом, утратили качество, столь характерное для первобытного разума. Примитивное мышление видит объект в ореоле ассоциаций, которые у культурного человека стали более или менее бессознательными. В результате животные, растения и неодушевленные предметы могут приобретать свойства, которые белому человеку кажутся в высшей степени неожиданными. Увидев ночное животное днем, первобытный человек не сомневается, что на самом деле это знахарь, временно изменивший свой облик, или это животное-лекарь, или животное-предок, или чья-то лесная душа. У дерева есть душа и голос, а его судьба неразрывно связана с судьбой человека. Некоторые южноамериканские индейцы уверяют, что они – красные арары (попугаи), хотя прекрасно знают, что у них нет перьев и они не похожи на птиц. В первобытном мире вещи не имеют таких четких границ, как в нашем. То, что мы называем психическим тождеством или participation mystique, исчезло из нашего вещного мира. Однако именно этот ореол, или «периферия сознания», как его называет Уильям Джеймс, придает красочность и фантастичность миру первобытного человека. Мы утратили этот ореол до такой степени, что, столкнувшись с ним, уже не в состоянии его распознать. Он кажется нам невразумительным, непостижимым. У нас все это остается ниже порога; когда же нечто подобное появляется вновь, мы убеждены, что здесь что-то не так.

⁴⁶⁶ Ко мне не раз обращались образованные и во всех других отношениях умные люди с жалобами на странные сны, непроизвольные фантазии или даже видения, которые шокировали и пугали их. Они полагали, что никто в здравом уме не может испытывать ничего подобного и что человек, которого посещают видения, явно не в своем уме. Один мой знакомый богослов однажды заявил, что, по его глубочайшему убеждению, виде´ния Иезекииля были симптомами болезни, а «голоса», которые слышали Моисей и другие пророки, – галлюцинациями. Естественно, когда нечто подобное случилось с ним самим, его охватила паника. Мы настолько привыкли к рациональной наружности нашего мира, что уже не можем представить себе ничего, что выходило бы за рамки здравого смысла. Когда наш разум делает что-то совершенно неожиданное (а это случается время от времени), мы приходим в ужас и сразу же думаем о патологическом расстройстве, тогда как первобытный человек думал бы о фетишах, духах или богах, но ни на мгновение не усомнился бы в собственном здравомыслии. Положение современного человека во многом напоминает положение одного старого врача, который сам страдал психозом. Когда я спросил его, как он себя чувствует, он ответил, что всю ночь дезинфицировал небо хлоридом ртути, но не нашел никаких следов Бога. Вместо Бога современный человек находит невроз или что похуже, а страх перед Богом превращается в фобию или патологическую тревожность. Эмоция осталась той же самой, только ее объект сменил название и природу.

⁴⁶⁷ Я припоминаю одного преподавателя философии, который консультировался у меня по поводу канцерофобии. Он был убежден, что у него злокачественная опухоль, хотя на десятках рентгеновских снимков не было обнаружено ничего подобного. «О, я знаю, что на снимках ничего нет, – говорил он, – но ведь могло быть». Подобное признание, конечно, гораздо унизительнее для развитого интеллекта, нежели вера первобытного человека в то, что его преследует призрак. Если злонамеренные духи – вполне допустимая гипотеза в примитивном обществе, то для культурного человека необходимость признать, что он стал жертвой игры воображения, – крайне болезненное переживание. Первобытный феномен одержимости не исчез, он остался таким же, как прежде. Он только трактуется иным, более предосудительным образом.

⁴⁶⁸ Многие сновидения содержат образы и ассоциации, аналогичные примитивным идеям, мифам и обрядам. Эти образы Фрейд назвал «архаическими чертами». Согласно его теории, это психические элементы, сохранившиеся в нашем разуме с давних времен. Данная точка зрения характерна для понимания бессознательного как простого придатка к сознанию или, выражаясь более образно, мусорного ведра, в которое сознательный разум сбрасывает все ненужное, неиспользуемое, бесполезное, забытое или вытесненное.

⁴⁶⁹ Не так давно от этого мнения пришлось отказаться, ибо дальнейшие исследования показали, что такие образы и ассоциации составляют неотъемлемую часть структуры бессознательного и могут возникать в сновидениях любого человека – образованного и безграмотного, умного и глупого. Их отнюдь нельзя считать мертвыми или бессмысленными «пережитками»; напротив, они продолжают функционировать и, следовательно, крайне важны именно в силу своей «исторической» природы. Это своего рода язык, который образует мост между способом, которым мы сознательно выражаем наши мысли, и более примитивной, более красочной и живописной формой выражения – языком, который непосредственно взывает к чувствам и эмоциям. Такой язык необходим для перевода некоторых истин из их «культурной» формы (в каковой они совершенно неэффективны) в форму, которая бьет прямо в цель. В частности, я знаю одну даму, известную своими глупыми предрассудками и упрямством. Доктор тщетно пытается внушить ей хоть какое-то понимание. Он говорит: «Дорогуша, ваши взгляды весьма любопытны и оригинальны. Но видите ли, есть много людей, которые, к сожалению, не разделяют ваших убеждений и нуждаются в снисходительности. Не могли бы вы…» и т. д. С равным успехом он мог бы разговаривать с камнем. Сновидение выбрало иной метод. Однажды ей приснилось, что ее пригласили на важный прием. В дверях ее встречает хозяйка (очень умная женщина) и говорит: «Ах, как хорошо, что вы пришли, все ваши друзья уже здесь и ждут вас». Она подводит ее к двери, и дама входит… в коровник.

⁴⁷⁰ Этот язык более конкретен и достаточно прост, чтобы его понял даже глупец. Хотя дама и не желала признавать смысл сна, он все же достиг своей цели, и через некоторое время она была вынуждена принять его.

⁴⁷¹ Послания бессознательного имеют гораздо большее значение, чем это осознает большинство людей. Поскольку сознание подвергается воздействию всевозможных внешних привлекающих и отвлекающих факторов, оно легко может сбиться и выбрать путь, не соответствующий его индивидуальности. Общая функция сновидений состоит в том, чтобы уравновешивать такие нарушения психического равновесия, продуцируя содержания дополняющего или компенсаторного характера. Сновидения о высоких местах, воздушных шарах, самолетах, полетах и падениях часто сопровождают состояния сознания, характеризующиеся ложными допущениями, переоценкой себя, нереалистичными мнениями и грандиозными планами. Если к предостережению сна не прислушиваются, его место занимают реальные несчастные случаи. Человек может споткнуться, упасть с лестницы, попасть в автомобильную катастрофу и т. д. Помню случай с одним мужчиной, который безнадежно запутался в каких-то темных делишках. В качестве своеобразной компенсации у него развилась почти болезненная страсть к альпинизму: он пытался «подняться над собой». В одном сне он увидел, как шагает с вершины высокой горы в пустоту[183]. Когда он рассказал мне свой сон, я сразу понял, какой опасности он подвергается, и попытался убедить его отказаться от восхождений. Я даже сказал ему, что этот сон предвещает гибель в горах. Но все было напрасно. Через полгода он «шагнул в пустоту». Проводник видел, как он и его друг спускались по веревке в трудном месте. Друг нашел вре´менную опору на одном из выступов, и сновидец последовал за ним вниз. Внезапно он отпустил веревку и, по словам проводника, «будто прыгнул в воздух». Он упал на своего друга, оба сорвались и разбились насмерть.

⁴⁷² Другой типичный случай произошел с дамой, мнившей себя в высшей степени высоконравственной особой. Но ей снились шокирующие сны, напоминавшие о самых разных неприятностях и неприличностях. Когда я указал на них, она с негодованием отказалась их признать. Затем сны стали угрожающими; обычно они касались долгих одиноких прогулок по лесу, которые она совершала регулярно и во время которых предавалась сентиментальным размышлениям. Я усмотрел в этом опасность и неоднократно предупреждал ее, но она не слушала. Неделю спустя на нее напал сексуальный маньяк. К счастью, какие-то люди услышали крики и в самый последний момент спасли ее от неминуемой гибели. Очевидно, она втайне мечтала о подобном приключении и предпочла заплатить за него двумя сломанными ребрами и переломом гортанного хряща – так же, как альпинист, нашедший самый верный выход из своего затруднительного положения.

⁴⁷³ Сновидения оповещают или предупреждают о некоторых ситуациях – часто задолго до того, как те произойдут в реальности. Это вовсе не чудо или предвидение. Большинство кризисов или опасных ситуаций зреют в течение длительного времени, только сознательный разум ничего о них не знает. Сны могут выдать тайну. Иногда они так и делают, иногда – нет. Посему предположение о благожелательной «руке», которая вовремя нас останавливает, весьма сомнительно. Или, выражаясь в более позитивном ключе, некая благожелательная сила действительно существует, но работает она не всегда. Таинственный перст может даже указать путь к гибели. Сновидения не прощают наивности. Они суть порождения духа, который не совсем человек, но скорее дыхание природы – прекрасной, щедрой, но жестокой богини. Если мы хотим охарактеризовать этот дух, лучше обратиться к древним мифологиям и сказкам первозданного леса. Культура – дорогостоящий процесс; все ее блага достались человеку ценой огромных потерь, масштабы которых он забыл или никогда не осознавал.

⁴⁷⁴ Благодаря попыткам понять сновидения мы знакомимся с тем, что Уильям Джеймс метко назвал «периферией сознания». Сопутствующие элементы, на первый взгляд – случайные и нежелательные, при более близком рассмотрении оказываются почти невидимыми корнями сознательных содержаний, то есть их сублиминальными аспектами. Они образуют психический материал, который должен рассматриваться как посредник между бессознательными и сознательными содержаниями, или как мост, перекинутый через пропасть между сознанием и физиологическими основами психики. Практическую значимость такого моста едва ли можно переоценить. Это необходимое звено между рациональным миром сознания и миром инстинкта. Чем больше наше сознание подвержено влиянию предрассудков, фантазий, инфантильных желаний и притягательной силы внешних объектов, тем шире становится уже существующий разрыв, что в конечном итоге может привести к невротической диссоциации и неестественной жизни, оторванной от здоровых инстинктов, природы и истины. Сновидения пытаются восстановить равновесие с помощью образов и эмоций, выражающих состояние бессознательного. Едва ли можно восстановить первоначальное состояние рациональными аргументами: они слишком плоски и бесцветны. Однако, как показывают приведенные мною примеры, язык сновидений содержит именно те образы, которые обращаются к более глубинным слоям психики. Можно даже сказать, что толкование сновидений обогащает сознание до такой степени, что оно заново учится понимать забытый язык инстинктов.

⁴⁷⁵ Поскольку инстинкты суть физиологические побуждения, они регистрируются органами чувств и в то же время проявляются как фантазии. Однако в той мере, в какой они не воспринимаются чувственно, они обнаруживают свое присутствие только в образах. Подавляющее большинство инстинктивных явлений состоит из образов, многие из которых носят символический характер. Значение таких образов не поддается мгновенному распознаванию. Обычно мы находим их в сумеречном царстве между смутным сознанием и бессознательным фоном сновидения. Иногда сновидение настолько важно, что его посыл достигает сознания, каким бы неприятным или шокирующим он ни был. С точки зрения психического равновесия и физиологического здоровья в целом гораздо лучше, если сознательное и бессознательное будут тесно связаны и параллельны, а не расщеплены или диссоциированы. В этом отношении порождение символов можно считать наиболее ценной функцией.

⁴⁷⁶ Естественно, возникает вопрос: какой смысл в этой функции, если ее символы остаются незамеченными или непонятыми? Однако отсутствие осознанного понимания вовсе не означает, что сновидение не возымело эффекта. Даже культурный человек иногда замечает, что сон, который он не может вспомнить, слегка меняет его настроение, будь то в лучшую или в худшую сторону. В некоторой степени сновидения могут быть «поняты» сублиминально; именно так они в основном и работают. Только когда сновидение производит особенно сильное впечатление или часто повторяется, желательны интерпретация и осознанное понимание. В патологических случаях интерпретация – настоятельная необходимость, если, конечно, отсутствуют явные противопоказания, например наличие латентного психоза, который только и ждет подходящего высвобождающего случая, чтобы проявиться в полную силу. Непродуманное и некомпетентное применение анализа и толкования сновидений не рекомендуется, тем более в случаях выраженной диссоциации между крайне однобоким сознанием и соответственно иррациональным или «безумным» бессознательным.

⁴⁷⁷ Вследствие бесконечного разнообразия сознательных содержаний и их отклонения от идеальной средней линии, бессознательная компенсация принимает не менее разнообразные формы. По этой причине трудно сказать, возможно ли каким-то образом классифицировать сновидения и их символы. Хотя некоторые сны и символы – в данном случае я бы предпочел называть их мотивами – довольно типичны и встречаются часто, большинство сновидений индивидуальны и атипичны. Типичные мотивы таковы: вы падаете, летаете, вас преследуют дикие звери или люди, вы оказываетесь в общественном месте в полуголом или нелепом виде, куда-то торопитесь или теряетесь в бурлящей толпе, сражаетесь бесполезным оружием или вообще без него, бежите, но никуда не прибегаете, и т. д. Типичный инфантильный мотив – сон о превращении в лилипута, или в великана, или то в одного, то в другого попеременно.

⁴⁷⁸ Особого внимания заслуживают повторяющиеся сновидения. Известны случаи, когда один и тот же сон снится человеку с детства и до преклонных лет. Такие сновидения, как правило, либо компенсируют некий дефект в сознательной установке человека, либо восходят к травмирующему опыту, оставившему после себя определенные специфические предубеждения, либо предвосхищают важные события в будущем. Несколько лет подряд мне самому снился сон, в котором я находил в своем доме помещения, о существовании которых даже не подозревал. Иногда это были комнаты, где жили мои давно умершие родители: отец, к моему величайшему удивлению, устроил себе лабораторию, в которой изучал сравнительную анатомию рыб, а мать держала гостиницу для посетителей-призраков. Обычно это неизвестное мне крыло или отдельный гостевой дом представляли собой древнее сооружение, построенное несколько веков назад – давно заброшенное и перешедшее мне по наследству. Внутри находилась любопытная старинная мебель, а ближе к концу этой серии снов я обнаружил старую библиотеку с неизвестными мне книгами. Наконец, в последнем сне я открыл один из томов и нашел в нем множество самых чудесных символических рисунков. Когда я проснулся, мое сердце взволнованно билось.

⁴⁷⁹ Незадолго до этого я заказал заграничному букинисту один из классических алхимических трактатов, ибо наткнулся на цитату, которая, как мне казалось, могла быть связана с ранней византийской алхимией, и мне захотелось проверить ее. Спустя несколько недель после того, как я увидел во сне неизвестную книгу, пришла посылка с пергаментным фолиантом шестнадцатого века, украшенным множеством завораживающих символических рисунков. Я мгновенно вспомнил библиотеку из моего сновидения. Поскольку повторное открытие принципов алхимии составляет важную часть моей жизни как пионера психологии, мотив неизвестной пристройки в моем доме легко может быть истолкован как предвосхищение новых интересов и исследований. Во всяком случае, больше этого сна – а с того момента прошло тридцать лет – я не видел.

⁴⁸⁰ Символы, как и сновидения, представляют собой естественные продукты, но появляются не только в сновидениях. Они могут возникать в самых разных психических проявлениях: бывают символические мысли и чувства, символические действия и ситуации. Нередко создается впечатление, что не только бессознательное, но и неодушевленные предметы играют важную роль в символических паттернах. Известно множество достоверных историй о часах, которые останавливались в момент смерти своего владельца, как, например, маятниковые часы Фридриха Великого в Сан-Суси; о разбивающихся зеркалах или кипящих кофейниках, которые взрываются незадолго до кризиса или во время него, и т. д. Даже если скептик отказывается в них верить, истории такого рода возникают и рассказываются снова и снова, что является убедительным доказательством их психологической значимости, хотя невежественные люди и отрицают их фактическое существование.

⁴⁸¹ Наиболее важные символы, однако, не индивидуальны, а коллективны по своей природе и происхождению. Чаще всего мы обнаруживаем их в религиях. Верующий убежден, что они имеют божественный источник – что они суть откровения, данные свыше. Скептик полагает, что они придуманы человеком. И тот и другой неправы. С одной стороны, такие символы действительно подвергались тщательному и вполне осознанному совершенствованию на протяжении веков, как и религиозные догмы. С другой стороны, это représentations collectives, восходящие к далекому прошлому; их в самом деле можно считать «откровениями», но только в том смысле, что они суть образы, берущие начало в сновидениях и творческих фантазиях. Последние представляют собой безотчетные, спонтанные манифестации, а вовсе не произвольные и преднамеренные изобретения.

⁴⁸² Никогда на свете не существовало гения, который бы взялся за перо и сказал: «Сейчас я придумаю символ». Никто не может взять более или менее рациональную мысль, возникшую как логический вывод или сознательно выбранную, а затем представить ее как «символическую» фантасмагорию. Какой бы фантастической ни казалась обертка, все равно это будет не символ, а знак, намекающий на сознательную мысль. Знак всегда меньше того, на что он указывает, а символ всегда заключает в себе больше, чем предполагает его очевидное значение. Посему мы никогда не останавливаемся на знаке, но идем прямиком к цели, которую он обозначает; символ же представляется нам достаточным сам по себе, ибо он обещает гораздо больше, чем выражает непосредственно.

⁴⁸³ Если содержание сновидения согласуется с сексуальной теорией, то мы заранее знаем его суть; если же оно символично, мы по меньшей мере можем сказать, что пока не понимаем его. Символ ничего не маскирует, он раскрывается во времени. Очевидно, что толкование даст один результат, если вы считаете сновидение символическим, и совершенно другой, если вы предполагаете, что основная мысль просто замаскирована, но уже известна в принципе. В последнем случае толкование не имеет смысла, ибо вы находите только то, что и так уже известно. По этой причине я всегда советую своим ученикам: «Узнайте о символизме как можно больше, но забудьте все это, когда анализируете сновидение». Этот совет настолько важен на практике, что я сам взял за правило напоминать себе, что никогда не смогу понять сновидение настолько, чтобы истолковать его верно. Я делаю это с целью приостановить поток собственных ассоциаций и реакций, которые в противном случае могли бы затмить неуверенность и колебания моего пациента. Поскольку для аналитика чрезвычайно важно получить как можно более точное представление о посыле сновидения, контекст его образов необходимо исследовать с максимальной тщательностью. Когда я работал с Фрейдом, мне приснился один сон, весьма показательный в этом отношении.

⁴⁸⁴ Мне снилось, что я в «своем доме», по всей видимости, на втором этаже, в уютной гостиной, обставленной в стиле восемнадцатого века. Я удивлен, потому что никогда раньше этой комнаты не видел. Мне интересно, как выглядит первый этаж. Я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что там довольно темно. Стены обшиты панелями, а тяжелая мебель явно датируется шестнадцатым веком, если не раньше. Мое удивление и любопытство усиливаются. Я хочу узнать, как устроен весь дом, и решаю спуститься в подвал. Я нахожу дверь, а за ней – каменные ступени, которые ведут в большую сводчатую комнату. Пол выложен каменными плитами, а стены выглядят совсем старыми. Я разглядываю кладку и понимаю, что раствор смешан с битым кирпичом. Очевидно, это древнеримская стена. Мое возбуждение нарастает. Я замечаю железное кольцо, вделанное в одну из каменных плит в углу. Я поднимаю ее и вижу еще одну узкую лестницу, ведущую вниз, в какую-то пещеру. Очевидно, это доисторическая гробница. В ней я нахожу два черепа, несколько костей и осколки керамики. На этом я просыпаюсь.

⁴⁸⁵ Если бы Фрейд, анализируя это сновидение, следовал моему методу изучения контекста, он бы услышал крайне любопытную и многозначительную историю. Впрочем, скорее всего, он бы списал мой рассказ на попытку уйти от проблемы, которая в действительности была его собственной. На самом деле этот сон представлял собой краткое изложение моей жизни – жизни моего разума. Я вырос в доме, построенном двести лет назад, большинство предметов мебели насчитывало лет сто, а самым захватывающим интеллектуальным приключением было чтение Канта и Шопенгауэра. Труды Чарльза Дарвина стали для меня величайшим открытием. Прежде я жил со своими родителями в Средневековье, где миром и человеком управляли божественное всемогущество и провидение. Этот мир устарел. Знакомство с восточными религиями и греческой философией релятивизировали мою христианскую веру. Именно по этой причине первый этаж был таким тихим, темным и явно необитаемым.

⁴⁸⁶ Мои тогдашние исторические интересы развились из давнего увлечения сравнительной анатомией и палеонтологией. В то время я трудился ассистентом в Анатомическом институте. Я живо интересовался останками ископаемого человека, особенно вызвавшим столько дискуссий Neander-thalensis и еще более спорным черепом питекантропа Дюбуа. Собственно говоря, таковы были мои настоящие ассоциации со сном. Но я не осмелился сказать о них Фрейду, поскольку знал, что он не любит упоминаний о черепах, скелетах и трупах. Он пребывал в странном убеждении, будто я предвижу его раннюю кончину. Этот вывод он сделал из моего интереса к мумифицированным телам, выставленным в бременском музее Блайкеллер, который мы вместе посетили в 1909 году, перед нашим отбытием в Америку[184].

⁴⁸⁷ Одним словом, мне не хотелось высказывать свои мысли: недавний опыт заставил меня осознать всю глубину пропасти между моими воззрениями и воззрениями Фрейда. Я боялся, что потеряю его дружбу, если открою ему свой внутренний мир, который мог показаться ему в высшей степени странным. Чувствуя себя весьма неуверенно относительно собственной психологии, я почти автоматически солгал ему о своих «свободных ассоциациях», дабы избежать непосильной для меня задачи: растолковать ему основы моей очень личной и совершенно иной психической конституции.

⁴⁸⁸ Догадавшись, что Фрейд ищет во мне какое-то недопустимое желание, я предположил, что черепа могут относиться к некоторым членам моей семьи, чьей смерти я по каким-то причинам мог желать. Он согласился, что это возможно, но я был неудовлетворен такой «липовой» разгадкой.

⁴⁸⁹ Пока я пытался найти подходящие ответы на вопросы Фрейда, ко мне вдруг пришло интуитивное понимание той роли, которую субъективный фактор играет в психологическом понимании. Я был настолько ошеломлен, что только и думал, как бы побыстрее выпутаться из этой щекотливой ситуации. В конце концов я выбрал самый легкий путь и прибегнул ко лжи. Моя ложь была неуклюжей и не имела морального оправдания, но в противном случае я рисковал крупной ссорой с Фрейдом, а этого мне не хотелось по многим причинам.

⁴⁹⁰ Меня вдруг осенило, что мой сон означал меня самого, мою жизнь и мой мир, противопоставленные теоретическим построениям, воздвигнутым иным, чуждым мне разумом сообразно с его собственными целями и задачами. Это был мой сон, а не Фрейда, и внезапно я понял его значение.

⁴⁹¹ Я должен извиниться за это довольно пространное описание того затруднительного положения, в которое я попал, рассказав Фрейду свой сон. Однако это хороший пример тех трудностей, с которыми сталкивается всякий, кто занимается профессиональным анализом сновидений. Слишком многое зависит от индивидуальных различий между аналитиком и анализантом.

⁴⁹² Анализ сновидений на этом уровне не столько технический прием, сколько диалектический процесс между двумя личностями. Если рассматривать его как прием, уникальность субъекта как индивидуума исключается, а терапевтическая проблема сводится к простому вопросу: кто будет доминировать? Именно по этой причине я отказался от гипноза, ибо не желал навязывать свою волю другим. Мне хотелось, чтобы исцеляющие процессы проистекали из личности самого пациента, а не из моих внушений, которые имели бы лишь преходящий эффект. Я стремился защитить и сохранить достоинство и свободу моих пациентов, чтобы они могли жить так, как им того хотелось.

⁴⁹³ Я не разделял взглядов Фрейда, придававшего чрезвычайно важное значение сексу. Безусловно, секс играет существенную роль среди человеческих мотивов, однако во многих случаях он вторичен по отношению к голоду, жажде власти, честолюбию, фанатизму, зависти, мести или всепоглощающей страсти творческого импульса и религиозного духа.

⁴⁹⁴ Впервые мне пришло в голову, что прежде чем строить общие теории о человеке и его психике, необходимо как можно больше узнать о реальных людях, а не об абстрактной идее Homo sapiens.

⁴⁹⁵ Во всех других отраслях науки допустимо применение гипотезы к обезличенному объекту. Психология, однако, неизбежно сталкивает нас с живыми отношениями между двумя индивидуумами, ни один из которых не может быть лишен своей субъективности или деперсонализирован каким-либо образом. Участники могут договориться о безличном и объективном подходе, но если предметом обсуждения является вся личность, два отдельных субъекта противостоят друг другу, и применение одностороннего правила исключено. Прогресс возможен только в том случае, если достижимо взаимное согласие. Объективность конечного результата может быть установлена только путем сравнения со стандартами, общепринятыми в социальной среде, к которой принадлежат индивидуумы. Кроме того, мы должны принимать во внимание их собственное психическое равновесие, или «здравомыслие». Это не означает, что конечным результатом должна быть полная коллективизация ииндивидуума, ибо это было бы самым противоестественным условием. Напротив, разумное и нормальное общество – это общество, в котором люди, как правило, расходятся во мнениях. Вне области инстинктивных качеств общее согласие встречается относительно редко. Несогласие служит своего рода движущей силой психических процессов в обществе, но не есть самоцель; в равной степени важно и согласие. Поскольку психология в основном опирается на равновесие противоположностей, никакое суждение не может считаться окончательным, если не принята во внимание его обратимость. Причина такого специфического подхода заключается в том, что не существует никакой опорной точки над психологией или вне ее, которая позволила бы нам сформулировать окончательное суждение о том, что есть психика. Все, что мы можем себе представить, находится в психическом состоянии, то есть в состоянии сознательного представления. Выйти за пределы этого состояния – труднейшая задача, стоящая перед естественными науками.

⁴⁹⁶ Несмотря на то, что единственная реальность – это индивидуум, некоторые обобщения необходимы, дабы прояснить и классифицировать эмпирический материал, ибо невозможно сформулировать какую-либо психологическую теорию или обучить ей, описывая отдельных людей. В качестве принципа классификации можно выбрать любое анатомическое, физиологическое или психологическое сходство или различие, если, конечно, оно носит достаточно общий характер. Поскольку здесь нас прежде всего интересует психология, мы воспользуемся психологическим критерием экстраверсии—интроверсии. Подробно объяснять эти термины нет необходимости, так как они давно стали общеупотребительными.

⁴⁹⁷ Это лишь одна из многих возможных классификаций, но она вполне подходит для наших целей, если мы стремимся описать метод и подход к пониманию сновидений как основного источника естественных символов. Как я уже говорил, процесс истолкования состоит в противостоянии двух разумов, аналитика и анализанта, а не в применении некой заранее составленной теории. Разум аналитика характеризуется рядом индивидуальных особенностей, равно как и разум анализанта. Эти особенности выполняют функцию предубеждений. Нельзя считать аналитика сверхчеловеком только потому, что он – врач, владеющий теорией и соответствующими приемами. Он может только воображать себя таковым, если полагает, что его теория и техника являются абсолютной истиной, способной охватить всю психику в целом. Поскольку такое предположение более чем сомнительно, он не может быть до конца в нем уверен. Как следствие, его будут одолевать тайные сомнения в принятии такой установки, то есть в правомерности противопоставления человеческой целостности анализанта теории и техники (которые суть всего лишь гипотезы) вместо его собственной живой целостности. Только последнее можно считать эквивалентом личности анализанта. Психологический опыт и знания не более чем профессиональные преимущества со стороны аналитика, которые не позволяют ему оставаться в стороне от схватки. Он будет подвергнут испытанию точно так же, как и анализант.

⁴⁹⁸ Поскольку систематический анализ сновидений требует конфронтации двух индивидуумов, многое зависит от того, к какому поведенческому типу они принадлежат: одному или разным. Если оба принадлежат к одному типу, то их «совместное путешествие» может быть долгим и приятным. Но если один из них экстраверт, а другой интроверт, их различные и противоположные взгляды могут привести к столкновению, особенно в том случае, если они не осознают, к какому типу относятся, или же убеждены, что их тип – единственно правильный. Такая ошибка вполне вероятна, ибо то, что ценно для одного, лишено ценности для другого. Один выберет точку зрения большинства, другой отвергнет ее просто потому, что она привлекательна для всех. Фрейд интерпретировал интровертный тип как болезненную зацикленность на себе. Однако интроспекция и знание самого себя равным образом могут оказаться в высшей степени ценными качествами.

⁴⁹⁹ Будто бы незначительное различие между экстравертом, который акцентирует внешнее, и интровертом, который акцентирует собственное восприятие ситуации, играет крайне важную роль в анализе сновидений. С самого начала вы должны иметь в виду следующее: то, что ценит один, у другого может вызывать отвращение. Особенно очевидным это становится по мере того, как вы углубляетесь в детали различий между типами. Экстраверсия и интроверсия – всего лишь две из многих особенностей человеческого поведения. Зачастую они ярко выражены и легко узнаваемы. Тем не менее, изучая экстравертов, например, вы вскоре обнаружите, что они во многом отличаются друг от друга и что экстравертность – поверхностный и слишком общий критерий. Вот почему некоторое время назад я попытался выявить другие базовые характеристики, которые позволили бы хоть как-то упорядочить кажущиеся безграничными вариации человеческой личности.

⁵⁰⁰ Меня всегда поражал тот факт, что на свете существует столько отнюдь не глупых людей, которые не используют свой ум, за исключением тех случаев, когда использовать его просто необходимо, и столько же людей, которые используют свой ум, но на редкость глупым образом. С не меньшим удивлением я обнаружил много умных и активных людей, которые жили так, будто совершенно не умели пользоваться органами чувств. Они не видели того, что было прямо у них перед глазами, не слышали слов, звучащих в их ушах, не замечали того, к чему прикасались или что пробовали на вкус, не осознавали своего собственного тела. Были и другие, которые, казалось, пребывали в крайне странном состоянии сознания: они вели себя так, будто положение, в котором они сегодня очутились, уже не изменится никогда, или будто мир и психика статичны. Они были лишены всякого воображения и полностью зависели от чувственного восприятия. Случайностей и возможностей в их мире не существовало, а у их «сегодня» отсутствовало подлинное «завтра». Будущее для них было лишь повторением прошлого.

⁵⁰¹ То, что я пытаюсь донести до читателя, суть первые впечатления, сложившиеся у меня, когда я только начинал наблюдать за людьми. Вскоре мне стало ясно, что одни из них думают, используют свои интеллектуальные способности, пытаясь приспособиться к другим людям и обстоятельствам; тогда как другие – не менее умные – ищут и находят свой путь с помощью чувств. Слово «чувство» нуждается в некотором пояснении. Так, о «чувстве» можно говорить, когда имеется в виду нечто сентиментальное (от французского sentiment). Однако это же слово применяется и в отношении мнений. Сообщение из Белого дома, например, может начинаться так: «Президент чувствует, что…» Или это слово можно использовать для выражения интуитивных догадок: «У меня такое чувство, что…» Наконец, чувство часто путают с ощущением.

⁵⁰² Когда я употребляю термин «чувство» в противоположность термину «мышление», то имею в виду ценностное суждение: приятно или неприятно, хорошо или плохо и т. д. Чувство, определяемое таким образом, не тождественно эмоции или аффекту, возникающим и проявляющимся непроизвольно. Чувство, как понимаю его я, – это суждение без каких-либо очевидных телесных реакций, которые характеризуют эмоцию. Подобно мышлению, это рациональная функция, тогда как интуиция, подобно ощущению, иррациональна. Интуиция как «предчувствие» не является результатом волевого акта; скорее это непроизвольное событие, зависящее от различных внешних или внутренних обстоятельств, но никак не от акта суждения. Интуиция больше сродни чувственному восприятию, которое тоже иррационально, ибо в основном зависит от внешних или внутренних стимулов физического, а не психического происхождения.

⁵⁰³ Эти четыре функциональных типа соответствуют четырем механизмам, посредством которых сознание ориентируется в окружающем мире. Ощущение (или чувственное восприятие) дает понять, что нечто существует; мышление помогает определить, что это такое; чувство говорит, приятно это или нет; а интуиция подсказывает, откуда оно взялось и к чему приведет.

⁵⁰⁴ Читатель должен понимать, что эти четыре критерия – просто четыре точки отсчета среди многих других, таких как сила воли, темперамент, воображение, память, нравственность, религиозность и т. д. В них нет ничего догматического; не претендуют они и на то, чтобы считаться истиной в последней инстанции; тем не менее, в силу самой своей природы они представляются весьма подходящими критериями для классификации. Классификация бесполезна, если она не обеспечивает средства ориентации и практическую терминологию. Я нахожу классификацию на типы особенно полезной, когда мне приходится объяснять детям поступки родителей, женам – поведение их мужей, и наоборот. Кроме того, она помогает понять собственные предубеждения.

⁵⁰⁵ Таким образом, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать собственными предпочтениями и подавить свои предубеждения – по крайней мере на некоторое время. Это не легко и не приятно, ибо требует нравственного усилия, которое не всем по вкусу. Но если вы не приложите усилий – если не подвергнете критике собственную точку зрения и не признаете ее относительность, – вы не получите ни правдивой информации о психике анализанта, ни достаточно полного представления о ней. Поскольку вы ожидаете хотя бы минимальной готовности выслушать ваше мнение и отнестись к нему серьезно, то и пациенту должно быть предоставлено аналогичное право. Хотя подобные отношения обязательны для любого понимания и, следовательно, самоочевидны, необходимо снова и снова напоминать себе, что в терапии понимание пациента важнее, чем то, сбудутся теоретические ожидания аналитика или нет. Сопротивление пациента аналитику не всегда плохой знак; скорее, это признак «нестыковки», ошибки. Либо пациент еще не достиг стадии, на которой возможно понимание, либо интерпретация не подходит.

⁵⁰⁶ В попытках истолковать символы сновидений другого человека нам особенно мешает почти непреодолимая склонность заполнять пробелы проекцией – предположением, что аналитик и анализант мыслят одинаково. Этого источника ошибок можно избежать, установив контекст сновидческих образов и исключив все теоретические допущения – за исключением эвристической гипотезы, что в сновидениях заключен некий смысл.

⁵⁰⁷ Не существует никаких правил, не говоря уже о законах, толкования сновидений, хотя на первый взгляд кажется, будто все они выполняют одну общую функцию. Эта функция – компенсация. По крайней мере, компенсацию можно считать самой многообещающей и самой плодотворной гипотезой. Иногда явное сновидение с самого начала демонстрирует свой компенсаторный характер. Например, одному пациенту, которому было свойственно весьма высокое мнение о себе, приснился пьяный бродяга, валяющийся в придорожной канаве. Сновидец говорит (во сне): «Ужасно видеть, как низко может пасть человек!» Совершенно очевидно, что этот сон пытался поколебать его уверенность в собственном превосходстве. Но дело было не только в этом. Оказалось, что у него был младший брат, опустившийся алкоголик. Сон также показал, что его завышенная самооценка компенсировала неполноценность его брата – и его самого.

⁵⁰⁸ Приведу другой пример. Одной даме, которая очень гордилась своим пониманием психологии, постоянно снилась некая женщина, которую она иногда встречала в обществе. В реальной жизни она ей не нравилась и казалась тщеславной бесчестной интриганкой. Дама не понимала, почему ей снится женщина, столь не похожая на нее, хотя во сне она всегда была мила и ласкова, как сестра. Несомненно, сон означал, что на ней лежит «тень» бессознательной фигуры, похожей на ту женщину. Поскольку у нее было очень четкое представление о себе, она не осознавала собственный комплекс власти и скрытые мотивы, не раз приводившие к неприятным сценам, в которых она всегда винила других, но не себя.

⁵⁰⁹ Человек может не замечать, игнорировать и подавлять не только свою теневую сторону, но и положительные качества. Примером может служить внешне скромный, нетребовательный человек с приятными манерами, часто извиняющийся или заискивающий. Он всегда занимает место в задних рядах, хотя из кажущейся вежливости никогда не упускает возможности присутствовать. Его суждения здравы, даже компетентны, однако неизменно содержат намек на некий более высокий уровень, на котором рассматриваемый вопрос можно решить более эффективно. В своих сновидениях он постоянно встречается с великими людьми, такими как Наполеон или Александр Македонский. Столь важные посетители явно компенсируют его очевидный комплекс неполноценности. В то же время сны поднимают ключевой вопрос: что я за человек, если ко мне приходят такие знаменитые гости? В этом отношении сны показывают, что сновидец лелеет тайную мегаломанию как противоядие от своего комплекса неполноценности. Хотя он этого и не осознает, идея grandeur[185] позволяет ему выработать иммунитет против всех влияний окружающей среды; ничто не проникает под его кожу, благодаря чему он может держаться в стороне от обязательств, связывающих других людей. Он ни в коей мере не чувствует необходимости доказывать себе или своим ближним, что его высшее суждение основано на соответствующих достоинствах. Он не только холостяк, но и психически стерилен. Он владеет искусством распространения слухов о своей важности, но ни один памятник не свидетельствует о его деяниях. Он играет в эту глупую игру совершенно бессознательно, а потому сны пытаются донести это до него окольным путем, в соответствии с древней поговоркой: Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит). Панибратство с Наполеоном или дружеские отношения с Александром Македонским – как раз то, о чем может мечтать человек с комплексом неполноценности, убедительное доказательство скрытого величия. Это истинное исполнение желаний, предвосхищающее заслуги в отсутствие добродетелей, которые могли бы к ним привести. Но почему, спросит читатель, сновидения не могут прямо и открыто заявить об этом, без всяких ухищрений, которые только вводят в заблуждение?

⁵¹⁰ Меня нередко спрашивали об этом, да и сам я не раз задавал такой вопрос. Меня часто поражает, как ловко сновидения избегают определенных тем или обходят главное. Фрейд предполагал существование особого фактора, так называемого «цензора», призванного искажать сновидческие образы и намеренно делать их неузнаваемыми или сбивающими с толку с тем, чтобы обмануть спящее сознание относительно реального предмета сновидения: недопустимого желания. Предполагалось, что, скрывая ключевую мысль от спящего, «цензор» тем самым оберегает его сон от шока неприятных реминисценций. Но сновидение как хранитель сна – маловероятная гипотеза, ибо сновидения часто нарушают сон.

⁵¹¹ Скорее, вместо бессознательного цензора сознание само оказывает «стирающее» воздействие на сублиминальные содержания. Сублиминальность соответствует тому, что Жане называл abais-sement du niveau mental[186]. Это понижение энергетического напряжения, при котором психические содержания опускаются ниже порога сознания и теряют качества, которыми они обладают в своем сознательном состоянии. Они утрачивают свою определенность и ясность, а связи между ними, прежде рациональные и постижимые, приобретают аналоговый характер. Данный феномен можно наблюдать во всех сноподобных состояниях, будь то вызванных усталостью, лихорадкой или интоксикацией. Однако как только напряжение возрастает, они становятся менее сублиминальными, более определенными и, следовательно, более сознательными. Нет никаких оснований полагать, что abaissement препятствует обнаружению недопустимых желаний, хотя может случиться так, что недопустимое желание исчезает вместе с меркнущим сознанием. Сновидение, будучи по существу сублиминальным процессом, не способно породить четкую мысль. Это возможно только в одном случае: если оно перестанет быть сновидением, мгновенно став сознательным содержанием. Сновидение не может не опустить все те моменты, которые особенно важны для сознательного разума. Оно предъявляет нам «периферию сознания», подобно слабому мерцанию звезд во время полного солнечного затмения.

⁵¹² Символы сновидений по большей части представляют собой проявления той области психического, которая находится вне власти сознания. Смысл и целенаправленность отнюдь не являются прерогативами сознательного разума; они пронизывают всю живую природу. Между органическими и психическими образованиями нет принципиальной разницы. Как растение порождает цветок, так и психика продуцирует свои символы. Любой сон свидетельствует об этом процессе. Посредством сновидений, интуиции, позывов и других спонтанных событий инстинктивные силы влияют на сознание. Будет ли результат такого влияния положительным или отрицательным, зависит от фактического состояния бессознательного. Если оно содержит слишком много того, что должно быть сознательным, его функция искажается; появляются мотивы, основанные не на истинных влечениях, но обязанные своей активностью тем, что они оказались в бессознательном в результате вытеснения или пренебрежения. Они как бы накладываются на нормальную бессознательную психику и искажают ее естественную символическую функцию.

⁵¹³ По этой причине психотерапевт, интересующийся причинами расстройства, обычно начинает с того, что добивается от пациента более или менее добровольного признания всего того, что не нравится пациенту, чего он стыдится или боится. Это похоже на церковную исповедь, которая во многом предвосхитила современные психологические методы. На практике, однако, всепоглощающее чувство неполноценности или слабости может привести к тому, что столкновение с еще большей темнотой и никчемностью будет существенно затруднено или вообще невозможно. Посему я часто нахожу целесообразным сначала привить пациенту позитивный настрой, обеспечить ему фундамент, на котором он мог бы стоять, прежде чем мы приблизимся к более болезненным открытиям.

⁵¹⁴ Возьмем в качестве примера сон о «самовозвеличивании», в котором сновидец пьет чай с английской королевой или состоит в дружеских отношениях с папой римским. Если сновидец не страдает шизофренией, практическое толкование символа во многом зависит от состояния его сознания. Если он явно убежден в своем величии, показано угнетающее воздействие; если же речь идет о черве, уже раздавленном чувством неполноценности, то дальнейшее понижение ценностей будет граничить с жестокостью. В первом случае рекомендовано редуктивное лечение; на ассоциативном материале легко показать, насколько неуместны и инфантильны намерения сновидца, а также в какой степени они проистекают из инфантильных желаний быть равным своим родителям или превзойти их. Во втором случае, когда всепроникающее чувство никчемности уже обесценило все положительные стороны, показывать сновидцу вдобавок ко всему, насколько он инфантилен, смешон или даже извращен, абсолютно неуместно. Такая процедура только усилит его чувство неполноценности, а также вызовет нежелательное и совершенно ненужное сопротивление лечению.

⁵¹⁵ Не существует некоего универсального терапевтического метода или универсальной доктрины, ибо каждый человек, который обращается за лечением, уникален, как уникально его состояние. Я помню одного пациента, лечение которого заняло девять лет. Я видел его всего несколько недель в году, так как он жил за границей. С самого начала я знал, в чем его подлинная проблема, но видел, что даже малейшая попытка приблизиться к истине вызывала бурную защитную реакцию, угрожавшую разрывом наших отношений. Нравилось мне это или нет, но я был вынужден делать все возможное, чтобы поддерживать нашу связь, и следовать его настроениям, подкрепленным снами, хотя они уводили нас в сторону от центральной проблемы, которую, согласно всем разумным ожиданиям, мы должны были обсуждать на сеансах. Ситуация зашла так далеко, что я часто обвинял себя в том, что ввожу своего пациента в заблуждение, и лишь то обстоятельство, что его состояние медленно, но явно улучшалось, удерживало меня от того, чтобы раскрыть ему правду.

⁵¹⁶ На десятом году, однако, пациент объявил, что излечился и избавился от всех симптомов. Я был удивлен и усомнился в его словах, ибо теоретически он был неизлечим. Заметив мое удивление, он улыбнулся и сказал: «Больше всего я благодарен вам за неизменный такт и терпение, которые вы проявили, помогая мне обойти болезненную причину моего невроза. Теперь я готов рассказать вам все. Если бы я мог, я так бы и сделал на первой же консультации. Но это разрушило бы мою связь с вами, и что сталось бы со мной тогда? Я бы сделался моральным банкротом и утратил почву под ногами. У меня не было бы ничего, на что я мог бы опереться. С годами я научился доверять вам, и по мере того, как моя уверенность росла, мое состояние улучшалось. Я выздоровел, потому что снова начал верить в себя. Теперь я достаточно силен, чтобы обсудить проблему, которая мучила меня столько лет».

⁵¹⁷ Откровенное признание, которое за этим последовало, помогло мне понять, почему лечение приняло столь необычную форму. Первоначальный шок оказался настолько силен, что мой пациент не мог справиться с ним в одиночку. Для этого были нужны мы оба. Именно в этом состояла терапевтическая задача, а вовсе не в реализации тех или иных теоретических допущений.

⁵¹⁸ Благодаря подобным случаям я научился придерживаться направления, уже намеченного в предоставленном пациентом материале и его настрое, а не связывать себя общими теоретическими соображениями, которые могут оказаться неприменимыми в данной конкретной ситуации. Практические знания о человеческой природе, накопленные мною за шестьдесят лет, научили меня рассматривать каждый случай как новый опыт, требующий, прежде всего, индивидуального подхода. Иногда я без колебаний погружаюсь в тщательное изучение событий и фантазий детства; в других случаях я начинаю с самого верха, даже если это означает блуждание в тумане самых неправдоподобных метафизических спекуляций. Все зависит от того, сумею ли я постичь язык пациента и, следуя за его бессознательным, на ощупь пробраться к свету. Одни требуют одного, другие – другого. Таковы различия между индивидуумами.

⁵¹⁹ Особенно это верно в отношении истолкования символов. Два разных человека могут видеть похожие сны, но, если один из них молод, а другой стар, беспокоящие их проблемы будут разными, а значит, было бы абсурдно толковать оба сна одинаково. Хороший пример – сон, в котором компания молодых людей едет верхом по широкому полю. Сновидец скачет впереди и перепрыгивает через большую канаву. Остальные падают в воду. Юноша, рассказавший мне этот сон, принадлежал к осторожному, интровертному типу и боялся любых авантюр. Тот же сон видел старик, который не ведал страха и прожил активную предприимчивую жизнь. Когда ему приснился этот сон, он был неугомонным инвалидом, доставлявшим массу хлопот своему врачу и сиделке. Непослушание и беспокойность явно шли ему во вред. Очевидно, сновидение подсказывало молодому человеку, что он должен делать, а старику – чего он делать не должен. Нерешительного молодого человека оно воодушевляло и поощряло к прыжку, а старый охотно прыгнул бы и сам. Однако этот еще тлеющий в нем дух приключений и составлял его главную проблему.

⁵²⁰ Данный пример показывает, насколько сильно истолкование сновидений и символов зависит от индивидуальных особенностей сновидца. Символы многозначны и часто представляют противоположности, как, например, stella matutina, утренняя звезда, которая символизирует не только Христа, но и дьявола (Люцифера). То же самое относится и ко льву. Правильная интерпретация зависит от контекста, то есть от ассоциаций, связанных с образом, и от фактического состояния разума сновидца.

⁵²¹ Выдвинутая нами гипотеза о том, что сновидения служат цели компенсации, – очень широкое и всеохватывающее предположение. Оно означает, что мы считаем сновидение нормальным психическим явлением, заключающимся в передаче бессознательных реакций и спонтанных импульсов сознательному разуму. Поскольку лишь немногие сновидения носят явно компенсаторный характер, мы вынуждены обращать особое внимание на язык сновидений, который мы считаем символическим. Изучение этого языка – почти наука. Как мы уже убедились, ему свойственно бесконечное разнообразие индивидуальных выражений. Они могут быть расшифрованы с помощью самого сновидца, который предоставляет ассоциативный материал, или контекст сновидческого образа, благодаря чему мы можем рассмотреть все его проявления, как бы обходя вокруг. Данный метод пригоден во всех обычных случаях – например, когда родственник, друг или пациент рассказывает вам сон в ходе беседы. Но когда речь идет о навязчивых, повторяющихся или эмоционально заряженных сновидениях, личных ассоциаций сновидца уже недостаточно для удовлетворительного толкования. В таких ситуациях мы должны принять во внимание тот факт, что в сновидении часто встречаются элементы, которые не принадлежат личности сновидца и не могут быть выведены из его личного опыта. Фрейд, который первым заметил и описал эти элементы, назвал их «архаическими чертами». Архаические черты суть мыслеформы, необъяснимые сквозь призму собственной жизни индивидуума. Скорее, они представляют собой исконные, врожденные и унаследованные от наших предков составляющие человеческого разума.

⁵²² Если человеческое тело состоит из органов, имеющих долгую эволюционную историю, логично ожидать, что и разум организован похожим способом и тоже имеет свою историю. Под «историей» я понимаю не тот факт, что разум строит себя сам посредством сознательных традиций (язык и т. д.), но скорее его биологическое, доисторическое и бессознательное развитие, начавшееся с архаического человека, чья психика была подобна психике животного. Эта чрезвычайно древняя психическая материя образует основу нашего разума точно так же, как строение нашего тела восходит к общей анатомии млекопитающих. Опытный глаз морфолога везде обнаруживает следы этой исходной модели. Равным образом, опытный исследователь психики не может не видеть аналогий между сновидческими образами и продуктами примитивного разума, его représentations collectives или мифологическими мотивами. Но как морфолог нуждается в науке сравнительной анатомии, так и психолог не может обойтись без «сравнительной анатомии психики». Он должен обладать не только достаточным опытом толкования сновидений и других продуктов бессознательного, но и глубокими познаниями в мифологии в ее самом широком смысле. Не владея этими знаниями, он даже не увидит параллелей между неврозом навязчивых состояний, шизофренией или истерией и классической одержимостью демонами.

⁵²³ Мои взгляды на «архаические черты», которые я назвал «архетипами»[187], или «первообразами», постоянно подвергаются критике со стороны людей, плохо разбирающихся и в психологии сновидений, и в мифологии. Термин «архетип» часто понимают неправильно – как означающий некий определенный мифологический образ или мотив. И образы, и мотивы, однако, не более чем сознательные, а потому крайне изменчивые представления; было бы абсурдно полагать, что они могут наследоваться. Архетип, напротив, есть унаследованная человеческим разумом предрасположенность формировать представления мифологических мотивов – представления, которые сильно варьируются, но не теряют при этом своей исходной структуры. Существуют, например, многочисленные представления мотива враждующих братьев, но сам мотив остается неизменным. Эта унаследованная склонность инстинктивна, как, например, витье гнезд или миграция у птиц. Такие représentations collectives встречаются практически повсеместно и характеризуются одними и теми же или сходными мотивами. Они не могут быть отнесены к какому-либо определенному времени, региону или расе. Они не имеют известного источника и могут возникать даже там, где передача посредством миграции исключена.

⁵²⁴ Другие мои критики сочли, что под архетипами я подразумеваю «унаследованные идеи», и на этом основании отвергли концепцию архетипа как простое суеверие. Но если архетипы были бы идеями, порожденными или приобретенными нашим сознательным разумом, то мы, конечно, понимали бы их, а не удивлялись и недоумевали, когда они внезапно возникают в нашем сознании. Я помню много случаев, когда ко мне за консультацией обращались люди, озадаченные собственными сновидениями или сновидениями своих детей. Причина их недоумения заключалась в том, что сны содержали образы, которые нельзя было соотнести ни с одним из жизненных событий, сохранившихся в их памяти. Они не могли объяснить, откуда их дети могли почерпнуть такие странные и непонятные представления. Эти люди были умными и образованными, некоторые были даже психиатрами. Один профессор, переживший внезапное виде´ние, например, испугался, что сошел с ума. Он пришел ко мне в состоянии полной паники. Я снял с полки фолиант четырехсотлетней давности и показал ему одну древнюю гравюру на дереве. «Вы вовсе не сумасшедший, – сказал я ему. – О вашем виде´нии было известно еще четыреста лет назад». После этого он опустился в кресло совершенно опустошенный, но вновь нормальный.

⁵²⁵ Особенно мне запомнился случай с одним психиатром. Он принес мне книжечку, которую получил в подарок на Рождество от своей десятилетней дочери. В книжечке она описала сны, которые видела в возрасте восьми лет. Это была самая странная серия сновидений, с которой мне доводилось сталкиваться, и я хорошо понимал, почему они так озадачили ее отца. Несмотря на свою детскость, эти сны производили жутковатое впечатление и содержали образы, происхождение которых было совершенно непонятно отцу девочки. Основные мотивы этих сновидений таковы:

1. «Плохое животное»: змееподобное чудище с множеством рогов, которое убивает и пожирает всех других животных. Но из четырех углов появляется Бог и, обернувшись четырьмя богами, воскрешает мертвых животных.

2. Вознесение на небеса, где танцуют язычники, и сошествие в ад, где ангелы творят добрые дела.

3. Орда мелких животных пугает сновидицу. Животные вырастают до огромных размеров, и один из них пожирает ее.

4. В маленькую мышку проникают черви, змеи, рыбы и люди. Так мышь превращается в человека. Это четыре стадии происхождения человечества.

5. На каплю воды смотрят словно через микроскоп: она полна ветвей. Это происхождение мира.

6. Плохой мальчик держит ком земли. Он бросает землей в прохожих, и они все становятся плохими.

7. Пьяная женщина падает в воду и выходит из нее трезвой и обновленной.

8. В Америке люди катаются по муравьиной куче, их жалят муравьи. Сновидица в панике падает в реку.

9. Сновидица находится в пустыне на Луне. Она так глубоко погружается в грунт, что попадает в ад.

10. Сновидица касается светящегося шара. Из него идет пар. Потом появляется мужчина и убивает ее.

11. Сновидица опасно больна. Внезапно из ее кожи вылетают птицы и полностью покрывают ее тело.

12. Рой комаров скрывает солнце, луну и звезды – все, кроме одной, которая падает на сновидицу.

⁵²⁶ В рукописной книжечке все сновидения начинаются словами из сказки: «Однажды, давным-давно…» Этим маленькая сновидица дает понять, что каждый свой сон она воспринимает как своего рода сказку, которую хочет рассказать отцу в качестве рождественского подарка. Ее отец не смог установить смысл сновидений на основе контекста, поскольку личные ассоциации отсутствовали. И действительно, такого рода детские сны часто кажутся «просто сказкой»[188], с очень немногочисленными спонтанными ассоциациями или вообще без них. Разумеется, исключить возможность того, что эти сновидения были сознательными творениями, мог только тот, кто хорошо знал характер девочки и не сомневался в ее правдивости. Впрочем, даже будь они фантазиями, возникшими в бодрствующем состоянии, это едва ли облегчило бы их понимание. Так или иначе, отец был убежден, что сновидения подлинные, и у меня нет причин в этом сомневаться. Я сам видел эту девочку, но это было до того, как она подарила свои сны отцу, и у меня не было возможности ее расспросить: она жила далеко от Швейцарии и умерла от инфекционной болезни примерно через год после того Рождества.

⁵²⁷ Ее сновидения носили явно специфический характер, ибо их главные мысли в некотором смысле были сродни философским проблемам. В первом сновидении, например, говорится о злом чудище, убивающем всех других животных, но Бог воскрешает их посредством своего рода апокатастасиса, то есть восстановления. В западном мире это понятие известно благодаря христианской традиции. В частности, его можно найти в Деяниях апостолов (3:21): ««предназначенного вам Иисуса Христа, которого небо должно было принять до времен совершения всего, что говорил Бог, когда Бог восстановит все…» Древнегреческие отцы церкви (Ориген, например) в особенности настаивали на идее, что в конце времен все будет восстановлено Искупителем до своего первоначального и совершенного состояния. Согласно Евангелию от Матфея (17:11), существовало древнееврейское предание, что Илия «должен прийти прежде и устроить все». В Первом послании к коринфянам (15:22) об этой же идее говорится так: «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут».

⁵²⁸ Можно было бы возразить, что ребенок усвоил эту мысль в ходе своего религиозного воспитания. Однако религиозная подготовка девочки оставляла желать лучшего, ибо ее родители (протестанты) принадлежали к тому широко распространенному ныне типу людей, которые знакомы с Библией только понаслышке. Кроме того, маловероятно, что девочке объяснили понятие апокатастасиса, и оно вызвало у нее явный интерес. Ее отец во всяком случае ничего не знал об этом мифическом учении.

⁵²⁹ Девять из двенадцати снов связаны с темой разрушения и восстановления. Ту же связь мы находим в Первом послании к коринфянам (15:22), где Адам и Христос, то есть смерть и воскресение, соединены вместе. Ни одно из этих сновидений, однако, не содержит ничего, кроме поверхностных следов христианского воспитания или влияния. Напротив, они гораздо ближе к первобытным сказкам. Это подтверждается другим мотивом – космогоническим мифом о сотворении мира и человека, который появляется в сновидениях 4 и 5.

⁵³⁰ Идея Христа-Искупителя принадлежит к общемировому и дохристианскому мотиву героя и спасителя, который, будучи съеден чудовищем, чудесным образом появляется вновь, победив проглотившее его существо (дракона, кита и т. д.). Как, когда и где возник этот мотив, неизвестно. Мы даже не знаем, как подступиться к изучению этой проблемы. Несомненно одно: каждое поколение, насколько мы можем судить, видит в нем старую традицию. Таким образом, мы можем с уверенностью предположить, что мотив «возник» в то время, когда человек еще не знал, что у него есть миф о герое, – в эпоху, следовательно, когда он еще не мог сознательно размышлять над тем, что говорил. Фигура героя – типичный образ, архетип, который существует с незапамятных времен.

⁵³¹ Лучшие примеры спонтанного порождения архетипических образов обнаруживаются среди людей, особенно детей, живущих в среде, где о каком-либо непосредственном знании традиций не может быть и речи. Окружение нашей маленькой сновидицы было знакомо только с христианской традицией, да и то крайне поверхностно. Христианские следы могли быть представлены в ее снах такими понятиями, как Бог, ангелы, небеса, ад и зло, но то, как они преподносятся, указывает на традицию явно нехристианского происхождения.

⁵³² Возьмем первый сон, в котором Бог в облике четырех богов появляется из «четырех углов». Углов чего? В сновидении не упоминается комната. Комната вообще не вписывается в общую картину, ибо речь явно идет о некоем космическом событии. Кватерность (четвертичность) сама по себе странная идея, но она играет большую роль в восточных религиях и философиях. В христианской традиции она была вытеснена Троицей – понятием, которое наверняка было девочке известно. Но кто из современных представителей среднего класса знает о божественной четвертичности? В Средние века эта идея была достаточно распространена среди приверженцев герменевтической философии, но в начале восемнадцатого века исчерпала свой потенциал и вот уже два столетия пребывает в полном забвении. Откуда же тогда ее могла почерпнуть девочка? Из виде´ния Иезекииля? Но нет такого христианского учения, которое отождествляло бы херувима с Богом.

⁵³³ Тот же вопрос можно задать и по поводу рогатого змея. В Библии, правда, встречается много рогатых животных, например в Откровении (гл. 13). Но все они явно четвероногие, хотя их повелитель – дракон, что по-гречески (drakon) означает «змей». В латинской алхимии рогатый змей фигурирует как quadricornutus serpens (четырехрогий змей), символ Меркурия и антагонист христианской Троицы. Однако это весьма слабый аргумент. Насколько мне известно, об этом упоминает только один автор[189].

⁵³⁴ Во втором сне появляется определенно нехристианский мотив, представляющий собой взаимообращение ценностей: языческие пляски на небесах и благодеяния ангелов в аду. Это явно свидетельствует о релятивизации моральных ценностей. Откуда ребенок мог взять столь революционную и современную идею, достойную гения Ницше? Такая идея не чужда философским воззрениям Востока, но где найти ее среди детей и каково ее место в сознании восьмилетней девочки?

⁵³⁵ Этот вопрос влечет за собой следующий: каков компенсаторный смысл сновидений, которым девочка придавала столь важное значение, что подарила их отцу на Рождество?

⁵³⁶ Если бы сновидец был первобытным знахарем, можно было бы предположить, что это вариации на философские темы смерти, воскресения или восстановления, происхождения мира, сотворения человека и относительности ценностей (Лао-цзы: «Высокое покоится на низком»). Бесполезно искать в них смысл, если пытаться толковать их с позиций личного опыта. Однако, как я уже говорил, эти сновидения, несомненно, содержат représentations collectives и в некотором роде аналогичны поучениям перед обрядом инициации в первобытных племенах. В это время юноши узнают о Боге, богах или животных, от которых происходит их племя, о том, как были сотворены мир и человек, каким будет конец света и в чем смысл смерти. А когда мы, в нашей христианской культуре, рассказываем о подобных вещах? В начале подросткового возраста. Однако многие люди вновь задумываются об этом в старости, при приближении смерти.

⁵³⁷ Так получилось, что наша сновидица находилась в обеих этих ситуациях сразу: она приближалась к половой зрелости и в то же время к концу своей жизни. Практически ничто в символике сновидений не указывает на начало нормальной взрослой жизни, зато есть множество аллюзий на разрушение и восстановление. Когда я впервые прочитал эти сны, у меня возникло жуткое чувство, что они предвещают беду. Причина этого чувства заключалась в особом характере компенсации, которую я вывел из их символики. Она была противоположна всему тому, что можно ожидать найти в сознании восьмилетней девочки. Ее сны раскрывали новое и довольно пугающее видение жизни и смерти. Последнее свойственно тем, кто оглядывается на прожитую жизнь, а не смотрит вперед на ее естественное продолжение. Атмосфера этих снов скорее была созвучна старой римской поговорке vita somnium breve (жизнь – это краткий сон) и не содержала ни единого намека на радость и изобилие весны жизни. Для этого ребенка жизнь была ver sacrum vovendum, обетом весеннего жертвоприношения. Опыт показывает, что приближение смерти отбрасывает на жизнь и сны жертвы adumbratio, предваряющую тень. Даже алтарь в наших христианских церквях представляет собой, с одной стороны, гробницу, а с другой – место воскресения, то есть трансформации смерти в вечную жизнь.

⁵³⁸ Таковы основные мысли, которые содержали сновидения ребенка. Они были подготовкой к смерти, выраженной в коротких историях наподобие сказок, которые рассказывают во время первобытного обряда инициации, или дзен-буддистских коанов. Подобные наставления не похожи на ортодоксальное христианское учение, но больше напоминают примитивное мышление. По всей вероятности, они возникли вне исторической традиции, в том средоточии, что с незапамятных времен питало философские и религиозные размышления о жизни и смерти.

⁵³⁹ В случае с этой девочкой будущие события словно отбрасывали свою тень в настоящее, пробуждая обычно дремлющие мыслеформы, которые описывают или сопровождают приближение фатального исхода. Эти мыслеформы обнаруживаются везде и во все времена. Хотя конкретная форма их выражения носит более или менее личностный характер, их общая структура коллективна, подобно тому как инстинкты различаются у разных видов животных и все же служат одной и той же общей цели. Мы не считаем, что каждое новорожденное животное приобретает свои инстинкты индивидуально. Следовательно, мы не должны полагать, что и человек, родившись, заново изобретает присущие его виду способы реагирования. Подобно инстинктам, коллективные мыслеобразы человеческого разума присутствуют с рождения, наследуются и функционируют, при возникновении соответствующих обстоятельств, более или менее одинаковым образом у всех нас.

⁵⁴⁰ Эмоциональные проявления основаны на аналогичных моделях и одинаковы во всем мире. Мы понимаем их даже у животных, и сами животные понимают друг друга, даже если они принадлежат к разным видам. А как насчет насекомых с их сложными симбиотическими функциями? Большинство из них не знает своих родителей, и учить их некому. Почему же тогда мы должны считать, что человек – единственное существо, лишенное специфических инстинктов, или что его психика не содержит следов своей эволюции? Естественно, если вы отождествляете психику с сознанием, вы легко можете прийти к ошибочному выводу, что новорожденная психика – это tabula rasa, чистый лист, и что позже она содержит только то, что усвоила из индивидуального опыта. Но психика – это нечто большее, чем сознание. У животных мало сознания, но много позывов и реакций, которые указывают на существование психики; первобытные люди часто совершают действия, смысл которых им неизвестен. Спросите любого культурного человека о значении рождественской елки или крашеных пасхальных яиц. Едва ли вам ответят – многие понятия не имеют о смысле этих обычаев. Люди делают многое, совершенно не зная зачем. Я склонен полагать, что сначала человек что-то делал и лишь спустя долгое время начал задаваться вопросом «зачем?». Медицинский психолог постоянно сталкивается с пациентами, которые ведут себя определенным образом, но не имеют ни малейшего представления о том, что они говорят или делают. Мы видим сны, значение которых ускользает от нас, даже если мы твердо убеждены, что сновидение несет некий смысл. Мы чувствуем, что оно важно, но почему?

⁵⁴¹ Регулярное наблюдение таких фактов говорит в пользу гипотезы о бессознательной психике, содержания которой, по-видимому, столь же разнообразны, как и содержания сознания. Мы знаем, что сознание в значительной мере зависит от поддержки бессознательного. В то время, когда вы произносите одно предложение, в бессознательном уже готовится следующее. Если бессознательное отказывается сотрудничать и не подсказывает следующую фразу, вы умолкаете. Вы хотите назвать имя или термин, которые вам хорошо известны, но ничего не происходит. Бессознательное не выдает нужное слово. Вы хотите представить своего знакомого, но его имя исчезло из вашей памяти, будто вы его никогда не знали. Таким образом, вы зависите от доброй воли вашего бессознательного. В любой момент бессознательное может стереть вашу память или заставить вас сказать нечто такое, чего вы вовсе не собирались говорить. Оно может вызывать непредсказуемые и неразумные настроения и аффекты и тем самым приводить ко всевозможным осложнениям и неприятностям.

⁵⁴² На первый взгляд такие реакции и позывы кажутся глубоко личными по своей природе и потому считаются исключительно индивидуальными. В действительности же они основаны на ранее сформированной и уже готовой инстинктивной системе со своими собственными характерными и универсально понятными мыслеформами, рефлексами, установками и жестами. Все они следуют модели, заложенной задолго до того, как появились какие-либо признаки рефлективного сознания. Можно даже предположить, что последнее есть порождение жестоких эмоциональных конфликтов и их часто катастрофических последствий. Возьмем дикаря, который в состоянии гнева и разочарования от того, что не поймал ни одной рыбины, задушил своего единственного и горячо любимого сына, а затем, держа на руках его мертвое тельце, горько сожалеет о содеянном. Такой человек, скорее всего, навсегда запомнит душевную боль, которую он испытал в тот момент. Нечто подобное вполне могло положить начало рефлективному сознанию. Во всяком случае, сильные эмоциональные переживания часто необходимы, чтобы человек очнулся и обратил внимание на то, что он делает. В этой связи я бы упомянул случай, произошедший с испанским идальго Раймундом Луллием[190], которому после долгих ухаживаний наконец удалось добиться тайного свидания с дамой своего сердца. Она молча расстегнула платье и показала ему свою обезображенную раком грудь. Это потрясение изменило его жизнь: он стал праведником.

⁵⁴³ В случае таких внезапных трансформаций часто можно доказать, что в бессознательном уже давно действует архетип, умело выстраивающий цепочку обстоятельств, которые неизбежно ведут к кризису. Нередко это проявляется настолько ясно (например, в серии сновидений), что катастрофу можно предсказать с достаточной степенью уверенности. Подобный опыт подсказывает нам, что архетипические формы не просто статичные образы. Они суть динамические факторы, проявляющиеся в спонтанных порывах, подобно влечениям. Некоторые сны, видения или мысли могут возникать внезапно, но что их вызвало, установить невозможно. Это не значит, что у них нет причины; она есть, но настолько отдалена или расплывчата, что ускользает даже от самого тщательного анализа. Необходимо подождать, пока сновидение и его значение не будут достаточно поняты, или пока не произойдет некое внешнее событие, которое их объяснит.

⁵⁴⁴ Наши сознательные мысли часто посвящены будущему и его возможностям. То же свойственно бессознательному и его сновидениям. Издавна люди верили, что главная функция сновидений – предсказывание будущего. Во времена Античности и даже в Средние века сновидения играли важную роль в медицинских прогнозах. Я могу подтвердить на примере современного сна элемент прогноза (или прекогниции) в старом сне, о котором упоминает Артемидор Далдианский[191] во II веке до н. э. Одному человеку приснилось, как его отец погибает при пожаре. Вскоре он сам умер от флегмоны (огонь, жар), то есть предположительно от пневмонии. Так случилось, что один мой коллега подхватил смертельную гангренозную лихорадку – по сути, флегмону. Один из его бывших пациентов, не знавший о природе болезни доктора, увидел сон, в котором доктор погибает в огне. Этот сон приснился ему за три недели до смерти доктора, когда он только поступил в больницу. Сновидец не знал ничего, кроме того, что доктор заболел и попал в больницу.

⁵⁴⁵ Как показывает этот пример, сновидения могут содержать предвосхищающий или прогностический элемент. Всякому, кто пытается толковать сны, желательно принять его во внимание, особенно в тех случаях, когда очевидно значимое сновидение не обеспечивает контекста, достаточного для его объяснения. Такой сон часто возникает совершенно неожиданно, и сновидец не понимает, что могло его спровоцировать. Конечно, если бы он знал его скрытый смысл, причина была бы ясна. На самом деле не знает только сознание, бессознательное же владеет всеми необходимыми сведениями и уже подвергло ситуацию тщательному прогностическому анализу более или менее так, как это сделало бы сознание, располагай оно соответствующими фактами. Однако, будучи сублиминальными, они были восприняты бессознательным, которое тщательно их изучило и предвосхитило последствия. Насколько можно судить по сновидениям, бессознательное «мыслит» скорее инстинктивно, чем рационально. Рациональность – прерогатива сознания, которое делает свой выбор на основе здравого смысла и знаний. Бессознательное, напротив, руководствуется главным образом инстинктивными позывами, представленными соответствующими мыслеформами – архетипами. В этом отношении оно ближе к поэту, чем к рациональному доктору. Если врач стал бы говорить об инфекции, лихорадке, токсинах и т. д., то сон представляет больное тело как земной дом человека, а лихорадку как жар пламени, пожирающего дом и его обитателя.

⁵⁴⁶ Как показывает этот сон, архетипический разум подошел к ситуации точно так же, как и во времена Артемидора. Бессознательное интуитивно уловило нечто более или менее неизвестной природы и подвергло его архетипической обработке. Это свидетельствует о том, что вместо raisonnement[192], к которому прибегло бы сознание, архетипический разум автономно взял на себя задачу прогнозирования. Архетипы могут действовать по собственной инициативе и обладают собственной специфической энергией, позволяющей им не только интерпретировать ситуацию (в присущем им стиле), но и вмешиваться в нее со своими собственными позывами и мыслеформами. В этом отношении они функционируют как комплексы, которые в повседневной жизни также пользуются определенной автономией. Они появляются и исчезают, когда им заблагорассудится, и часто вступают в конфликт с сознательными намерениями.

⁵⁴⁷ Ощутить специфическую энергию архетипов можно благодаря сопровождающему их особому чувству нуминозности – они словно очаровывают, завораживают. То же характерно и для личностных комплексов, поведение которых можно сравнить с той ролью, которую играли архетипические représentations collectives в общественной жизни во все времена. И личностные комплексы, и социальные комплексы архетипического характера имеют свою индивидуальную историю. Но если личностные комплексы могут породить лишь личные предубеждения, архетипы создают мифы, религии и философские идеи, которые влияют и накладывают свой отпечаток на целые народы и эпохи. Точно так же, как продукты личностных комплексов могут рассматриваться как компенсации однобоких или ошибочных установок сознания, так и мифы религиозного толка могут быть интерпретированы как своего рода духовная терапия от страданий человечества, включая голод, войну, болезни, старость и смерть.

⁵⁴⁸ Повсеместно распространенный миф о герое, например, изображает могучего человека или богочеловека, который побеждает зло в виде драконов, змей, чудовищ, врагов и демонов и спасает свой народ от разрушений и гибели. Повествование или ритуальное повторение священных текстов и церемоний, а также поклонение такой фигуре посредством танцев, музыки, гимнов, молитв и жертвоприношений вызывает у участников нуминозные эмоции и способствует отождествлению с героем. Если посмотреть на такую ситуацию глазами верующего, можно понять, как обычный человек, будучи захвачен происходящим, освобождается от бремени своего бессилия и невзгод и возвышается почти до сверхчеловеческого статуса – по крайней мере на некоторое время. Достаточно часто подобное убеждение поддерживает его в течение длительного периода. Посвящение такого рода производит неизгладимое впечатление и может даже создать установку, которая определяет форму и стиль жизни целого общества. В качестве примера я бы привел элевсинские мистерии, которые были окончательно запрещены в начале седьмого века. Вместе с Дельфийским оракулом они составляли сущность и дух Древней Греции. Христианская эпоха обязана своим названием и значением другой античной мистерии – тайне богочеловека, уходящей своими корнями в древнеегипетский архетипический миф об Осирисе-Горе.

⁵⁴⁹ В наши дни бытует ошибочное мнение, будто когда-то, в смутное доисторическое время, основные мифологические идеи были «изобретены» мудрым старым философом или пророком. Впоследствии в них «поверили» доверчивые и простодушные люди, хотя истории, рассказываемые стремящимися к власти жрецами, на самом деле представляли собой вовсе не «истину», а попытки выдать желаемое за действительное. Латинский глагол invenire («изобретать») имеет двоякое значение: случайно «натыкаться» на что-то и находить что-то в результате целенаправленных поисков. Второе значение предполагает элемент предвидения или слабого предчувствия того, что хотят найти.

⁵⁵⁰ Когда мы анализируем странные идеи в снах маленькой девочки, кажется маловероятным, что она сама искала их: в противном случае они бы не вызвали у нее удивления. Скорее, они приходили к ней как необычные и неожиданные истории, которые казались достаточно интересными, чтобы преподнести их отцу в качестве рождественского подарка. Тем самым она перенесла их в сферу нашей еще живой христианской тайны, рождения нашего Господа, вместе с тайной вечнозеленого дерева, несущего новорожденный Свет. Хотя существует множество исторических свидетельств символической связи между Христом и символом дерева, родители девочки едва ли сумели бы объяснить, зачем они украшают дерево горящими свечами на Рождество Христово. «О, это просто рождественский обычай!» – сказали бы они. Более или менее обстоятельный ответ на этот вопрос потребовал бы целой диссертации о древней символике умирающего бога на Ближнем Востоке и ее связи с культом Великой Матери, символом которой является дерево, а ведь это только один из аспектов данной сложнейшей проблемы.

⁵⁵¹ Чем глубже мы погружаемся в истоки représentation collective, или, говоря церковным языком, догмы, тем больше мы обнаруживаем кажущуюся безграничной паутину архетипических образов, которые до Нового времени никогда не были объектом сознательного размышления. Таким образом, как это ни парадоксально, мы знаем о мифологическом символизме больше, чем все предшествующие поколения. Дело в том, что в прежние времена люди скорее жили своими символами, чем задумывались над ними. Я проиллюстрирую это на примере дикарей, обитающих на горе Элгон в Восточной Африке. Каждое утро на рассвете они выходят из своих хижин и, подышав или плюнув себе в ладони, простирают их первым лучам солнца, будто предлагая свое дыхание или слюну восходящему богу – мунгу. (Это суахилийское слово происходит от полинезийского корня, эквивалентного мане или мулунгу, означающим «силу» необычайной действенности, всепроникающую сущность, которую мы бы назвали божественной. Таким образом, мунгу является местным подобием Аллаха или Господа.) Когда я спросил их, что они подразумевают под этим ритуалом и зачем они его совершают, они растерялись. «Мы всегда это делали, – сказали мне. – Это всегда делалось при восходе солнца». Очевидный вывод, что солнце – это мунгу, вызвал у них смех. Солнце не мунгу, когда оно находится над горизонтом; мунгу – сам момент восхода.

⁵⁵² То, что они делали, было очевидно для меня, но не для них. Они никогда не размышляли о том, что делают, и, следовательно, не могли объяснить свои действия. Они просто повторяли то, что «всегда» делали на восходе солнца – без сомнения, с определенной эмоцией и ни в коем случае не механически, потому что они жили этим, а мы размышляем об этом. Я знал, что они предлагают мунгу свои души, потому что дыхание (жизни) и слюна обозначают «субстанцию души». Дыхание или плевок передают «магический» эффект – так, например, Иисус вылечил незрячего, поплевав ему на глаза, а сын стремится уловить последний вздох умирающего отца, дабы принять в себя его душу. Крайне маловероятно, что эти первобытные люди когда-либо, даже в далеком прошлом, знали о значении этой церемонии нечто большее. Напротив, их предки, по всей видимости, знали еще меньше: они были более бессознательны и еще меньше думали о своих поступках.

⁵⁵³ Фауст метко говорит: «Im Anfang war die Tat» («В начале было дело»). Дела никогда не изобретались; их совершали. С другой стороны, мысли – это относительно позднее открытие; их искали и нашли. Но все же неотраженная жизнь существовала задолго до человека; она не была изобретена, но в ней человек нашел себя «задним числом». Сначала его побуждали к поступкам бессознательные факторы, и только спустя долгое время он начал размышлять о причинах, которые двигали им; ему потребовалось много времени, чтобы прийти к нелепой мысли, что он, должно быть, двигался сам – его разум не был способен увидеть какую-либо иную мотивирующую силу, кроме собственной. Сегодня мы бы посмеялись над идеей растения или животного, изобретающего себя, но есть много людей, которые верят, будто психика или разум придумали и создали себя сами. В действительности разум достиг своего нынешнего состояния сознания точно так же, как желудь вырастает в дуб или как ящеры развились в млекопитающих. Как было, так и остается; нами движут как внутренние, так и внешние силы.

⁵⁵⁴ В мифологическую эпоху эти силы называли мана[193], духами, демонами или богами. Сегодня они так же активны, как и прежде. Если они совпадают с нашими желаниями, мы называем их счастливыми предчувствиями и радуемся собственной проницательности. Если же они направлены против нас, мы говорим, что нам просто не везет, что кто-то строит нам козни или что в нашей жизни просто началась черная полоса. Единственное, что мы отказываемся признать, так это свою зависимость от «сил», не поддающихся нашему контролю.

⁵⁵⁵ Правда, культурный человек обрел известное количество силы воли, которую он может применять там, где пожелает. Мы научились выполнять свою работу эффективно, не прибегая к пению и барабанам, чтобы погрузиться в рабочее состояние. Мы можем даже обойтись без ежедневной молитвы о божественной помощи. Мы можем осуществить то, что наметили, и беспрепятственно перейти от слов к делу, тогда как первобытного человека на каждом шагу подстерегают сомнения, страхи и суеверия. Девиз «Где есть воля, там есть и путь» – не просто германский предрассудок; это суеверие современного человека вообще. Чтобы сохранить свое кредо, он культивирует в себе заметное отсутствие самоанализа. Он упрямо не замечает, что при всей своей рациональности и эффективности он одержим силами, находящимися вне его власти. Боги и демоны вовсе не исчезли, они просто обрели новые имена. Они держат его в постоянном движении вечным беспокойством, смутными предчувствиями, психологическими сложностями, непреодолимой потребностью в таблетках, алкоголе, табаке, диетических и других гигиенических системах – и прежде всего поистине поразительным набором неврозов.

⁵⁵⁶ Яркий пример этого я встретил у профессора философии и «психологии» – психологии, в которой бессознательное еще не появилось. Это был тот самый человек, о котором я уже упоминал и который был одержим идеей, будто у него рак, хотя рентген показал, что это всего лишь его фантазии. Кто или что натолкнуло его на эту идею? Очевидно, она проистекала из страха, который не был вызван реальными фактами. Страх внезапно охватил его и уже не отпускал. Симптомы такого рода чрезвычайно устойчивы и довольно часто мешают пациенту получить надлежащее лечение. Какая польза от психотерапии при злокачественной опухоли? Такую опасную штуку необходимо оперировать без промедления. Каждый новый специалист уверял профессора, что никаких признаков рака нет. Всякий раз он испытывал облегчение, но уже на следующий день сомнения вновь начинали терзать его, и он снова погружался в ночь нескончаемого страха.

⁵⁵⁷ Эта болезненная мысль обладала собственной силой, которую он не мог подчинить. Она не была предусмотрена в его философской отрасли психологии, где все вытекало из сознания и чувственного восприятия. Профессор признал, что его случай патологический, но дальше этих размышлений дело не шло, ибо он вплотную приблизился к священной границе между философией и медициной. Первая изучала нормальные, вторая – ненормальные содержания, неизвестные в мире философа.

⁵⁵⁸ Эта psychologie a compartiments («ящичная» психология) напоминает мне случай одного алкоголика, который, попав под благотворное влияние некоего религиозного движения, так вдохновился пылом его участников, что совершенно забыл о выпивке. Вне всякого сомнения, он был чудесным образом исцелен Иисусом; в нем видели живое доказательство Божественной благодати и могущества упомянутой организации. Впрочем, спустя несколько недель новизна публичных покаяний поблекла, и, дабы восстановить силы, он вновь обратился к бутылке. На этот раз члены организации пришли к выводу, что случай явно «патологический» и не заслуживает божественного вмешательства. В конце концов они поместили его в клинику, справедливо рассудив, что с такой проблемой врач справится куда лучше, нежели божественный целитель.

⁵⁵⁹ На этот аспект современного «культурного» сознания следует обратить особое внимание. Он свидетельствует о пугающей степени диссоциации и психологической путаницы. Мы верим исключительно в сознание и свободную волю и больше не осознаем сил, которые управляют нами за пределами той узкой области, в которой мы прислушиваемся к здравому смыслу, пользуемся определенной свободой выбора и более или менее управляем своим поведением. В наше время всеобщей дезориентации необходимо знать об истинном положении дел в человеческом обществе, которое так сильно зависит от умственных и нравственных качеств индивида и человеческой психики в целом. Однако если мы хотим видеть мир в истинном свете, мы должны понимать прошлое человека так же хорошо, как и его настоящее. Вот почему правильное толкование мифов и символов имеет первостепенное значение.

⁵⁶⁰ Хотя наше цивилизованное сознание отделилось от инстинктов, инстинкты не исчезли; они просто утратили связь с сознанием. Как следствие, они вынуждены заявлять о себе косвенным образом, через то, что Жане называл автоматизмами. Последние принимают форму симптомов в случае невроза, а у здоровых людей – различного рода инцидентов, таких как необъяснимые настроения, неожиданная забывчивость, оговорки и т. д. Подобные проявления ясно свидетельствуют об автономии архетипов. Человеку нравится верить, что он хозяин в собственном доме, но пока мы не способны управлять своими эмоциями и настроениями или осознать всё множество тайных способов, которыми бессознательные факторы проникают в наши планы и решения, это, разумеется, не так. Напротив, у нас столько причин для неуверенности, что нам следует основательно поразмыслить над тем, что мы делаем.

⁵⁶¹ Исследование собственной совести, однако, не самое популярное времяпрепровождение, хотя оно крайне необходимо, особенно в наше время, когда человеку угрожают им же порожденные смертельные опасности, готовые вот-вот выйти из-под его власти. Если мы взглянем на человечество как на индивидуума, то увидим, что оно подобно человеку, находящемуся во власти бессознательных сил. Его личность так же раздвоена, как личность невротика. Условная разделительная черта – «железный занавес». Западный человек, представляющий тот тип сознания, который до сих пор считался здравым и адекватным, все больше осознает агрессивную волю к власти на Востоке и ощущает себя вынужденным принимать чрезвычайные меры защиты. Чего он не видит, так это того, что Восток швыряет ему в лицо его же собственные пороки, публично осуждаемые и скрытые под дипломатическим этикетом. То, что Запад допускал под завесой секретности и с некоторой стыдливостью (дипломатическая ложь, двуличие, завуалированные угрозы), возвращается открыто и в полном объеме и лишает нас покоя – в точности случай невротика! Из-за «железного занавеса» на Запад глядит, ухмыляясь, его собственная тень.

⁵⁶² Такое положение дел объясняет особое чувство беспомощности, которое охватывает наше западное сознание. Мы начинаем понимать, что конфликт на самом деле представляет собой нравственную и психическую проблему, и пытаемся найти хоть какое-то решение. Мы все больше осознаем, что ядерное сдерживание – отчаянная и нежелательная мера, которая не приведет ни к чему хорошему, ибо это палка о двух концах. Мы отдаем себе отчет, что моральные и психические средства были бы полезнее, ибо они могли бы обеспечить психический иммунитет к нескончаемо множащейся инфекции. Однако до сих пор все наши попытки оказывались безрезультатными, и так будет продолжаться и впредь, пока мы будем пытаться убедить себя и мир, что только они, наши противники, неправы морально и философски. Мы ждем, что они увидят и поймут свою неправоту, вместо того чтобы приложить усилие самим и распознать собственную тень и ее гнусные деяния. Если бы мы только могли увидеть свою тень, мы стали бы невосприимчивы к любым нравственным и психическим инфекциям и махинациям. Пока это не так, мы уязвимы, поскольку делаем практически то же самое, что и они. Впрочем, наше положение еще хуже: в отличие от них, мы не понимаем и не желаем понимать, что творим, прикрываясь хорошими манерами.

⁵⁶³ На Востоке существует один миф, который мы называем иллюзией в тщетной надежде, что это заставит его кануть в небытие. Этот миф – освященная временем архетипическая мечта о золотом веке или рае на земле, где у всех все есть и где правит один справедливый и мудрый вождь, главный воспитатель в этом человеческом детском саду. В своей инфантильной форме данный архетип наделен громадной силой и не исчезнет под влиянием нашей высокомерной точки зрения. Мы и сами подпитываем его собственным ребячеством, ибо наша западная цивилизация находится во власти той же самой мифологии. Мы лелеем те же предрассудки, надежды и ожидания. Мы верим в государство всеобщего благоденствия, во всеобщий мир, в равенство, в вечные права человека, в справедливость и истину и (не заявляя об этом громогласно) в Царство Божие на земле.

⁵⁶⁴ Печальная истина заключается в том, что реальная жизнь человека состоит из неумолимых противоположностей – дня и ночи, благополучия и страдания, рождения и смерти, добра и зла. Мы даже не уверены, что одно победит другое, что добро одержит верх над злом, а радость – над болью. Жизнь и мир – это поле боя. Так всегда было и всегда будет. В противном случае жизнь бы прекратилась. Именно по этой причине христианство всегда предостерегало о скором конце света, а буддизм фактически кладет предел мирозданию, поворачиваясь спиной ко всем желаниям. Эти положения были бы откровенно самоубийственными, не будь они связаны с особыми нравственными идеями и практиками, составляющими основу обеих религий.

⁵⁶⁵ Я говорю об этом потому, что в наше время бесчисленное множество людей утратили веру в мировые религии. Они больше не понимают их. Пока все идет гладко, потеря остается почти незаметной. Но когда приходит страдание, все меняется. Человек ищет выход и начинает размышлять о смысле жизни и переживаниях, которые приводят его в замешательство. Показательно, что, согласно статистике, протестанты и иудеи обращаются к психиатру чаще, чем католики. Хотя это вполне предсказуемо, поскольку католическая церковь до сих пор считает себя ответственной за cura animarum, заботу о душе, в наш научный век психиатру часто задают вопросы, которые когда-то относились к области теологии. Люди ощущают потребность в позитивной вере в значимый образ жизни, или в Бога, или в бессмертие. Призрак смерти, маячащий перед ними, нередко побуждает к таким мыслям. С незапамятных времен люди верили в высшее существо (одно или несколько) и в загробный мир. Только современный человек думает, что может обойтись без них. Поскольку он не может обнаружить Божий престол на небесах с помощью телескопа или радара или установить с определенной степенью уверенности, что дорогие отец или мать по-прежнему существуют в более или менее телесной форме, он предполагает, что такие идеи «не соответствуют истине». Я бы сказал, что они недостаточно «истинны». Они сопровождали человеческую жизнь с доисторических времен и до сих пор готовы прорваться в сознание при каждом удобном случае.

⁵⁶⁶ В действительности современный человек сожалеет об утрате таких убеждений. Поскольку речь идет о невидимом и непостижимом (Бог находится за пределами человеческого понимания, и бессмертие не может быть доказано), почему мы должны беспокоиться о доказательствах или истине? Даже если бы мы не знали или не понимали, зачем нужна соль в нашем рационе, мы все равно извлекли бы пользу из ее употребления. Даже если мы предположим, что соль – это иллюзия наших вкусовых рецепторов или суеверие, она не перестанет благотворно влиять на наш организм. Почему же тогда мы должны лишать себя воззрений, которые доказали свою действенность в кризисных ситуациях и придают смысл нашему существованию? Да и откуда мы знаем, что они неверны? Многие люди согласились бы со мной, если бы я прямо заявил, что такие идеи суть иллюзии. Чего они не понимают, так это того, что это отрицание сравнимо с «верой»; его так же невозможно доказать, как и религиозное утверждение. Мы абсолютно свободны в выборе собственной точки зрения; в любом случае это будет субъективное решение. Однако существует веская эмпирическая причина, по которой нам следует придерживаться убеждений, которые, как мы знаем, никогда не могут быть доказаны. Они нам жизненно необходимы. Человек положительно нуждается в общих идеях и верованиях, которые придадут смысл его жизни и позволят ему найти свое место во Вселенной. Он способен преодолеть самые невероятные трудности, если убежден, что они имеют смысл; но он сломлен, когда в довершение всех своих несчастий вынужден признать, что играет роль в «повести, пересказанной дураком»[194].

⁵⁶⁷ Назначение религиозных символов как раз и состоит в придании смысла человеческой жизни. Индейцы пуэбло верят, что они – сыновья Отца-Солнца, и эта вера придает их жизни цель, выходящую далеко за пределы индивидуального и ограниченного существования. Она оставляет достаточно места для раскрытия их личности, и это приносит бесконечно большее удовлетворение, нежели уверенность в том, что человек есть и всегда будет нищим в универсальном магазине. Будь святой Павел убежден, что его призвание – шить палатки, он, несомненно, никогда не стал бы тем, кем стал. Его подлинная и полная смысла жизнь заключалась в уверенности, что он – посланник Господа. Вы можете обвинить его в мании величия, но ваше мнение меркнет перед свидетельством истории и consensus omnium[195]. Благодаря овладевшему им мифу он достиг гораздо больших высот, чем это было возможно для простого ремесленника.

⁵⁶⁸ Мифы, однако, состоят из символов, которые не были выдуманы, но возникли сами собой. Не человек Иисус создал миф о Богочеловеке; этот миф существовал за много веков до его рождения. Он сам был захвачен этой символической идеей, которая, как говорит нам святой Марк, вырвала его из плотницкой мастерской и умственной узости его окружения. Мифы восходят к первобытным сказителям и их сновидениям, к людям, движимым воображением, которые мало чем отличались от поэтов и философов более поздних эпох. Первобытные сказители никогда не задумывались об источнике своих фантазий; лишь много позже человечество начало задаваться вопросом, откуда взялась та или иная история. Древние греки считали, что рассказы о богах были не чем иным, как старыми и преувеличенными повествованиями о древних царях и их деяниях. Уже тогда люди предполагали, что миф означал не то, о чем в нем говорилось, ибо это было слишком неправдоподобно, и старались свести его к небылице или сказке, понятной всем. То же самое в наше время пытаются проделать с символикой сновидения: предполагается, что она выражает нечто общеизвестное и понятное, хотя и не признаваемое открыто из-за своего низшего статуса. Для тех, кто избавился от традиционных шор, больше не существовало загадок. Казалось несомненным, что подлинный смысл снов отличается от их явного содержания.

⁵⁶⁹ Это предположение совершенно произвольно. Талмуд говорит более точно: «Сновидение есть свое собственное толкование». Почему смысл снов должен отличаться от их очевидного содержания? Разве в природе встречается что-либо подобное? Например, утконос, это странное существо с утиным клювом, которое не выдумал бы ни один зоолог, – это утконос, а не что-то совсем другое. Сновидение – нормальное и естественное явление, которое, безусловно, является тем, чем оно является, и не может означать того, чего нет. Мы называем его содержание символическим, потому что оно имеет не одно-единственное значение, но указывает в разных направлениях и, следовательно, должно означать нечто бессознательное или, по крайней мере, не осознанное во всех своих проявлениях.

⁵⁷⁰ Для ученого ума нет ничего более раздражающего, нежели символические идеи, поскольку никакая их формулировка не может удовлетворить интеллект и логику. Впрочем, в этом отношении они отнюдь не уникальны. Сложности начинаются уже с феномена аффекта или эмоции, который ускользает от всех попыток психолога зафиксировать его в рамках некой универсальной концепции. Причина затруднения в обоих случаях одна и та же – вмешательство бессознательного. Я достаточно знаком с позицией науки, чтобы понять, как досадно иметь дело с фактами, которые не могут быть постигнуты до конца или, во всяком случае, в достаточной степени. Проблема в обоих случаях состоит в том, что факты неоспоримы и все же не могут быть сформулированы интеллектуально. В эмоциях и символических идеях мы наблюдаем не четко различимые детали с характерными признаками, но бурление самой жизни. Во многих случаях эмоция и символ фактически одно и то же. Не существует интеллектуальной формулы, способной представить такое сложное явление более или менее удовлетворительным образом.

⁵⁷¹ Академический психолог волен исключить из рассмотрения эмоции, или бессознательное, или и то и другое вместе. И все же они остаются фактами, от которых не вправе отмахнуться медицинский психолог, ибо эмоциональные конфликты и вмешательство бессознательного суть классические составляющие его науки. Если он лечит пациента, то так или иначе сталкивается с подобными иррациональностями, независимо от того, может он сформулировать их интеллектуально или нет. Вольно или невольно он вынужден признать их существование. Посему вполне естественно, что людям без медико-психоло-гического опыта трудно понять, о чем он говорит. Тот, кто не имел случая или несчастья пережить тот же или аналогичный опыт, едва ли способен понять, что происходит, когда психология уже не ограничивается спокойными размышлениями в лаборатории и превращается в жизненное приключение. Стрельба по мишеням на стрельбище и настоящий бой – не одно и то же; врачу же приходится иметь дело с жертвами реальных сражений. По этой причине ему приходится иметь дело с психическими реалиями, даже если он не может определить их научно. Он может их назвать, но знает, что все термины, которые он использует для обозначения сущностей жизни, не более чем слова: факты, которые стоят за ними, должны быть пережиты сами по себе, ибо не могут быть воспроизведены посредством одного только упоминания о них. Ни один учебник не может научить психологии; овладеть ею можно только через фактический опыт. Запоминание слов не дает никакого понимания, ибо символы – это живые факты жизни.

⁵⁷² Крест в христианской религии, например, является значимым символом, выражающим множество смыслов, идей и эмоций, но крест перед чьим-то именем просто указывает на то, что этот человек мертв. Лингам, или фаллос, функционирует как всеобъемлющий символ в индуистской религии, но если мальчишка рисует его на заборе, он просто означает интерес к собственному пенису. Поскольку детские и подростковые фантазии часто сохраняются и во взрослой жизни, многие сны содержат безошибочные сексуальные аллюзии. Было бы абсурдно искать в них какой-то иной смысл. Но когда каменщик говорит о монахах и монахинях, лежащих друг на друге, или электрик – о «папе» и «маме», нелепо предполагать, что он предается пылким подростковым фантазиям. Он просто имеет в виду определенный вид кладки или разъема, которому дали красочное название. Если же образованный индус заговорит с вами о лингаме, вы услышите то, что западный человек никогда бы не связал с пенисом. Возможно, вам даже будет трудно догадаться, что именно он подразумевает под этим словом, и вы естественным образом придете к выводу, что лингам символизирует множество самых разных явлений. Это, конечно, не непристойная аллюзия; и крест не просто знак смерти, но символ многих других идей. Посему многое зависит от зрелости сновидца, продуцирующего образ.

⁵⁷³ Толкование снов и символов требует определенного ума. Оно не может быть механизировано и втиснуто в глупый и лишенный воображения мозг. Оно требует не только знания индивидуальности сновидца, но и самосознания со стороны толкователя. Ни один опытный специалист в этой области не станет отрицать, что существуют эмпирические правила, которые могут оказаться полезными, но применять их следует с большой осторожностью. Не каждый может овладеть этой «техникой». Вы можете следовать всем необходимым правилам и внешне безопасному пути познания, и все же попадете в трясину самой ужасающей бессмыслицы, проглядев кажущуюся незначительной деталь. Даже человек с высокоразвитым интеллектом может сбиться с пути, потому что никогда не учился пользоваться интуицией или чувствами, которые могут у него оказаться на прискорбно низком уровне развития.

⁵⁷⁴ Попытка понять символы сталкивает нас не только с самим символом, но и с целостностью личности, его породившей. Если аналитик готов к этому, он может добиться успеха. Как правило, необходимо тщательное исследование пациента и его культурного багажа. В процессе можно многому научиться и таким образом заполнить пробелы в собственном образовании. Я сам взял себе за правило рассматривать каждый случай как совершенно новое явление, о котором мне неизвестно решительно ничего. Стандартные процедуры часто бывают полезны, пока аналитик имеет дело с поверхностным уровнем, но как только он соприкасается с жизненными проблемами, жизнь берет верх, и даже самые блестящие теоретические построения обращаются в пустой звук.

⁵⁷⁵ Это существенно осложняет обучение различным методам и приемам. Как я уже говорил, ученик должен приобрести множество специализированных знаний. Это даст ему необходимый умственный и духовный инструментарий, но главным – умением обращаться с этими инструментами – можно овладеть только в том случае, если ученик сам подвергнется анализу, который познакомит его с собственным конфликтом. Это весьма сложная задача для некоторых так называемых нормальных, но лишенных воображения людей. Они просто не способны осознать, например, тот очевидный факт, что все психические явления происходят спонтанно. Такие люди предпочитают полагать, что все происходящее есть либо результат их собственных действий, либо патология, лечить которую необходимо таблетками или инъекциями. Они – живое доказательство того, как близка блеклая нормальность к неврозу. Более того, именно такие люди легче всего становятся жертвами психических эпидемий.

⁵⁷⁶ На всех высших уровнях науки воображение и интуиция дополняют интеллект. Даже физика, самая строгая из всех прикладных наук, в значительной степени зависит от наития, обусловленного бессознательными процессами, а не логическими умозаключениями (хотя впоследствии всегда можно продемонстрировать, какая логическая процедура могла привести к тому же результату).

⁵⁷⁷ Интуиция играет важнейшую роль при толковании символов и может обеспечить немедленное принятие со стороны сновидца. Хотя такие догадки субъективно убедительны, в действительности они весьма опасны, ибо ведут к ложному чувству уверенности. Они могут заставить толкователя и сновидца продолжать крайне поверхностный обмен идеями, который нередко выливается в нечто сродни совместному сновидению. Надежная основа подлинного интеллектуального и нравственного знания теряется, если человек довольствуется смутным чувством понимания. Обычно, когда людей спрашивают о причинах их так называемого понимания, они не в состоянии дать объяснение. Понять и объяснить можно только тогда, когда интуиция сведена к точному знанию фактов и их логических связей. Честный исследователь признает, что в некоторых случаях это невозможно, однако с его стороны было бы непорядочно отказываться от анализа на таком основании. Даже ученый – человек, а потому вполне естественно, что он, как и все, ненавидит вещи, которые не может объяснить, и, следовательно, разделяет распространенную иллюзию, что современная наука познала все, что только можно познать. Нет ничего более хрупкого и эфемерного, нежели научные теории, которые суть лишь инструменты, а не вечные истины.

⁵⁷⁸ Когда медицинский психолог увлекается символами, в первую очередь его интересуют «естественные» символы в отличие от символов «культурных». Первые происходят из бессознательных содержаний психики и, соответственно, представляют бесчисленные вариации основных архетипических мотивов. Во многих случаях они могут быть прослежены к своим архаическим корням, то есть к идеям и образам, которые мы встречаем в самых древних записях и в первобытных обществах. В этой связи я бы хотел обратить внимание читателя на такие книги, как исследование шаманизма Мирчи Элиаде[196], содержащее множество занимательных и поучительных примеров.

⁵⁷⁹ «Культурные» символы, напротив, выражают «вечные истины» и до сих пор используются во многих религиях. Они подверглись множеству трансформаций и даже процессу более или менее сознательной проработки и, таким образом, стали représentations collectives культурных обществ. Тем не менее они сохранили львиную долю своей первоначальной нуминозности и функционируют как положительные или отрицательные «предубеждения», с которыми обязан считаться всякий психолог.

⁵⁸⁰ Никто не имеет права отмахиваться от этих нуминозных факторов на сугубо рациональных основаниях. Они являются важными составляющими нашего психического устройства и движущими силами в построении человеческого общества, а потому не могут быть устранены без значительных потерь. Там, где они подавляются или игнорируются, их специфическая энергия исчезает в бессознательном, что ведет к непредсказуемым последствиям. Энергия, которая казалась утраченной, оживляет и усиливает материал, преобладающий в бессознательном, – предрасположенности, которые до сих пор не имели возможности проявиться или были лишены возможности свободно существовать в нашем сознании. Они образуют вездесущую разрушительную «тень». Даже те склонности, которые могли бы оказать благотворное влияние, при вытеснении превращаются в истинных демонов. Вот почему многие благонамеренные люди по понятным причинам боятся бессознательного, а вместе с ним и психологии.

⁵⁸¹ Наше время показало, что` бывает, когда врата психической преисподней распахивают настежь. То, что никто не мог себе представить в идиллической невинности первого десятилетия нашего столетия, свершилось и перевернуло мир. С тех пор мир пребывает в состоянии шизофрении. Не только культурная Германия извергла свою примитивность, но и Россия находится под ее властью. Даже Африка уже охвачена огнем. Неудивительно, что западный мир чувствует себя неспокойно, ибо он не знает, до какой степени подпал под влияние необузданного подземного мира и что потерял из-за уничтожения всего нуминозного. Он утратил свои моральные и духовные ценности и подошел к опасной черте. Его моральная и духовная традиции рухнули, оставив после себя всеобщую дезориентацию и разобщенность.

⁵⁸² Что означает утрата нуминозности, мы можем видеть на примере примитивных обществ: они теряют свой raison d’etre[197], порядок своих социальных организаций, а затем распадаются и разлагаются. Сейчас мы находимся в аналогичном состоянии. Мы потеряли нечто такое, чего никогда не понимали по-настоящему. Наши духовные лидеры больше озабочены защитой своих институтов, нежели постижением тайны, которую представляют символы. Вера не исключает мысли (самого мощного оружия человека), но, к сожалению, многие верующие настолько боятся науки, а также психологии, что закрывают глаза на нуминозные психические силы, которые управляют их судьбой. Мы лишили все на свете таинственности и нуминозности; ничто больше не свято.

⁵⁸³ Массы и их вожаки не понимают, что не существует принципиального различия между тем, как называть мировое начало: отцом (духом) или матерью (материей). В сущности, мы мало знаем и о том и о другом. С момента зарождения человеческого разума оба были нуминозными символами, значение которых заключалось в их нуминозности, а не в половой принадлежности или других случайных атрибутах. Поскольку энергия никуда не пропадает, эмоциональная энергия всех нуминозных феноменов, исчезая из сознания, не перестает существовать. Как я уже говорил, она вновь возникает в бессознательных проявлениях, в символических событиях, которые компенсируют нарушения сознательной психики. Наша психика глубоко обеспокоена потерей моральных и духовных ценностей, которые до сих пор упорядочивали нашу жизнь. Наше сознание больше не способно воспринимать естественный приток сопутствующих инстинктивных событий, который питает нашу сознательную психическую деятельность. Этот процесс уже не может протекать так, как прежде, ибо наше сознание лишилось органов, с помощью которых оно могло бы усваивать дополнительный вклад влечений и бессознательного. Этими органами усвоения были нуминозные символы, святость которых признавалась всеми.

⁵⁸⁴ Такое понятие, как «физическая материя», лишенное своей нуминозной составляющей – «Великой Матери», больше не выражает эмоционального значения «Матери-Земли». Это просто интеллектуальный термин, сухой, как пыль, и совершенно нечеловечный. Точно так же «дух», отождествляемый с «разумом», перестает быть Отцом Всего Сущего. Он вырождается в ограниченный разум человека, и колоссальная эмоциональная энергия, выраженная в образе «Отца нашего», исчезает в песках интеллектуальной пустыни.

⁵⁸⁵ По мере развития наук наш мир дегуманизируется. Человек чувствует себя одиноким в космосе. Он перестал принимать участие в природе и утратил эмоциональную связь с ее явлениями, которые прежде имели для него символическое значение. Гром больше не глас Божий, а молния не кара Господня. В реке больше не живет дух, дерево уже не означает человеческую жизнь, змея не воплощает мудрость, а в горах не прячется великий демон. Ни объекты не говорят с человеком, ни он не может говорить с объектами – камнями, источниками, растениями или зверями. У него больше нет внешней души, отождествляющей его с диким животным. Его непосредственная связь с природой исчезла навсегда, а эмоциональная энергия, которую она порождала, погрузилась в бессознательное.

⁵⁸⁶ Эта чудовищная утрата компенсируется символами в наших сновидениях. Они поднимают на поверхность нашу изначальную природу, ее инстинкты и специфическое мышление. К несчастью, они выражают свое содержание на языке природы, который нам чужд и непонятен. Как следствие, перед нами стоит задача перевести этот язык в рациональные слова и понятия современной речи, которая освободилась от примитивных обременений, в частности от мистической сопричастности объектам. В наши дни говорить о призраках и других нуминозных фигурах не значит призывать их к жизни. Мы перестали верить в магические формулы; осталось не так много табу и подобных ограничений; наш мир избавлен от таких cверхъестественных существ (numina), как «кобольды»[198], не говоря уже об оборотнях, вампирах, древесных духах и всех других необычных существах, населяющих первобытный лес.

⁵⁸⁷ По крайней мере, внешне наш мир кажется очищенным от всех суеверных и иррациональных примесей. Другой вопрос – очищен ли от примитивности внутренний мир человека (реальный, а не тот, каким мы его себе представляем, выдавая желаемое за действительное). Разве число 13 до сих пор не является табу для многих людей? Разве мало людей по-прежнему одержимы смешными предрассудками, проекциями и иллюзиями? Реалистическая картина человеческого разума обнаруживает многие примитивные черты и пережитки, которые все еще играют свою роль, словно за последние пятьсот лет ничего толком не изменилось. Современный человек представляет собой любопытную смесь черт, приобретенных за долгие века умственного развития. Именно с этим человеком и его символами нам приходится иметь дело, а потому исследовать плоды деятельности его разума необходимо со всей возможной тщательностью. Скептические взгляды и научные убеждения существуют в нем бок о бок со старомодными предрассудками, устаревшими привычками мышления и чувствования, ошибочными толкованиями и слепым невежеством.

⁵⁸⁸ Таковы люди, продуцирующие символы, которые мы анализируем в их сновидениях. Чтобы объяснить символы и их значение, необходимо выяснить, остаются ли эти представления такими же, какими они были прежде, или же они выбраны сновидением для своей особой цели из хранилища общечеловеческого сознательного знания. Если, например, в сновидении встречается число 13, возникает вопрос: верит ли сновидец в несчастливую природу числа, или сновидение просто намекает на людей, которые разделяют подобные суеверия? От ответа на этот вопрос и будет зависеть истолкование. В первом случае сновидец по-прежнему находится под чарами несчастливого числа 13, а значит, будет чувствовать себя неуютно в номере 13 или за столом в компании из 13 человек. Во втором случае число 13 может быть не более чем упреком или осуждением. В первом случае это нуминозное представление; во втором случае оно лишено своей первоначальной эмоциональности и приняло безобидный характер бесстрастного содержания.

⁵⁸⁹ Данный пример иллюстрирует два способа проявления архетипов в повседневной жизни. В первом случае они предстают в своей первоначальной форме – это образы и в то же время эмоции. Об архетипе можно говорить только тогда, когда эти две стороны совпадают. Когда есть только образ, это просто слово, как частица без электрического заряда. Тогда оно не имеет большого значения – это просто слово и ничего больше. Но если образ заряжен нуминозностью, то есть психической энергией, то он становится динамичным и влечет за собой определенные последствия. На практике было бы большой ошибкой относиться к архетипу как к простому названию, слову или понятию. Это нечто гораздо большее: это часть жизни, образ, связанный с живым человеком посредством эмоций. Слово само по себе – простая абстракция, разменная монета в интеллектуальной торговле. Но архетип – это живая материя. Она всегда принадлежит живому человеку, от которого ее нельзя отделить и использовать произвольно для разных целей. Она не может быть объяснена никаким иным способом, кроме способа, определяемого данным конкретным индивидуумом. Так, символ креста в случае доброго христианина следует толковать исключительно в христианском ключе, если только сон не дает веских оснований рассматривать его иначе, хотя даже тогда не следует упускать из виду его специфически христианский смысл.

⁵⁹⁰ Слова бесполезны, если вы не знаете, что они означают. Это особенно верно в психологии, где мы говорим об архетипах, таких как анима и анимус, мудрый старец, великая мать и т. д. Вы можете знать обо всех святых, мудрецах, пророках и других богоугодных людях, а также обо всех великих матерях мира, но если это всего лишь образы, нуминозность которых вы никогда не переживали, то вы не знаете, о чем говорите. Слова, которые вы используете, сами по себе пусты и бесполезны; они обретут жизнь и смысл только тогда, когда вы попытаетесь прочувствовать их нуминозность, их связь с живым человеком. Только тогда вы начнете понимать, что имена значат очень мало. То, как они связаны с вами, – вот что важно.

⁵⁹¹ Символопорождающая функция наших сновидений – это попытка вернуть изначальный разум в наше сознание, в котором он никогда не был прежде и в котором никогда не подвергался критическому самоанализу. Мы были этим разумом, но никогда его не знали. Мы избавились от него прежде, чем успели понять. Он поднялся из своей колыбели, отбросив примитивные характеристики, как громоздкую и бесполезную шелуху. Очевидно, бессознательное сохранило их остатки. Сновидения и их символы постоянно ссылаются на них, словно пытаясь возродить все старые примитивные привязанности, от которых разум освободился в ходе своей эволюции: иллюзии, детские фантазии, архаические мыслеформы, примитивные инстинкты. В действительности так и есть. Именно это объясняет сопротивление, даже страх и ужас, которые человек испытывает, приближаясь к бессознательному. Шокирует не столько примитивность его содержаний, сколько их эмоциональность. Они не просто нейтральны или индифферентны, они настолько заряжены аффектом, что часто вызывают крайнее неудобство. Они даже могут вызвать настоящую панику, и чем сильнее они подавляются, тем быстрее распространяются по всей личности в форме невроза.

⁵⁹² Однако именно их эмоциональность придает им столь важное значение. Вообразите человека, который, прожив часть своей жизни в бессознательном состоянии, вдруг осознал, что в его памяти образовался провал – что произошли какие-то важные события, которые он не может вспомнить. Поскольку он полагает, что психика носит исключительно личностный характер (а так полагает большинство людей), он будет пытаться восстановить явно утраченные детские воспоминания. Но пробелы в его детских воспоминаниях – лишь симптомы гораздо большей утраты, утраты первобытной психики – психики, которая жила и функционировала до того, как была отражена сознанием.

⁵⁹³ Как эмбрион повторяет эволюцию своего вида, так и разум в своем развитии проходит через ряд доисторических стадий. По всей видимости, основная задача сновидений состоит в том, чтобы возродить своего рода память о доисторическом мире и мире детства, вплоть до самых примитивных инстинктов, как будто такие воспоминания – бесценное сокровище. В некоторых случаях эти воспоминания действительно могут оказывать целебное действие, как давным-давно заметил Фрейд. Подобные наблюдения подтверждают мнение о том, что провалы в детских воспоминаниях (так называемая амнезия) представляют собой утрату некоего материала и что его восстановление положительно сказывается на жизненных силах и общем благополучии. Поскольку мы судим о психической жизни ребенка по скудости и простоте ее сознательных содержаний, мы не можем оценить усложнения детского разума, проистекающие из его изначального тождества с доисторической психикой. Этот «изначальный разум» так же присутствует и продолжает функционировать в ребенке, как эволюционные стадии в эмбрионе. Если читатель помнит, что я говорил ранее о девочке, которая подарила свои сновидения отцу, он поймет, что я имею в виду.

⁵⁹⁴ В детской амнезии встречаются странные примеси мифологических фрагментов, которые часто наблюдаются и при психозах в более старшем возрасте. Образы такого рода в высшей степени нуминозны и, следовательно, очень важны. Если такие воспоминания вновь появляются во взрослой жизни, они могут как вызвать глубокие психологические расстройства, так и привести к удивительному исцелению или обращению в другую веру. Нередко с ними возвращается давно утраченный пласт жизни, обогащающий жизнь индивидуума.

⁵⁹⁵ Возвращение детских воспоминаний, а также воспроизведение архетипических способов психического функционирования расширяет пределы сознания при условии, что человеку удается усвоить и воспринять утраченные и вновь обретенные содержания. Поскольку эти содержания не нейтральны, их усвоение изменяет личность, даже если при этом они сами подвергнутся определенным трансформациям. В этой части процесса индивидуации толкование символов играет важную практическую роль: символы суть естественные попытки примирить и воссоединить противоположности, что очевидно из противоречивой природы многих символов. Было бы вопиющей ошибкой, если бы толкователь считал «истинными» или «реальными» только сознательные воспоминания, а архетипические содержания рассматривал просто как фантастические представления. Сновидения и их неоднозначные символы обязаны своими формами, с одной стороны, вытесненным содержаниям, а с другой – архетипам. Таким образом, они имеют две стороны и допускают двоякое истолкование – с упором на личностное или архетипическое выражение. Первый демонстрирует болезненное влияние вытесненного материала и детских желаний, в то время как второй указывает на здоровую инстинктивную основу. Какими бы фантастическими ни были архетипические содержания, они представляют собой эмоциональные силы, или «нуминозности». Попытки отмахнуться от них приведут всего лишь к их вытеснению и возврату прежнего невротического состояния. Нуминозность придает содержаниям автономную природу. Это психологический факт, который нельзя отрицать. Если он все же отрицается, то вновь обретенные содержания уничтожаются, и любая попытка синтеза оказывается тщетной. Впрочем, этот выход настолько соблазнителен, что его выбирают достаточно часто.

⁵⁹⁶ Отрицается не только существование архетипов. Даже те люди, которые признают их существование, обычно относятся к ним как к простым образам и забывают, что они суть живые сущности, составляющие бо`льшую часть человеческой психики. Как только толкователь лишает их нуминозности, они гибнут и становятся просто словами. В этом случае их достаточно легко связать с другими мифологическими представлениями, и начинается бесконечное замещение; человек переходит от архетипа к архетипу, все означает все, и процесс доходит до абсурда. Все мертвые тела в мире химически тождественны, но живые люди – нет. Верно, что формы архетипов в значительной степени взаимозаменяемы, но их нуминозность была и остается фактом. Она выражает ценность архетипического события. Эту эмоциональную ценность необходимо помнить и учитывать на протяжении всего интеллектуального процесса истолкования. Риск упустить ее из виду велик, ибо мышление и чувство настолько противоположны, что мысль устраняет чувственные ценности, и наоборот. Психология – единственная наука, которой приходится принимать в расчет фактор ценности (чувства), ибо он образует связь между психическими событиями, с одной стороны, и смыслом и жизнью – с другой.

⁵⁹⁷ Наш интеллект создал новый мир, который господствует над природой, и населил его чудовищными машинами. Последние так полезны и необходимы, что мы не видим ни малейшей возможности избавиться от них или от нашего отвратительного раболепия перед ними. Человек не может не следовать за своим научным и изобретательным умом и не восхищаться собственными грандиозными достижениями. В то же время он не может не признать, что его гений проявляет жуткую склонность изобретать вещи, которые становятся все более и более опасными, ибо они представляют собой все более и более совершенные орудия для массового самоубийства. Ввиду лавинообразного роста численности мирового населения мы уже начали искать пути и средства сдерживания этого людского потока. Но природа может предвосхитить все наши попытки, обратив против человека его же собственный созидательный разум. Водородная бомба или какое-нибудь столь же катастрофическое устройство, например, определенно положили бы конец проблеме перенаселенности. Хотя мы гордимся тем, что покорили природу, мы по-прежнему остаемся ее жертвами и пока даже не научились владеть собственной сущностью, которая медленно, но неотвратимо ведет нас к гибели.

⁵⁹⁸ Больше нет богов, к которым мы могли бы обратиться за помощью. Основные религии мира страдают прогрессирующей анемией, ибо отзывчивые и добрые нумены покинули леса, реки, горы и животных, а богочеловеки исчезли в глубинах бессознательного. Там, как мы полагаем, они влачат бесславное существование среди пережитков прошлого, в то время как мы остаемся во власти Великой Deesse Raison[199], нашей величайшей иллюзии. С ее помощью мы совершаем благие дела: мы избавляем мир от малярии и повсюду насаждаем гигиену, в результате чего население недоразвитых стран растет с такой скоростью, что пищи уже не хватает. «Мы победили природу» – просто лозунг. В реальности перед нами стоят тревожные вопросы, ответов на которые, кажется, нигде не видно. Так называемое завоевание природы оборачивается перенаселенностью, а наиболее актуальные проблемы грозят вот-вот выйти из-под контроля. Виной тому – наша психологическая неспособность достичь необходимых политических соглашений. Для людей остается вполне естественным ссориться, драться и сражаться за превосходство друг над другом. Так в чем же мы «победили природу»?

⁵⁹⁹ Поскольку всякое изменение должно с чего-то начинаться, в первую очередь ему должен подвергнуться индивидуум. Изменение должно начаться внутри самого человека – любого из нас. Мы не можем позволить себе оглядываться вокруг и ждать, пока кто-то другой сделает то, что сами мы делать не хотим. Раз уж никто не знает, как быть, возможно, следует набраться храбрости и спросить себя, не подскажет ли что-нибудь бессознательное, ибо сознание не в состоянии предложить никакого удовлетворительного решения. Сегодня человек болезненно осознает тот факт, что ни его основные религии, ни его различные философии не содержат тех могущественных идей, которые одни способны внушить ему уверенность и обеспечить безопасность, в которых он так нуждается в свете текущего состояния мира.

⁶⁰⁰ «Если бы только люди следовали благородному восьмеричному пути дхармы (доктрины, закона) и истинно понимали себя», – сказали бы буддисты; «Если бы только люди подлинно верили в Господа», – сказали бы христиане; «Если бы только люди были умнее и разумнее», – сказали бы рационалисты, – тогда все проблемы можно было бы решить. Беда в том, что никому из них не удается решить эти проблемы в одиночку. Христиане часто удивляются, почему Бог не говорит с ними, как Он это делал в прежние времена. Когда я слышу такие вопросы, то всегда вспоминаю раввина, которого спросили, как могло случиться так, что Бог часто являл себя людям раньше, но теперь Его больше никто не видит. Раввин ответил: «Просто в наши дни не осталось никого, кто мог бы склониться так низко».

⁶⁰¹ В этом ответе кроется суть проблемы. Мы настолько поглощены своим субъективным сознанием, что просто забыли, что Бог главным образом говорит через сны и виде´ния. Буддист отбрасывает бессознательные фантазии как «отвлекающие факторы» и бесполезные иллюзии; христианин ставит свою церковь и Библию между собой и своим бессознательным; а интеллектуал-рационалист еще не знает, что его сознание – это не вся его психика, хотя уже более семидесяти лет «бессознательное» признано базовым научным понятием, без которого не может обойтись ни один психолог.

⁶⁰² Мы больше не можем позволить себе играть роль всемогущего Бога, рассуждая о достоинствах или недостатках естественных явлений. Мы не делим растения на полезные и бесполезные, а животных – на безвредных и опасных. Но мы по-прежнему беспечно полагаем, будто сознание – это смысл, а бессознательное – бессмыслица, как будто можно доподлинно установить, имеет какое-либо естественное явление смысл или нет! Микробы, например, имеют смысл или они бессмысленны? Подобные оценки лишь демонстрируют плачевное состояние нашего разума, который скрывает свое невежество и некомпетентность под покровом мании величия. Конечно, микробы очень малы и достойны всяческого презрения, но было бы глупо ничего о них не знать.

⁶⁰³ Чем бы ни было бессознательное, это естественный феномен, порождающий символы, и эти символы несут определенный смысл. Как тот, кто никогда не смотрел в микроскоп, не может быть специалистом по микробам, так и тот, кто никогда не занимался серьезным изучением естественных символов, не может считаться компетентным судьей в этом вопросе. К сожалению, общая недооценка человеческой психики столь велика, что ни основные религии, ни философия, ни научный рационализм не изъявили желания присмотреться к ней повнимательнее. Несмотря на то что католическая церковь допускает существование снов, ниспосланных Богом, большинство мыслителей не предпринимают попыток их понять. Я также сомневаюсь, существует ли протестантский трактат по догматике, который «склонился бы так низко», чтобы признать саму возможность услышать vox Dei[200] во сне. Но если человек по-настоящему верит в Бога, то на каких основаниях он полагает, что Бог не способен говорить через сны?

⁶⁰⁴ Я посвятил более полувека анализу естественных символов и пришел к выводу, что сновидения и их символы вовсе не глупость и не бессмыслица. Напротив, вы можете почерпнуть из снов самые любопытные сведения, если только потрудитесь понять их символику. Результаты, правда, имеют мало общего с такими мирскими заботами, как купля-продажа. Но смысл жизни не может быть сведен к одной только деловой активности, равно как сокровенные желания человеческого сердца не могут быть удовлетворены банковским счетом, даже если вы никогда не слышали ни о чем другом.

⁶⁰⁵ В то время, когда вся доступная энергия тратится на изучение природы, очень мало внимания уделяется сущности человека, то есть его психике. Хотя сознательным функциям посвящены многочисленные исследования, самая загадочная и неведомая область психики, продуцирующая символы, до сих пор практически не изучена. Мы получаем от нее сигналы каждую ночь, но расшифровка этих сигналов кажется такой одиозной задачей, что ее решением озабочены единицы. О величайшем инструменте человека – его психике – почти не задумываются; ей не доверяют и даже презирают. Выражение «это все психология» чаще всего означает: это все ерунда.

⁶⁰⁶ Откуда же берется столь вопиющее предубеждение? Очевидно, мы так поглощены вопросом о том, что думаем мы, что совершенно забываем спросить, что бессознательная психика думает о нас. Фрейд предпринял попытку показать, почему бессознательное не заслуживает лучшего отношения, и его идеи невольно усилили и подтвердили существующее презрение к психике. До него ее просто не замечали и не брали в расчет; теперь же она стала вместилищем нравственного мусора и источником страха.

⁶⁰⁷ Данная точка зрения, несомненно, однобока и несправедлива. Она даже не согласуется с известными фактами. Наше фактическое знание бессознательного показывает, что это естественное явление, как и сама природа, по меньшей мере нейтрально. Бессознательное содержит все проявления человеческой природы – свет и тьму, красоту и уродство, добро и зло, мудрость и глупость. Изучение индивидуальной и коллективной символики – труднейшая задача, и она еще не решена. Но начало уже положено. Полученные на сегодняшний день результаты обнадеживают и подсказывают ответы на многие вопросы, волнующие современное человечество.

⁶⁹⁷ В одну короткую лекцию невозможно, естественно, вместить сколько-нибудь подробную характеристику такой сложной исторической и психологической проблемы, как спиритуализм[241] (от spiritus – дух). Поэтому придется довольствоваться тем, что мы прольем немного света на разные стороны этого запутанного вопроса. Тем самым слушатель хотя бы получит приблизительное представление о многообразности спиритуализма, ведь спиритуализм – не только теория (сторонники неизменно подчеркивают ее «научность»), но и религиозное верование, которое, как и всякое другое религиозное верование, составляет духовное ядро религиозного движения. Секта приверженцев спиритуализма верит в реальное и осязаемое вмешательство духовного мира в дела мира посюстороннего и, следовательно, следует религиозной практике общения с духами. Двойственная природа спиритуализма дает ему преимущество перед прочими религиозными движениями: здесь налицо как убеждения, которые не поддаются доказательствам, так и ссылки на совокупность якобы изучаемых наукой физических явлений, природа которых совершенно необъяснима без гипотезы о вмешательстве духов. В силу своей двойственной природы спиритуализм – будучи одновременно религиозной сектой и научным направлением – охватывает различные области повседневной жизни, не имеющие, казалось бы, между собой ничего общего.

⁶⁹⁸ Спиритуализм как секта зародился в Америке в 1848 году. История его происхождения довольно странная[242]. Две девочки из методистской семьи Фокс, проживавшей в Хайдсвилле, недалеко от Рочестера (штат Нью-Йорк), каждую ночь просыпались от пугавшего их стука. Сначала поднялся большой переполох, соседи решили, что это дьявол опять затеял свои обычные игрища. Однако постепенно в стуках распознали форму общения, выяснилось, что, если задать тот или иной вопрос, некто незримый отвечает на них определенным числом стуков. Посредством такой «стуковой азбуки» удалось узнать, что в доме Фоксов был убит человек и что его тело зарыто в подвале. Полицейское расследование будто бы подтвердило этот факт.

⁶⁹⁹ Таковы факты. Мало-помалу сообщения о полтергейсте вроде того, который донимал семейство Фокс, стали поступать из других протестантских общин. Вновь приобрело популярность подзабытое столоверчение. Повсюду разыскивали и находили многочисленных медиумов, то есть лица, в присутствии которых случались загадочные явления (тот же стук). Движение быстро распространялось, перекинулось в Англию и на континент. В Европе спиритуализм чаще всего выражался в столоверчении; началось настоящие поветрие, фактически на любой вечеринке или на балу гости ускользали гурьбой в укромный уголок, чтобы расспросить тот или иной столик. Этот специфический симптом спиритуализма наблюдался повсеместно. Религиозные секты тоже вносили свою лепту, их ряды неуклонно пополнялись. Сегодня в каждом крупном городе имеется достаточно многочисленное сообщество практикующих спиритуалистов.

⁷⁰⁰ В Америке, буквально кишащей местными религиозными движениями, всплеск любопытства в отношении к спиритуализму вполне понятен. У нас же благосклонный прием, оказанный этому движению, можно объяснить только тем, что почва для него была подготовлена исторически. Начало девятнадцатого века ознаменовалось пришествием романтизма в литературу, и это направление отражало всеобщий и глубоко укоренившийся интерес ко всему необычному и ненормальному. Люди купались в оссиановских страстях[243], сходили с ума от романов, действие которых разворачивалось в старинных замках и разрушенных монастырях. Повсюду на передний план выдвигалось нечто мистическое и истерическое; везде читались лекции о жизни после смерти, о лунатиках и провидцах, о животном магнетизме и месмеризме. Всему этому сумасшествию Шопенгауэр посвятил длинную главу в своих «Парергах и паралипоменах», а также вспоминал о них в разных местах своего главного труда[244]. Даже важное шопенгауэровское понятие «святости» на самом деле – надуманный, мистико-эстетический идеал. Поветрие затронуло и католическую церковь, где сторонники нового движения объединялись вокруг странноватой личности Иоганна Йозефа фон Герреса[245] (1776–1848). Особенно показательным в интересующем нас отношении был его четырехтомный труд «Христианская мистика» (1836–1842), но схожие рассуждения присутствовали и в более ранней работе «Эммануил Сведенборг, его видения и его отношение к церкви» (1827). Протестантская публика восторгалась проникновенной поэзией Юстинуса Кернера и его ясновидящей, фрау Фридерики Гауффе[246], а отдельные богословы вспоминали собственное католическое прошлое и брались изгонять духов. К тому же времени относится значительное число замечательных психологических описаний людей ненормальных – экстатиков, сомнамбул, сенситивов. Они пользовались большим спросом, их всячески пестовали и лелеяли. Хороший пример – сама фрау Гауффе, «ясновидящая из Преворста», собравшая целый кружок поклонников. В католицизме ей соответствовала Катарина Эммерих, подверженная экстатическим припадкам монахиня из Дульмена. Сообщения о личностях такого рода некий анонимный составитель собрал в увесистый том под названием «Экстатические девственницы Тироля. Путеводные звезды на темном небосводе мистицизма»[247].

⁷⁰¹ Когда эти диковинные личности – сенситивы, сомнамбулы и прочие – были изучены, были выявлены следующие сверхчувственные процессы:

1. «Магнетические» явления.

2. Ясновидение и пророчества.

3. Видения.

⁷⁰² 1. Животный магнетизм, как его понимали в начале девятнадцатого столетия, подразумевал нечетко очерченную область физиологических и психологических явлений, которые, как считалось, подлежали «магнетическому» объяснению. Вообще животный магнетизм, что называется, витал в воздухе еще со времен блестящих экспериментов Франца Антона Месмера, который возвел в искусство умение усыплять людей легкими движениями рук. У одних этот наведенный сон был подобен естественному, а у других превращался в «сны наяву»; то есть они становились лунатиками, часть их естества спала, а некоторые чувства бодрствовали. Такой полусон также называли «магнетическим сном» или сомнамбулизмом. Люди в этом состоянии находились всецело под властью магнетизера, как бы им «намагничивались». Сегодня мы знаем наверняка, что в этом состоянии нет ничего чудесного; гипноз сделался обыденностью, а месмерические пассы мы используем как ценное дополнение к другим способам внушения. Восторг перед пассами быстро привел к их чрезмерному превознесению: слышались рассуждения об открытии некоей витальной силы, поговаривали о «магнитной жидкости», которая будто бы течет от магнетизера к пациенту и разрушает пораженную болезнью ткань. Также ссылались на магнетизм в попытках объяснить переворачивание столов, воображали, будто стол оживляется возложением рук и обретает способность двигаться, как живое существо. Таким же образом объяснялись явление лозоходства и «автоматическое» раскачивание маятника. Даже совершенно безумные истории широко освещались и получали веру. Так, газета «Нойе прейссише цайтунг» сообщала, что в померанской деревне Бармен группа из семи человек уселась вокруг стола в лодке и намагнитила мебель. «За первые 20 минут лодку унесло на 50 футов вниз по течению. Затем она начала вращаться с постоянно возраставшей скоростью, и это вращательное движение проволокло ее по дуге в 180 градусов за 3 минуты. В конце концов, умело управляя рулем, получилось направить лодку вперед, и она прошла полмили вверх по течению за 40 минут, а на обратном пути преодолела то же расстояние за 26 минут. Толпа зрителей, наблюдавших за экспериментом с берегов реки, с ликованием встретила «столопутешественников» (Tischfahrer)». Поистине мистическая моторная лодка! Согласно отчету, идею эксперимента выдвинул профессор Нэгели из Фрайбурга-им-Брайсгау.

⁷⁰³ Опыты по дивинации известны с самой зари человеческой истории. Так, Аммиан Марцеллин в 371 году сообщал, что некие Патриций и Гиларий, жившие в правление императора Валента (364–378), прибегли к «таинственным заклинаниям», дабы узнать, кому предстоит унаследовать престол. Для этого они использовали металлическое блюдо с вырезанными по окружностями буквами алфавита, а над блюдом, повторяя магические формулы, подвесили на нитке кольцо. Кольцо, раскачиваясь, указало на буквы, из которых сложилось имя «Феодор». Когда гадателей поймали, то арестовали и казнили[248].

⁷⁰⁴ Обыкновенно эксперименты с автоматическими движениями столов, волшебными рамками (прутьями) и маятниками не столь странные, как в первом примере выше, и не такие опасные, как во втором примере. Различные явления, сопутствующие столоверчению, описаны Юстинусом Кернером в трактате с многозначительным названием: «Сомнамбулические таблицы. История и объяснение этих явлений» (1853). Также им посвятил свою работу покойный профессор Тюри из Женевы, автор книги «Les Tables parlées au point de la physique générale» («Разговорные таблицы с точки зрения общей физики», 1855).

⁷⁰⁵ 2. Ясновидение и пророчество – тоже признаки сомнамбулизма. Ясновидение является важной приметой великих людей, о чем свидетельствуют их биографии и иные описания таких случаев. Вообще литература изобилует более или менее достоверными сообщениями на сей счет, и большинство из них Э. Герни, Ф. Майерс и Ф. Подмор собрали в книге «Фантазмы живого» (1886; в немецком переводе 1896 г. книга получила многозначительный подзаголовок «Призраки живых и другие телепатические явления»).

⁷⁰⁶ Прекрасный образчик ясновидения сохранился для нас в философской литературе, и он особенно любопытен тем обстоятельством, что на него собственноручно откликнулся Иммануил Кант. В недатированном письме к Шарлотте фон Кноблох Кант так писал о духовидце Сведенборге:

^707–709 «Следующее происшествие кажется мне наиболее достоверным из всех и действительно устраняет всякие сомнения. Это было в 1756 году. В конце сентября, в субботу, в четыре часа дня господин Сведенборг прибыл из Англии в Готенбург. Здесь господин Уильям Касл пригласил к себе в гости его и еще пятнадцать человек. В шесть часов вечера господин Сведенборг вышел из гостиной и вскоре возвратился бледный и взволнованный. Он заявил, что в Стокгольме, на Зюдермальме, вспыхнул страшный пожар (Готенбург отстоит от Стокгольма на расстоянии свыше 50 миль) и что огонь быстро распространяется. Он очень беспокоился и часто выходил из комнаты. Он сказал, что дом одного из его друзей, которого назвал по имени, уже превратился в пепел и что опасность грозит его собственному дому. В восемь часов, снова войдя в комнату, он радостно воскликнул: «Слава Богу, пожар потушен недалеко от моего дома!» Весь город, и в особенности гостей, собравшихся у Касла, сильно взволновало это известие о пожаре, и в тот же вечер сообщили о нем губернатору. В воскресенье утром Сведенборг был вызван к губернатору. Тот расспросил его о случившемся. Сведенборг подробно описал пожар, рассказав, как он начался, как закончился и сколько времени продолжался. В тот же день известие облетело весь город и вызвало тем большую тревогу, что на это сам губернатор обратил внимание, и многие опасались за своих друзей и за свое имущество. В понедельник вечером прибыла в Готенбург эстафета, отправленная во время пожара стокгольмским купечеством. В письмах о пожаре рассказывалось точь-в-точь, как описал его Сведенборг. Во вторник утром к губернатору прибыл королевский курьер с донесением о пожаре, о причиненном им ущербе, о сгоревших домах. Донесение ничем не отличалось от сообщения, сделанного Сведенборгом; пожар действительно был потушен часов в восемь. Что можно сказать против достоверности этого происшествия? Приятель, пишущий мне об этом, проверил все не только в Стокгольме, но месяца два тому назад и в Готенбурге, где он хорошо знаком с лучшими семьями и мог получить исчерпывающие сведения и где живет еще большинство очевидцев происшествия 1756 года»[249].

⁷¹⁰ Пророчества– явление, столь хорошо известное из религиозных учений, что нет необходимости приводить здесь какие-либо примеры.

⁷¹¹ 3. Видения присутствуют главным образом в рассказах о чудесах, будь то в форме призрачного или экстатического видения. Наука трактует видения как заблуждения чувств или галлюцинации. Последние, к слову, очень широко распространены среди душевнобольных. Приведу пример из психиатрической литературы[250]:

⁷¹² Двадцатичетырехлетняя служанка, чей отец алкоголик, а мать страдает неврозом, внезапно начинает впадать в особое душевное и физическое состояние. Время от времени с нею случается так, что все, приходящее на ум, как бы предстает перед нею воочию, словно возникая на самом деле. Причем образы меняются с захватывающей дух быстротой, сохраняя жизнеподобие. Больная, вообще-то простая деревенская девушка, вдруг становится этакой вдохновенной провидицей. Черты ее лица преображаются, движения преисполняются изящества. Перед ее мысленным взором проходят известные люди – так, поэт Шиллер является ей лично и затевает игру, читает ей свои стихи. Затем она сама начинает декламировать, перекладывая в стихи все то, о чем читала, что переживала и о чем думала. Наконец она приходит в сознание, утомленная и измученная; болит голова, на душе тоскливо, сохранились лишь смутные воспоминания о том, что недавно произошло. В иных случаях ее второе сознание как бы темнеет: она видит призрачные фигуры, предвещающие беду, шествия духов, караваны странных и ужасающих звероподобных форм, зрит, как ее собственное тело опускают в могилу, и т. д.

⁷¹³ Визионерский экстаз обычно свойственен этому типу. Из истории нам известно множество провидцев, в том числе немало ветхозаветных пророков. Вспомним и о видении святого Павла по дороге в Дамаск, за которым последовала слепота, прервавшаяся в важный психологический момент. Эта слепота напоминает нам, с одной стороны, слепоту от суггестии, а с другой стороны, ту слепоту, что спонтанно возникает у некоторых истерических больных и снова исчезает в подходящий психологический момент. Лучшие видения, те, что психологически являются наиболее четкими, встречаются в легендах о святых, причем они наиболее красочны у святых женщин, проживающих опыт небесного брака. Выдающейся провидицей была Орлеанская дева, которой бессознательно подражал набожный мечтатель Томас Игнац Мартин во времена Людовика XVIII[251].

⁷¹⁴ Сведенборг (1689–1772), ученый и очень образованный человек, отличался несравненной плодовитостью видений. О значении этой личности свидетельствует тот факт, что он оказал существенное влияние на Канта[252].

⁷¹⁵ Мои замечания не претендуют на окончательность суждений, они призваны лишь обрисовать в общих чертах состояние знаний того времени и его мистическую направленность. Они дают некоторое представление о психологических предпосылках, объясняющих быстрое распространение американского спиритуализма в Европе. Ранее упоминалась эпидемия столоверчения в тысяча восемьсот пятидесятых годах. Она достигла своего пика в шестидесятых и семидесятых годах. В Париже спиритические сеансы проводились при дворе Наполеона III. Публика восторгалась известными (порой печально известными) медиумами – Камберлендом, братьями Давенпорт, Хоумом, Слейдом, мисс Кук. Наступил подлинный расцвет спиритуализма, эти медиумы совершали настоящие чудеса, творили нечто необыкновенное, их деяния настолько превосходили пределы правдоподобия, что человек мыслящий, не будучи очевидцем событий, попросту не мог не воспринимать подобные истории скептически. Происходило невозможное: человеческие тела и части тел возникали сами по себе из воздуха, причем эти тела обладали собственным разумом и объявляли себя духами мертвых. Они выполняли сомнительные просьбы зевак и даже соглашались на экспериментальные проверки; исчезая из этого мира, они оставляли клочья своих белых и прозрачных одежд, отпечатки рук и ног, надписи от руки на внутренней стороне двух скрепленных вместе грифельных дощечек – и даже позволяли себя фотографировать.

⁷¹⁶ Но полное воздействие этой шумихи, сколько бы она ни длилась, не было осознано до тех пор, пока знаменитый английский физик Уильям Крукс[253] в своем «Ежеквартальном научном журнале» не опубликовал отчет о наблюдениях на протяжении последних восьми лет, убедивших его самого в реальности рассматриваемых явлений. Поскольку отчет касается наблюдений, при которых никто из нас не присутствовал, в условиях, которые уже невозможно проверить, не остается ничего другого, кроме как позволить самому наблюдателю поведать, как эти наблюдения были им восприняты. Тон отчета, по крайней мере, позволяет высказать предположение о состояние чувств автора следующих строк. Приведу дословно отрывок из исследования 1870–1873 годов[254].

⁷¹⁷ «Класс VI. Человеческая левитация. Она происходила в моем присутствии четыре раза в темноте. Условия проводившихся испытаний были вполне удовлетворительными для вынесения суждения: но все-таки лицезрение подобных фактов настолько необходимо, чтобы поколебать наше предвзятое мнение об естественно возможном и невозможном, что я упомяну только те, когда выводы разума подкреплялись зрением.

⁷¹⁸ Однажды я стал свидетелем того, как стул, на котором сидела некая дама, воспарил на несколько сантиметров от земли. В другой раз, чтобы не вызывать подозрений, будто она каким-то образом причастна к происходящему, дама встала на стул коленями, и нам были видны все четыре его ножки. Стул поднялся приблизительно на десяток сантиметров, пробыл в подвешенном состоянии около десяти секунд, а затем медленно опустился. Как-то еще двое детей, в разных случаях, взмыли вверх вместе со стульями при свете дня, то есть при наиболее благоприятных (для меня) условиях; сам я на коленях внимательно следил за ножками стула, чтобы к тем никто не прикасался.

⁷¹⁹ Самый поразительный случай левитации на моих глазах произошел с мистером Хоумом. Трижды я видел, как стул под ним полностью отрывался от пола комнаты. Один раз он сидел на стуле, затем встал на колени, а на третий раз стоял рядом. При этом у меня была отменная возможность наблюдать за происходящим.

⁷²⁰ Известно по меньшей мере сто зафиксированных случаев вознесения мистера Хоума в воздух в присутствии множества наблюдателей, и я слышал из уст сразу трех очевидцев наиболее поразительного происшествия такого рода – от графа Данрейвена, от лорда Линдсея и от капитана К. – чрезвычайно подробные сообщения. Отвергать письменные свидетельства таких событий – значит отрицать человеческие свидетельства как таковые, ибо ни один факт священной или мирской истории не подтверждается более сильным набором доказательств.

⁷²¹ Накопленные свидетельства, подтверждающие левитацию мистера Хоума, попросту подавляют. Очень желательно, чтобы тот, чьи доказательства научный мир признает убедительными – если есть вообще на свете человек, чьи показания в пользу таких явлений будут приняты, – серьезно и терпеливо изучил предполагаемые факты. Большинство очевидцев указанных левитаций живо и поныне. Несомненно, они захотят дать свои показания. Но через несколько лет получить прямые доказательства будет уже затруднительно или вовсе невозможно».

⁷²² По тону этого отрывка очевидно, что Крукс был полностью убежден в подлинности своих наблюдений. Воздержусь от дальнейших цитат, они не скажут нам ничего нового. Достаточно будет отметить, что Крукс довольно хорошо и собственными глазами видел события, в которых участвовали эти великие медиумы. Едва ли нужно уточнять, что если указанные беспрецедентные события реальны, то мир как таковой и человеческая наука обогатились опытом величайшей важности. По целому ряду причин невозможно критиковать способности Крукса к восприятию и оценке увиденного с психиатрической точки зрения. Известно лишь, что в те годы Крукс пребывал во вполне здравом уме. Его наблюдения на данный момент остаются неразрешимой психологической загадкой. То же самое можно сказать о ряде других наблюдателей, чей авторитет не хочется оспаривать без веской причины. О тех же многих, кто прославился в истории своими предрассудками, некритичностью мнения и буйным воображением, не скажу ничего: их мы исключили из рассмотрения с самого начала.

⁷²³ Нет нужды изводить себя сомнениями по поводу того, действительно ли наше познание мира в двадцатом столетии достигло наивысшей возможной вершины, чтобы ощутить некую общечеловеческую близость и связь с этими откровенными суждениями выдающегося ученого. Впрочем, несмотря на все сочувствие, придется вынести за скобки вопрос о физической реальности подобных явлений и задаться сугубо психологическим вопросом: как человек мыслящий, проявивший трезвость мысли и способность к полезным научным наблюдениям в других областях знания, приходит к утверждению, будто нечто непостижимое реально?

⁷²⁴ Этот психологический интерес побудил меня обращать внимание на людей, одаренных медиумическими способностями. Профессия психиатра открывала для этого широкие возможности, особенно в таком городе, как Цюрих, ведь такого обилия замечательных элементов на столь крохотном пространстве не найдешь, пожалуй, больше нигде в Европе. За последние несколько лет я изучил восьмерых медиумов – шестерых женщин и двоих мужчин. Общее впечатление от этих исследований можно выразить так: к медиуму нужно подходить с минимумом ожиданий, если не хочешь разочароваться. Результаты моей работы будут полезны только психологам, никаких физических или физиологических новшеств выявить не удалось. Все, что можно посчитать научно установленными фактами, относится к области психических и мозговых процессов и вполне объяснимо в рамках уже известных науке законов.

⁷²⁵ Все явления, которые спиритуалисты считают свидетельством деятельности духов, связаны с присутствием на месте определенных лиц – самих медиумов. Мне ни разу не посчастливилось наблюдать события из разряда «духовных» там и тогда, где и когда рядом не было медиума. Как правило, все медиумы слегка ненормальны психически. Например, фрау Роте[255], пусть судебные психиатры не смогли признать ее non compos mentis (недееспособной), проявляла целый ряд истерических симптомов. Семь моих медиумов выказывали легкие симптомы истерии (которые, кстати, необычайно распространены и в других областях жизни). Одним из медиумов был американский мошенник, его ненормальность проявлялась главным образом в наглости действий. Остальные семеро вели себя добропорядочно. Лишь одна, женщина средних лет, родилась со своим даром: с раннего детства она страдала изменениями сознания (нередко впадала в отчасти истерическое сумеречное состояние). Она превратила необходимость в добродетель, как говорится, научилась вызывать изменение сознания посредством самовнушения и в этом состоянии могла пророчествовать. Другие медиумы открыли в себе дар через общение с ближними и развивали его на спиритических сеансах, что не составляет особого труда: опираясь всего на нескольких умелых советов, удивительно большое число людей, особенно женщин, можно обучить простым спиритическим манипуляциям, например столоверчению и, реже, автоматическому письму.

⁷²⁶ Обычные явления, с которыми сталкиваются медиумы, – это столоверчение, автоматическое письмо и вещание в трансе.

⁷²⁷ Столоверчение подразумевает, что один человек (или несколько) кладут руки на стол, который можно легко передвигать. Спустя некоторое время – от пары минут до часа – этот стол начинает двигаться, вращается или покачивается. Это явление также наблюдается у иных объектов, подвергаемых воздействию. «Автоматический» маятник и гадательная рамка используют тот же самый принцип. Следовательно, по-детски наивно думать, повторяя ошибку предыдущих десятилетий, будто объекты, к которым прилагают усилия, движутся сами по себе, словно живые. Если выбран довольно тяжелый предмет и держать пальцы на мышцах медиума при перемещении этого предмета, то сразу станет очевидным мышечное напряжение, то есть стремление медиума сдвинуть предмет с места. Замечательно то, что медиумы, по их собственным словам, ничего не ощущают при этих усилиях; им кажется, что предмет движется сам по себе – или что их рука (пальцы) действует самостоятельно. Эта психологическая загадка может смутить только тех, кто ничего не смыслит в гипнозе. Загипнотизированного человека нетрудно убедить в том, что он, очнувшись, забудет все, случившееся под гипнозом, но по определенному знаку затем, вопреки воле, вдруг поднимет правую руку. Действительно, он все забывает, но по знаку поднимает правую руку, сам не ведая почему, – его рука «просто сама поднялась в воздух».

⁷²⁸ Спонтанные явления такого рода порой отмечаются у истериков – вспомним, например, паралич или своеобразные автоматические движения руки. Больные либо не могут объяснить причины этих внезапных симптомов, либо называют неверные причины – скажем, винят свою простуду или перенапряжение. Достаточно загипнотизировать пациента, чтобы выявить истинную причину и значение симптома. Одна молодая девушка просыпается утром и понимает, что ее правая рука парализована. Она в ужасе бежит к врачу и сообщает, что не знает, как так вышло; наверное, она накануне днем перетрудилась, прибираясь в доме. Это единственная причина, которая приходит ей на ум. Под гипнозом выясняется, что вчера у нее случилась бурная ссора с родителями, отец схватил ее за правую руку и вытолкал за дверь. Паралич руки получил объяснение; он связан с бессознательным воспоминанием о вчерашней сцене, отсутствующей в ее бодрствующем сознании. (Существование «бессознательных идей» отдельно обсуждается в моей статье[256].)

⁷²⁹ Из этих фактов явствует, что наши тела легко выполняют автоматические движения, причина и происхождение которых нам неизвестны. Если бы наука не обратила на этот факт наше внимание, мы не знали бы, что наши руки и кисти постоянно совершают легкие движения, так называемый «преднамеренный тремор», сопровождая наши мысли. Если, например, живо вообразить простую геометрическую фигуру, скажем, треугольник, то тремор вытянутой руки тоже будет описывать треугольник, что совсем не трудно показать с помощью соответствующего аппарата. Следовательно, если сесть за стол, с нетерпением ожидая автоматических движений, преднамеренный тремор воспроизведет это ожидание и постепенно заставит стол двигаться. Но, едва ощутив это, казалось бы, автоматическое движение, мы тут же убеждаемся, что «все работает». Внушение затуманивает наше суждение и наблюдение, мы не замечаем, как дрожь, поначалу почти мнимая, постепенно перерастает в мышечные сокращения, которые затем, естественным образом, способствуют все более наглядным последствиям.

⁷³⁰ Что ж, если обычный стол, простой предмет мебели, может совершать некие движения как бы по собственной воле и вести себя как живой, то человеческая фантазия вполне готова поверить, будто причиной движения выступает какой-то мистический флюид – или даже воздушный дух. А если, как обычно и бывает, движения стола составляют предложения с понятным содержанием из букв алфавита, то выглядит доказанным вне всяких сомнений воздействие «чужого разума». Однако известно, что первоначальные автоматические движения в значительной степени зависят от наших представлений. Если это помогает сдвинуть стол с места, то ничто не мешает и направлять его движения таким образом, чтобы составлялись слова и целые предложения. Нет ни малейшей необходимости воображать фразы заранее. Бессознательная часть психики, управляющая автоматическими движениями, очень быстро как бы вливает в них разумное содержание[257]. Как и следовало ожидать, это содержание обыкновенно не блещет качеством и лишь в исключительных случаях превышает уровень среднего интеллекта. Хороший пример скудости «застольных бесед» дан в «Книге медиумов» Аллана Кардека.

⁷³¹ Автоматическое письмо следует тем же принципам, что и столоверчение. Содержание такого письма никоим образом не превосходит содержание «застольных бесед». То же можно сказать и о вещании в трансе (в экстазе). Вместо мышц руки и кисти самостоятельно функционируют мышцы речевого аппарата. Содержание этих высказываний, естественно, соответствует плодам прочих «автоматизмов».

⁷³² Эти явления статистически наиболее часто наблюдаются среди медиумов. Ясновидение встречается гораздо реже. Всего двое из моих медиумов прославились как ясновидящие. Одна из них добилась немалой известности и уже успела выставить себя на посмешище в разных городах Швейцарии. Чтобы максимально объективно оценить ее психическое состояние, мы провели около тридцати сеансов на протяжении полугода. Результаты исследования применительно к ясновидению можно изложить очень кратко: не было выявлено ничего, что совершенно бесспорно выходило бы за пределы нормальных психологических способностей. С другой стороны, в некоторых случаях она и вправду выказывала замечательный дар бессознательного комбинирования, сочетая «малые ощущения» и догадки и искусно их толкуя, чаще всего в состоянии легкого помутнения сознания. В этом состоянии нет ничего сверхъестественного; напротив, это хорошо известный предмет психологических исследований.

⁷³³ Насколько деликатна способность к бессознательному восприятию, показывает эксперимент со вторым медиумом. Все происходило следующим образом: медиум садился напротив меня за маленький столик, стоявший на толстом и мягком ковре (для большей подвижности мебели), и мы оба клали руки на стол. Пока разум медиума был занят разговором с третьим лицом, я усиленно думал о числе от 0 до 10, например о числе 3. Стол должен был указать на задуманное число. В том, что число угадывалось верно всякий раз, когда я держал руки на столе на протяжении всего эксперимента, нет ничего примечательного. Зато примечательно, что в 77 % случаев правильное число угадывалось и тогда, когда я убирал руки со стола сразу после первого движения. Если мои руки вообще не касались стола, правильных догадок не было. Результаты многочисленных опытов показали, что с помощью преднамеренного тремора можно сообщить другому человеку число от 0 до 10 так, что этот человек, не опознав число разумом, сумеет его воспроизвести посредством автоматических движений. К моему удовлетворению, я смог установить, что сознательный разум медиума не имеет ни малейшего представления о числе, мною задуманном. Числа больше 10 воспроизводились очень неуверенно, порой угадывалась всего одна цифра из двух. Если я думал о римских, а не об арабских цифрах, то результат был значительно хуже. Вышеуказанные 77 % правильных догадок относятся только к экспериментам с арабскими цифрами. Отсюда можно сделать вывод, что мои бессознательные движения должны были передавать некий наглядный образ цифр. Хуже обстояло дело с более сложными и менее привычными изображениями римских цифр, как и с числами больше 10.

⁷³⁴ Нельзя рассказывать об этих экспериментах, не припомнив любопытное и поучительное наблюдение, которое я сделал однажды, когда все наши психологические эксперименты с медиумом давали сбой – даже эксперименты с цифрами никак не получались. Тут я наконец использовал следующий прием из схожего по духу эксперимента: я сказал медиуму, что число, о котором я думаю (3), находится между 2 и 5. Затем стол отвечал мне десяток раз. Числа, им воспроизводимые, неизменно и последовательно принадлежали к набору 2, 4 и 5, но никогда не выпадало 3; значит, совершенно ясно, что стол (скорее бессознательное медиума) хорошо знал о числе, мною задуманном, но избегал его по простой прихоти. О капризности бессознательного спиритуалисты могли бы многое рассказать; на своем языке они заявили бы, что добрые духи вытеснены проказливыми насмешниками, которые и испортили эксперимент.

⁷³⁵ Чуткое восприятие бессознательного, проявляющееся в его способности переводить тремор другого человека в цифры – поразительный, но ни в коем случае не беспрецедентный факт. В научной литературе имеется множество подтверждающих примеров. Но если бессознательное, как доказывают мои опыты, способно усваивать и воспроизводить нечто без вмешательства сознательного разума, то при оценке ясновидческих действий необходима величайшая осторожность. Прежде чем выносить заключение, будто мысль летит сквозь время и пространство, свободно от мозга, мы должны попытаться обнаружить с помощью тщательного психологического исследования скрытые источники мнимого сверхъестественным знания.

⁷³⁶ С другой стороны, любой непредубежденный исследователь с готовностью признает, что сегодня мы далеки от вершин мудрости, что у природы в запасе бесконечные возможности, которые могут раскрыться в грядущие счастливые дни. Поэтому я ограничусь указанием на то, что случаи предполагаемого ясновидения, которым был свидетелем, легко объяснить другим, более понятным способом, а не настаивать на допущении мистических способностей познания. О мнимых и необъяснимых случаях ясновидения я знаю только понаслышке или читал о них в книгах.

⁷³⁷ То же верно для обширной группы спиритуалистических проявлений – к физическим явлениям. Я видел кое-какие из них, и они считались чудесами, но по факту таковыми не были. Вообще среди бесчисленных верующих в чудеса наших дней очень немногие в самом деле наблюдали что-либо явно сверхъестественное. А среди этих немногих еще меньше тех, кто не страдает разгоряченным воображением и не подменяет критическое наблюдение верой. Тем не менее есть ряд свидетелей, к которым не следует придираться, и в их число я включил бы Крукса.

⁷³⁸ Все люди скверно оценивают незнакомые явления, и Крукс, конечно, тоже человек. Не существует общего дара наблюдения, который притязал бы на высшую степень достоверности без специальной подготовки. Человеческое наблюдение достигает желаемого только после обучения, причем в специфической области. Оторвите внимательного наблюдателя от микроскопа, заставьте его ощутить ветер и погоду, и он окажется беспомощнее любого охотника или крестьянина. Если погрузить достойного физика в обманчиво волшебную тьму спиритического сеанса, где истерические медиумы занимаются своими делами с поистине дьявольской утонченностью (это вовсе не преувеличение), его наблюдения вряд ли превзойдут точностью наблюдения дилетанта. Все будет зависеть от силы предубеждения, от того, насколько он открыт сторонним веяниям. В этом отношении психическое состояние такого человека, как Крукс, заслуживает изучения. Если под воздействием среды и воспитания (или в силу врожденного темперамента) он не откажется верить в чудеса, то явление призрака будет для него убедительным. Но если он с самого начала не склонен верить в чудеса, то сохранит скептицизм, сколько бы призраков ему ни являлось, и это отношение разделяют многие другие люди, тоже очевидцы подобных штучек медиума.

⁷³⁹ Человеческое наблюдение легко нарушить бесчисленными способами, и многие из них до сих пор совершенно неизвестны. Например, целая школа экспериментальной психологии сейчас занимается «психологией доказательств», то есть именно проблемой наблюдения. Профессор Вильям Штерн[258], основатель этой школы, опубликовал результаты экспериментов, в которых человеческая наблюдательность предстает в дурном свете. А ведь Штерн работал с образованными людьми! На мой взгляд, нам суждено еще несколько лет терпеливо работать в направлении, заданном школой Штерна, прежде чем мы сможем подступиться к трудному вопросу о реальности спиритуалистических явлений.

⁷⁴⁰ Что касается сообщений о чудесах в литературе, то мы не должны, несмотря на всю нашу критику, упускать из вида ограниченность наших знаний, иначе может произойти нечто постыдно человеческое, и мы окажемся в таком же неловком положении, как академики, внимавшие «сказкам» Хладни о метеорах, или уважаемый Баварский совет врачей[259]. Тем не менее нынешнее положение дел дает достаточно оснований спокойно дожидаться появления более убедительных физических доказательств. Если, сделав поправку на сознательную и бессознательную ложь, самообман, предубеждение и прочее, мы все же отыщем нечто положительное, то точные науки непременно покорят эту область экспериментами и проверками, как бывало во всякой другой области человеческого опыта. Пусть многие спиритуалисты хвастаются своей «наукой» и «научным знанием»; это, конечно, раздражающая чепуха. Им недостает самокритики и элементарных познаний психологии. В сущности, они не хотят, чтобы их учили чему-то лучшему; они жаждут и впредь верить – не понимая, что это крайне наивно ввиду наших человеческих недостатков.

⁷⁴¹ Очерки, собранные в этой маленькой книжице, были написаны в тридцатилетнем промежутке – первый, «Оккультные явления», в 1902 году, а последний, «Душа и смерть», в 1932 году. Причина, по которой я счел возможным их объединить под одной обложкой, заключается в том, что все три очерка связаны с определенными пограничными проблемами человеческой психики, с вопросом существования души после смерти. В первом очерке рассказывается о молодой девушке, страдавшей сомнамбулизмом и утверждавшей, будто она общается с духами умерших. Второй очерк рассматривает проблематику диссоциации и вопрос о «частичных» душах (то есть о расщеплении личности). В третьем очерке обсуждается психология веры в бессмертие и возможность продолжения жизни души после смерти тела.

⁷⁴² Точка зрения, которой я придерживаюсь, – это точка зрения современной эмпирической психологии, подкрепленной научным методом. Пусть все три очерка затрагивают темы, которые принято относить, как правило, к области философии или богословия, будет ошибкой полагать, что психология интересуется метафизической природой проблемы бессмертия. Никаких метафизических «истин» психология установить не может и даже не пытается. Ее интересует исключительно феноменология психики. Идея бессмертия – это психическое явление, с которым мы сталкиваемся повсеместно. Всякая «идея», с психологической точки зрения, есть феномен, точно так же, как «философия» или «богословие». В понимании современной психологии идеи – сущности, подобно животным или растениям. Научный же метод состоит в описании природы. Все мифологические идеи по своей сути реальны, они намного старше любой философии. Как и наши знания о физической природе, изначально они были восприятиями и переживаниями. Поскольку такие идеи универсальны, они суть симптомы, характеристики или нормативные показатели психической жизни; они присутствуют у нас естественным образом и не нуждаются в доказательствах своей «истинности». Единственный вопрос, который мы можем с пользой для себя обсудить, таков: в самом ли деле они универсальны? Если отвечать утвердительно, значит, идеи принадлежат к природным составляющим нормальной структуры психики. Даже если их почему-то не удается отыскать в сознании конкретного индивидуума, они все присутствуют в бессознательном, но такой случай – уже аномалия. Чем меньше этих универсальных идей выявляется в сознании, тем больше их будет в бессознательном и тем сильнее оказывается их влияние на сознательный разум. Такое положение дел поневоле побуждает устанавливать сходство с невротическим расстройством.

⁷⁴³ Нормально думать о бессмертии и ненормально не делать этого или вообще не задумываться по этому поводу. Если все употребляют соль в пищу, то это нормально, и ненормально этого не делать. Но данный факт ничего не сообщает нам о «правильности» употребления соли или об идее бессмертия. Строго говоря, этот вопрос не имеет ничего общего с психологией. Бессмертие, как и существование Бога, невозможно доказать ни философски, ни эмпирически. Мы знаем, что соль необходима для нашего физиологического здоровья, однако едим ее вовсе не по этой причине, а потому, что пища с солью становится вкуснее. Нетрудно вообразить, что задолго до возникновения какой-либо философии люди инстинктивно выяснили, какие именно идеи необходимы для нормального функционирования психики. Только довольно глупый разум пытается идти дальше этого и высказывать мнение о том, возможно бессмертие или нет. Этот вопрос нельзя задавать по той простой причине, что тут нечего обсуждать. Что еще важнее, упускается из виду столь существенное обстоятельство, как функциональная ценность идеи самой по себе.

⁷⁴⁴ Если некто не «верит» в соль, врач должен разъяснить, что соль необходима для физиологического здоровья человека. Точно так же, на мой взгляд, врачевателю душ не пристало соглашаться с модными глупостями; он должен напоминать пациентам о норме структурных элементов психики. Из соображений душевной гигиены лучше не забывать об этих оригинальных и универсальных идеях; там, где они исчезают, ввиду пренебрежения или засилья интеллектуального фанатизма, следует восстановить их как можно быстрее, невзирая на любые «философские» доказательства в пользу этих идей или против них (что, в общем-то, невозможно). Как представляется, наше сердце лучше помнит о том, что полезно для психики, а вот голове присуща довольно нездоровая склонность вести «абстрактное» существование и легко забывать непреложный факт: сознание угасает в тот миг, когда сердце перестает справляться со своими обязанностями.

⁷⁴⁵ Идеи – не просто счетчики, используемые расчетливым умом; это еще и золотые сосуды, полные живого чувства. «Свобода» – не просто абстракция, но также эмоция. Разум становится неразумием, будучи отделен от сердца, и душевная жизнь, лишенная всеобщих идей, страдает от недостатка «питания». Будда однажды сказал: «Монахи, есть четыре вида питания для поддержания существ, которые уже возникли, и для содействия тем, которым предстоит возникнуть… Первая пища – съедобная, грубая или мелкого помола; вторая – прикосновение; третья – мыслительная способность ума; а четвертая – сознание»[261].

К. Г. Юнг

⁷⁴⁶ Читатель не должен снисходительно откладывать эту книгу в сторону, узнав, что речь пойдет о «невидимках», то есть о духах, и потому предположив, что это сочинение относится к разряду спиритуалистических. Эта книга отлично читается без обращений к какой-либо такой гипотезе или теории, если трактовать ее просто как описание психологических фактов или как непрерывный ряд сообщений бессознательного (о чем, собственно, в ней и рассказывается). Даже духи предстают психическими явлениями, истоки которых скрыты в бессознательном. Так или иначе, «невидимки», сообщения которых и положены в основу этой книги, суть теневые персонификации содержаний бессознательного, соответствующие тому правилу, что пробужденные элементы бессознательного как бы становятся личностями, когда они воспринимаются сознательным разумом. По этой причине голоса, которые слышатся душевнобольным, как будто принадлежат определенным личностям, и тех зачастую можно отождествить и приписать им некие личные намерения. В самом деле, если наблюдатель сумеет (хотя это не всегда легко) собрать изрядное количество таких словесных галлюцинаций, он отыщет в них близкое подобие мотивов и намерений личного свойства.

⁷⁴⁷ То же самое верно, еще даже в большей степени, для «управления» медиумическими сеансами, посредством которых осуществляется «общение» с духами. Все в нашей психике неизбежно начинается с личного, и придется долго и старательно изучать какую-либо тему, прежде чем мы натолкнемся на элементы, которые уже не будут личными. «Я» и «мы» в приводимых сообщениях различаются чисто грамматически и ни в коей мере не являются доказательством существования духов; это всего-навсего доказательство физического бытия медиума или медиумов. Имея дело с «доказательствами личности» вроде тех, которые представлены в данной книге, следует помнить, что доказательства такого рода кажутся теоретически невозможными, если принимать во внимание огромное количество возможных заблуждений. Мы точно знаем, что бессознательное способно к подсознательному восприятию и служит сокровищницей потерянных воспоминаний. Кроме того, экспериментально доказано, что время и пространство для бессознательного относительны, так что бессознательное восприятие, избегая соприкосновения с пространственно-временным барьером, способно получать переживания, недоступные для сознательного разума. В этой связи я сошлюсь на эксперименты Райна[263], проведенные в Университете Дьюка и в других местах[264].

⁷⁴⁸ С учетом сказанного доказательство личности выглядит бесплодной надеждой – во всяком случае, в теории. Однако на практике дело обстоит несколько иначе, ведь известно немало поистине поразительных историй, непререкаемо убедительных для тех людей, которые оказываются в них вовлечены. Пусть даже наши критические доводы могут поставить под сомнение каждый отдельный случай, нет ни единого основания для утверждения, будто духов не существует. Посему в данном отношении мы должны руководствоваться принципом non liquet[265]. Всякому, убежденному в реальности духов, следует знать, что это субъективное мнение, подверженное нападкам по самым разным поводам. А тем, кто убежден в обратном, следует остерегаться наивного предположения, будто ответ на вопрос о духах и привидениях заведомо известен и будто все явления подобного рода – бессмысленное мошенничество. Это вовсе не так. Указанные явления существуют сами по себе, независимо от того, как их истолковывают; не подлежит сомнению, что они суть подлинные проявления бессознательного. Сообщения «духов» – это высказывания бессознательной психики, при условии, что они действительно спонтанны и не измышлены сознательным разумом. Это качество объединяет их со сновидениями, ибо сны тоже отражают бессознательное; вот почему психотерапевт активно использует то и другое в своей работе.

⁷⁴⁹ Следовательно, книга Э. Уайта может рассматриваться как источник ценных сведений о самом бессознательном и его проявлениях. Она выгодно отличается от потока обычной спиритической литературы тем, что избегает всякой назидательной велеречивости и банальных фантазий и сосредотачивается вместо этого на ряде общих представлений. Это приятное отличие можно приписать тому счастливому стечению обстоятельств, что истинным автором книги является медиум Бетти, покойная жена Э. Уайта. Именно ее «дух» пронизывает всю книгу. Мы знакомы с нею по более ранним сочинениям господина Уайта[266], и нам известно, сколь велико было ее воспитательное влияние на окружающих, сколь умело она констеллировала в их бессознательном содержания всех сообщений.

⁷⁵⁰ Воспитательная цель деятельности Бетти в целом соответствует общему направлению спиритической литературы. «Духи» стремятся развивать человеческое сознание и сблизить его с бессознательным, а Бетти, по ее собственному признанию, преследует ту же цель. Любопытно отметить, что зарождение американского спиритуализма совпало с ростом научного материализма в середине девятнадцатого столетия. То есть спиритуализм во всех своих формах имеет компенсаторное значение. Не следует также забывать, что целый ряд выдающихся ученых, врачей и философов подтверждает подлинность некоторых явлений, отображающих крайне своеобразное влияние психики на материю. Среди них Фридрих Целльнер, Уильям Крукс, Альфред Рише, Камиль Фламмарион, Джованни Скиапарелли, сэр Оливер Лодж и наш цюрихский психиатр Эйген Блейлер, если называть только широко известные имена. Сам я не проводил самостоятельных исследований в этой области знаний, однако без колебаний заявляю, что воочию наблюдал достаточное количество таких явлений и полностью убедился в их реальности. Для меня они необъяснимы, поэтому я не могу принять решения в пользу какого-либо из привычных истолкований.

⁷⁵¹ Нисколько не желая внушать предубеждения читателям этой книги, я все же не могу не привлечь внимания к некоторым поднимаемым ею вопросам. Прежде всего, мне кажется чрезвычайно важным – особенно ввиду того факта, что автор незнаком с современной психологией, – что «невидимки» как будто поддерживают энергетическое представление о психике, раскрытое в недавних психологических исследованиях. Пожалуй, аналогией может служить понятие «частоты». Но здесь мы сталкиваемся и с различием, которым нельзя пренебрегать: если психолог полагает, что сознание обладает бо`льшим запасом энергии, нежели бессознательное, то «невидимки» приписывают духам усопших, то бишь персонифицированным бессознательным содержаниям, частоту более высокую, чем та, что свойственна живой психике. Впрочем, не следует придавать чрезмерное значение тому факту, что в обоих случаях используется понятие энергии, так как это основная категория мышления для всех современных наук.

⁷⁵² Еще «невидимки» утверждают, что мир человеческого сознания и «Потустороннее» вместе образуют единый космос, а потому нельзя говорить, что мертвые находятся в каком-то другом месте по сравнению с живыми. Различаются только «частоты», которые можно уподобить оборотам пропеллера: на малых скоростях лопасти видны, а на больших как бы исчезают. В психологических терминах это означает, что сознательная и бессознательная психика едины, но разделяются по объему энергии. Наука может согласиться с этим утверждением, хотя не приемлет заявлений, будто бессознательное обладает большим запасом энергии (это не подтверждается экспериментально).

⁷⁵³ Согласно «невидимкам», «Потустороннее» – все тот же космос, лишенный ограничений, которые налагаются на бренное тело пространством и временем. Поэтому и говорится о «беспрепятственной вселенной». Наш мир включается в этот высший порядок и обязан своим существованием в первую очередь тому факту, что телесный человек наделен низкой «частотой», благодаря чему ограничивающие факторы пространства и времени становятся сильнее. Мир без ограничений зовется «Ортосом», то есть «правильным», «истинным» миром. Отсюда достаточно ясно, сколь важное значение приписывается «Потустороннему», хотя следует подчеркнуть, что это отнюдь не подразумевает обесценивания, умаления нашего мира. Мне вспоминается философская загадка, которую задал мне мой проводник-араб (драгоман – Dragoman[267]) при посещении гробниц халифов в Каире[268]: «Кто умнее – тот, кто строит свой дом там, где проживет долго, или тот, кто строит дом там, где пробудет всего ничего?» Бетти не сомневается, что ограниченную человеческую жизнь следует проживать как можно полнее, ибо обретение максимально полного сознания на земле – необходимое условие грядущей жизни в «Ортосе». Тем самым она соглашается не только с общим направлением спиритуалистической философии, но и с Платоном, который считал философию способом приготовиться к смерти[269].

⁷⁵⁴ Современная психология может утверждать, что для многих эта проблема возникает лишь во второй половине жизни, когда бессознательное нередко проявляет себя особенно настойчиво. Бессознательное – это край сновидений, а для первобытных дикарей область сновидений была также обителью мертвых и владениями предков. Из всего, что нам известно, бессознательное и вправду кажется относительно независимым от пространства и времени, так что нет ничего предосудительного в мысли, будто сознание окружено морем бессознательного (подобно тому, как человеческий мир содержится в «Ортосе»). Размеры бессознательного неведомы, и оно, быть может, важнее сознания. Так или иначе, роль сознания в жизни первобытных людей и приматов незначительна по сравнению с ролью бессознательного. События в нашем современном мире, когда человечество слепо бредет от одной катастрофы к другой, вряд ли способны укрепить веру в ценность сознания и свободу воли. Сознание, конечно, должно иметь первостепенное значение, раз уж оно – единственный залог нашей свободы, раз только оно предоставляет возможность избежать катастрофы. Но полагаться на него целиком, по-видимому, значит тешить себя благими надеждами.

⁷⁵⁵ Цель Бетти состоит в максимальном расширении сознания через объединение с «Ортосом». Для этого нужно научиться прислушиваться к бессознательной психике, заручиться сотрудничеством «невидимок». Цели современной психотерапии сходны – она тоже стремится восполнить односторонность и узость сознательного разума посредством углубления знаний о бессознательном.

⁷⁵⁶ Однако сходство целей не должно затенять от нас принципиального расхождения точек зрения. Психология «книг Бетти» ничем существенным не отличается от дикарского взгляда на мир, когда все содержания бессознательного проецируются на внешние объекты. То, что первобытный человек принимает за «духа», на более высоком уровне сознания может сделаться абстрактной мыслью; так, боги древности превратились в философские идеи в начале нашей эры. Примитивная проекция психологических факторов роднит между собой спиритуализм и теософию[270]. Преимущества проекции очевидны: проецируемое содержимое «зримо» находится в объекте и не требует дальнейшего осмысления. Но поскольку проекция и в самом деле отчасти сближает бессознательное и сознание, даже такое сближение уже лучше, чем отторжение. Книга господина Уайта, безусловно, заставляет задуматься, но вот способ мышления, к которому она обращается, не является психологическим; она механистична и потому едва ли окажется полезным подспорьем тому, кто поставит перед собой задачу сочетания проекций[271].

Июль 1948 г.

⁷⁵⁷ Автор этой книги попросила меня сделать небольшое вступление, и я с удовольствием согласился, поскольку ее предыдущая работа по оккультизму[272], чрезвычайно скрупулезная и свидетельствовавшая о глубоком знании предмета, еще была свежа в моей памяти. Я горячо одобряю публикацию этой новой книги – старательно документированного сборника парапсихологических опытов; это необыкновенно ценный вклад в психологическую литературу как таковую. Экстраординарные и загадочные истории – вовсе не обязательно вымысел или фантазия. «Остроумные, любопытные и поучительные рассказы» обильно печатались в предшествующие столетия, и среди них были наблюдения, научную достоверность которых удалось впоследствии подтвердить. Современное психологическое описание человека как целостного явления восходит к многочисленным биографическим описания необычных людей, например сомнамбул и тому подобных, которыми пестрит начало девятнадцатого века. Нужно отметить, что, пусть открытием бессознательного мы обязаны именно этим старым, донаучным наблюдениям, наше исследование парапсихологических явлений все еще находится в зачаточном состоянии. Мы пока толком не изучили даже местность, на которой ведем свои исследования. Поэтому накопление наблюдений и достоверных материалов представляется очень важным и полезным делом. Подступаясь к такой задаче, нужно, безусловно, обладать немалым мужеством и четко видеть цель, чтобы избежать плутания в разнообразных трудностях, помехах и возможных ошибках, неизменно сопровождающих такие начинания; да и читателю надлежит набраться достаточного интереса и терпения, чтобы воспринимать этот порой вводящий в заблуждение материал объективно, независимо от любых предубеждений. В этом обширном и сумрачном краю, где все, кажется, возможно и где нет ничего неправдоподобного, требуется лично наблюдать множество странных происшествий, выслушивать, читать и, если получается, проверять множество историй и свидетельств, чтобы составить хотя бы отчасти верное и справедливое суждение.

⁷⁵⁸ Несмотря на такие достижения, как учреждение Британского и Американского обществ психических исследований, несмотря на наличие обширной и довольно богатой на документальные факты литературы, мы до сих пор сталкиваемся с предвзятостью – даже в кругу хорошо осведомленных людей, – и сообщения подобного рода нередко встречают недоверие, лишь частично обоснованное. Похоже, по сей день остается верным замечание Канта, обронившего почти двести лет назад: «Таким образом, подобного рода рассказам всегда верят только тайно, а публично они отвергаются в силу господствующей моды неверия»[273]. При этом сам о себе он замечал следующее: «Из-за того же поведения я не решаюсь полностью отрицать всякую истинность различных рассказов о духах, сохраняя, однако, за собой естественное, хотя и странное, право сомневаться в каждом из них в отдельности, в то же время допуская долю правды во всех этих рассказах, взятых вместе[274]». Хотелось бы, чтобы наши многочисленные лицемеры приняли во внимание мудрость великого мыслителя.

⁷⁵⁹ Боюсь, впрочем, что это будет непросто, ведь наше рационалистическое предубеждение опирается – lucus a non lucendo[275] – не на разум, а на нечто гораздо более глубинное и архаическое, то есть на первобытный инстинкт, который подразумевал Гёте, когда говорил в «Фаусте»: «Не призывай знакомый этот рой, / Разлитый в воздухе, носящийся над нами…»[276] Однажды мне довелось воочию наблюдать этот инстинкт в действии. Я гостил у дикарского племени на горе Элгон в Восточной Африке; большинство этих дикарей никогда прежде не видели белого человека. Как-то в разговоре я неосторожно произнес слово «selelteni», которое можно перевести как «призраки». Внезапно воцарилась гробовая тишина. Мужчины отводили взгляды, смотрели куда угодно, только не на меня, а некоторые и вовсе поднялись и ушли. Мой сомалийский проводник потолковал о чем-то с вождем, а потом прошептал мне на ухо: «Зачем ты это сказал? Теперь придется закончить беседу». Это событие научило меня ни в коем случае не упоминать о призраках вслух. Тот же первобытный страх перед призраками сидит у нас внутри, но он бессознателен. Рационализм и суеверия дополняют друг друга. Существует психологическое правило: чем ярче свет, тем чернее тень; иными словами, чем более рационалистичен наш сознательный разум, тем живее становится призрачный мир бессознательного. Ведь очевидно, что рациональность – это в значительной мере апотропейная по своей сути защита от суеверий, вездесущих и неизбежных. Демонический мир первобытных людей отстоит от нас всего на несколько поколений, а то, что происходило и продолжает происходить в диктаторских государствах, показывает, насколько ужасающе он близок. Приходится постоянно напоминать себе, что последнюю ведьму в Европе сожгли в год рождения моего дедушки.

⁷⁶⁰ Широко распространенное предубеждение против фактических сообщений, обсуждаемых в этой книге, обнажает едва ли не все симптомы первобытного страха перед призраками. Даже образованные люди, которые, казалось бы, сведущи в этом отношении, нередко выдвигают откровенно бессмысленные доводы, громоздят нелепые оправдания и отвергают свидетельства собственного зрения. Они вписывают свои имена в списки участников спиритических сеансов, а затем – как бывало не раз – отзывают подписи, потому что видели и тем подтверждали нечто невозможное (как будто кто-то знает наверняка, что возможно, а что – нет!).

⁷⁶¹ Истории о призраках и спиритуалистические явления практически никогда ничего не доказывают. Они не предлагают доказательств бессмертия души, каковое по понятным причинам недоказуемо. Зато они представляют неоспоримый интерес для психолога с нескольких точек зрения. Они сообщают о том, что неведомо обычному человеку, например об экстериоризации бессознательных процессов, о содержаниях этих процессов, о возможных источниках парапсихологических явлений. Они имеют особое значение для изучения места бессознательного в психике и для объяснения феномена синхронистичности, указывающего на относительность пространства и времени, а заодно и материи. Да, при помощи статистического метода возможно доказать подлинность таких событий, что подтвердили Райн[277] и другие исследователи. Но индивидуальная природа более сложных явлений подобного рода запрещает использование статистического метода, так как он накладывается на явление синхронистичности и по необходимости его разрушает (статистик обязан не принимать его во внимание как случайность). Следовательно, мы всецело зависим от наблюдаемых и удовлетворительно описанных отдельных случаев, а психологу предназначено лишь тепло приветствовать новые объективные отчеты.

⁷⁶² Автору удалось собрать в своей книге внушительную коллекцию фактического материала. От других сочинений такого рода книга отличается тщательной и подробной сопроводительной документацией, благодаря чему читатель получает полное представление о ситуации, чего зачастую заметно недостает в других отчетах. Несмотря на то, что призраки обладают некоторыми универсальными чертами, являются они в индивидуальной форме, а условия их появления бесконечно разнообразны и особенно важны для исследователя. Данный сборник изобилует сведениями, столь необходимыми науке.

⁷⁶³ Обсуждаемый в книге вопрос является немаловажным для будущего. Наука едва-едва заинтересовалась всерьез человеческой психикой как таковой и бессознательным в частности. Широкая область психических явлений также охватывает парапсихологию, которая открывает нашему взору поистине неизведанный простор. Человечеству давно пора осознать природу психики, ибо становится все более и более очевидным, что величайшая опасность, угрожающая человеку, исходит от его собственной психики и, следовательно, от той части эмпирического мира, о которой мы меньше всего знаем. Психология нуждается в колоссальном расширении своего предмета. Данная книга – важная веха на долгом пути к познанию психической природы человека.

К. Г. Юнг,

апрель 1950 г.

Сообщение профессора К. Г. Юнга из Цюриха

⁷⁶⁴ Летом 1920 года я отправился в Лондон читать лекции по приглашению доктора Х. Мой коллега сообщил, что в преддверии моего приезда нашел подходящее место для летнего отдыха. По его словам, это было непросто, поскольку почти все дома были уже либо сданы, либо слишком дороги, либо слишком плохи, так что он фактически утратил надежду. Но все же, по счастливой случайности, ему встретился очаровательный коттедж, который вполне нам подходил, причем по смехотворно низкой цене. Коротко говоря, нам достался красивый и старый фермерский дом в Букингемшире, и мы увидели его собственными глазами, когда приехали туда под конец нашей первой рабочей недели, в пятницу вечером. Доктор X. нанял кухаркой местную девушку из соседней деревни, а ее подруга вызвалась добровольно помогать по хозяйству и приходила после обеда. Дом был просторный, двухэтажный, две его половины сходились под прямым углом. Мы заняли одно крыло, этого было для нас достаточно. На первом этаже располагались оранжерея с дверью сад, кухня, столовая и гостиная. Лестница из оранжереи вела на верхний этаж, к коридору и большой спальне, занимавшей всю переднюю часть крыла. Эта спальня досталась мне, окна ее выходили на восток и запад, у северной стены имелся камин. Слева от двери стояла кровать, напротив камина возвышался большой старинный комод, а справа помещались шкаф и стол. Иной обстановки, не считая нескольких стульев, не было. Коридор тянулся дальше, там были спальни, которые занимали доктор Х. и навещавшие нас гости.

⁷⁶⁵ Первую ночь, утомленный тяжкими трудами на неделе, я спал крепко. Следующий день прошел в прогулках и беседах. Вечером, ощущая некоторую усталость, я пошел спать около одиннадцати, но сумел разве что задремать – в действительности я впал в некое оцепенение; чувствовать, что не можешь пошевелиться, было неприятно. Еще мне показалось, что воздух сделался спертым, по комнате разлился непонятный противный запах. Я подумал, что забыл открыть окно, а потом отчасти преодолел оцепенение и сумел зажечь свечу; выяснилось, что оба окна открыты, и дует ночной ветерок, наполняя помещение цветочными ароматами лета. От неприятного запаха не осталось и следа. В этом полусонном странном состоянии я пролежал до той поры, пока за восточным окном не посерело. Лишь тогда оцепенение исчезло, как по волшебству, и я погрузился в глубокий сон, от которого очнулся только к девяти часам утра.

⁷⁶⁶ В воскресенье вечером я мимоходом упомянул доктору Х., что прошлой ночью спал очень плохо. Он посоветовал выпить перед сном бутылку пива, что я и сделал. Но, стоило мне лечь, повторилось то же самое: накатила невнятная дремота. Оба окна были открыты, и поначалу дышалось легко, но приблизительно через полчаса воздух изменился, приобрел некий несвежий привкус, сделался затхлым, в нем проявилось нечто отталкивающее. Несмотря на мои попытки установить природу запаха, установить, чем пахнет, никак не получалось; мне разве что пришло на ум, что в этом запахе ощущается что-то болезненное. Я искал подсказку, перебирая в голове все запахи, с которыми неизбежно сталкивался за восемь лет работы в психиатрической клинике. Внезапно мне вспомнилась одна пожилая пациентка, страдавшая открытой карциномой. Запах в комнате в точности соответствовал тому тошнотворному запаху, что нередко ощущался в ее палате.

⁷⁶⁷ Как и полагалось психологу, я задался вопросом – что вообще может послужить причиной столь своеобразной обонятельной галлюцинации. Увы, мне не удалось установить сколько-нибудь убедительную связь между этим воспоминанием и моим текущим состоянием. Я чувствовал себя крайне неловко, не в последнюю очередь потому, что оказался словно парализованным. Постепенно мысли улеглись, и я впал в подобие лихорадочной дремоты. Тут внезапно где-то закапала вода. Неужели, подумалось мне, я не потрудился завернуть кран? Но постойте, в комнате же нет рукомойника. Значит, пошел дождь. Странно, вечер-то был ясным. А незримая вода все капала, размеренно и громко, одна капля каждые две секунды. Я вообразил лужицу слева от моей кровати, возле комода. Наверное, крыша протекла… Наконец, совершив героическое усилие над собой, я встал, зажег свечу и сделал шаг к комоду. На полу воды не было, никаких сырых пятен на оштукатуренном потолке не наблюдалось. Я выглянул в окно и убедился, что небо усыпано звездами. А капание все продолжалось. Сосредоточившись, я определил место на полу, в полуметре от комода, откуда доносился звук. При желании я мог бы коснуться этого места рукой. Вдруг звук стих – и больше не возобновлялся. Ближе к трем часам, с первыми проблесками рассвета, я погрузился в глубокий сон. Но даже во сне слышал, как трудятся жуки-точильщики, причем этот шум отличался от обычного, более резкого: нынешний глухой стук был именно похож на стук от капель воды, что падают с потолка.

⁷⁶⁸ Из-за этих неприятностей полноценно отдохнуть за выходные не получилось, но я не стал жаловаться доктору Х. В следующие выходные, после напряженной и насыщенной событиями недели, я напрочь забыл о предыдущем негативном опыте. Однако не пролежал я в постели и получаса, как все началось сызнова: напало оцепенение, возник отвратительный запах, застучали капли. Добавилось и кое-что другое – шорохи в стенах, скрип мебели, шуршание в углах. Мною овладело непонятное беспокойство. Я было подумал, что поднялся ветер, а потому зажег свечу и пошел закрывать окна. Но ночь выдалась тихая, ветра не было и в помине. Пока горел свет, воздух оставался свежим, а странные звуки прекратились. Однако стоило задуть свечу, как оцепенение медленно возвратилось, воздух опять сделался спертым, скрипы и шорохи послышались снова. Я решил, что шумит у меня в ушах, но в три часа ночи все стихло – попросту оборвалось, как и в прошлый раз.

⁷⁶⁹ На следующий вечер я вновь попытал счастья с бутылкой пива. В Лондоне я спал хорошо, так что, сколько ни ломал голову, не мог понять, откуда взялась бессонница в столь, казалось бы, тихом и спокойном месте. Ночью все повторилось, причем звуки стали громче. Наконец мне пришло на ум, что объяснение может быть связано с парапсихологией. По опыту я знал, что неосознаваемые проблемы могут порождать явления экстериоризации, ибо констеллированные бессознательные содержания нередко норовят так или иначе проявляться вовне. Впрочем, заботы текущих обитателей дома были мне отлично известны, и я не смог отыскать никаких поводов для экстериоризации. Утром я спросил остальных, как им спалось, и все ответили, что отменно выспались.

⁷⁷⁰ На третью ночь стало еще хуже. Стук был таким громким, что мне чудилось, будто какое-то животное размером с собаку в панике мечется по комнате. Как и повелось, шум резко оборвался с первыми лучами рассвета.

⁷⁷¹ В следующие выходные положение усугубилось: прежние шорохи переросли в чудовищный грохот, сходный с раскатами грома. Стук теперь доносился не только изнутри, но и снаружи, как если бы кто-то колотил молотком, обернутым тканью, по кирпичным стенам. Несколько раз за ночь приходилось вставать, чтобы удостовериться, что никакой бури нет и никто на самом деле не стучит в стену снаружи.

⁷⁷² В следующие выходные, четвертые по счету, я в беседе с доктором Х. осторожно предположил, что в доме могут водиться привидения, что и объясняет удивительно низкую арендную плату. Разумеется, коллега посмеялся надо мною, хотя и высказал полнейшее недоумение по поводу моей бессонницы. Мне еще бросилось в глаза, как быстро обе девушки из прислуги убираются по вечерам после ужина и неизменно торопятся уйти задолго до заката. К восьми часам вечера они оставляли нас в одиночестве. Я в шутку сказал кухарке, что она, должно быть, почему-то боится нас, раз каждый вечер убегает вместе с подругой и спешит домой. Она засмеялась и ответила, что нисколько нас не боится, но вот задержаться в доме ее ничто не заставит, в особенности после захода солнца. «А почему?» – уточнил я. «Здесь же полным-полно привидений, разве вы не знаете? Потому-то дом и сдают задешево. Никто тут не задерживается». Так было всегда, сколько она себя помнила. Увы, мне не удалось выяснить происхождение этих слухов. Вторая девушка решительно подтвердила сказанное ее подругой.

⁷⁷³ Будучи в гостях в чужой стране, я, естественно, не имел возможности навести справки в деревне. Мой хозяин был настроен скептически, но согласился тщательно осмотреть дом. Мы не нашли внизу ничего примечательного, а вот чердак оказался с сюрпризом. Между двумя крыльями дома отыскалась перегородка, а в ней кто-то сравнительно недавно, судя по виду, установил дверь – около сантиметра толщиной, с увесистым замком и двумя огромными засовами; дверь отделяла наше крыло от второй, пустовавшей половины дома. Девушки страшно удивились, о наличии двери они не догадывались. Вообще ее назначение выглядело загадочным, ведь оба крыла сообщались друг с другом, на нижнем и на верхнем этажах, а на чердаке не было ни комнат, которые следовало бы запирать, ни каких-либо иных следов человеческого присутствия. Словом, назначение двери казалось необъяснимым.

⁷⁷⁴ Пятые выходные выдались столь невыносимыми, что я попросил хозяина переселить меня в другую комнату. Случилось вот что: стояла прекрасная лунная ночь, царило полное безветрие, а в комнате слышались шорохи и скрипы, тогда как снаружи раздавались удары по стенам. Я вдруг почувствовал, что рядом со мной кто-то есть, и открыл глаза. На своей подушке я увидел голову старухи, ее правый глаз, широко открытый, смотрел на меня. Левая половина лица, ниже глаза, отсутствовала. Это зрелище было таким чудовищно неожиданным, что я прыжком вскочил с постели, зажег свечу и провел остаток ночи в кресле. На следующий день я перебрался в соседнюю комнату, где прекрасно выспался, и галлюцинации меня больше не беспокоили – ни в эти, ни в следующие выходные.

⁷⁷⁵ Я сказал своему хозяину, что теперь уверен – в доме обитают привидения; он встретил мои слова скептической улыбкой. Такое поведение, пускай вполне понятное, изрядно раздражало, поскольку сам я сознавал, что мое душевное здоровье пострадало от этих переживаний. Я ощущал неестественную усталость, ничего подобного раньше мне испытывать не доводилось. Поэтому я предложил доктору X. самому попробовать переночевать в комнате с привидениями. Он согласился и пообещал прислать подробный и честный отчет о своих наблюдениях. Сказал, что для чистоты эксперимента приедет один и проведет в доме целые выходные, чтобы «меня утешить».

⁷⁷⁶ На следующее утро я уехал. Десять дней спустя пришло письмо от доктора X., который действительно провел выходные в летнем доме в полном одиночестве. Вечером было очень тихо, и он подумал, что ему вовсе не обязательно подниматься на верхний этаж – ведь призраки могут проявиться где угодно, если они населяют дом. Поэтому он поставил раскладушку в оранжерее и на всякий случай – коттедж стоял на отшибе – положил рядом заряженный дробовик. К ночи установилась мертвенная тишина. Мой коллега ощущал легкое беспокойство, но все же через некоторое время почти ухитрился заснуть. Вдруг ему почудились шаги в коридоре. Он тут же зажег свечу и распахнул дверь, но никого не увидел. Обругав себя (и меня) за глупость, он вернулся в постель, однако вскоре опять послышались шаги; тут он вспомнил, что дверь не запирается, и малодушно подпер ее стулом, после чего снова лег. Спустя какое-то время снаружи донесся топот ног, причем незримый гость остановился как раз перед дверью; стул заскрипел, как будто кто-то толкнул дверь с другой стороны. Тогда мой коллега вынес раскладушку в сад, и там отлично выспался. На следующую ночь он вновь подумал лечь в саду, но в час ночи пошел дождь, поэтому он задвинул изголовье под карниз оранжереи, а изножье накрыл непромокаемым одеялом. Иных неприятностей не случилось, но, как он сам написал, теперь ничто на свете не побудит его ночевать в самой оранжерее. Позднее он вообще отказался от коттеджа.

⁷⁷⁷ Чуть позже я узнал от доктора Х., что коттедж снесли, так как этот дом отпугивал жильцов, и владелец попросту отчаялся. К сожалению, письмо коллеги не сохранилось, но его содержание неизгладимо запечатлелось в моей памяти. Надо признать, я получил немалое удовлетворение от ощущений коллеги, который ранее ехидно посмеялся над моей боязнью привидений.

⁷⁷⁸ Подводя итоги, я хотел бы сделать следующие замечания. У меня нет объяснения звукам капели. Услышав их, я проснулся, встал и внимательно осмотрел пол. То есть обман чувств здесь исключается. Что касается шорохов и скрипов, то, думаю, это как раз не объективные звуки, а шум в ушах, который мое сознание распространяло, так сказать, по комнате. В том своеобразном гипноидном состоянии, которое на меня нашло, они казались преувеличенно громкими. Я вовсе не уверен, что стук по стенам был объективным звуком. Вполне может быть, что это стучало мое сердце, а мне казалось, что стук идет извне. Оцепенение проистекало из внутреннего возбуждения, по всей видимости, соответствовавшего страху. Я не осознавал этот свой страх вплоть до самого видения с головой старухи – только тогда он прорвался в мое сознание. Видение имело характер гипнагогической галлюцинации и представляло собой, полагаю, реконструкцию воспоминания о пожилой женщине с карциномой.

⁷⁷⁹ Перейдем теперь к обонятельной галлюцинации: у меня сложилось впечатление, что мое присутствие в комнате постепенно пробуждало нечто, так или иначе крывшееся в стенах. Быть может, животное (собака), что металось в панике по комнате, олицетворяло мою интуицию. Обыденная речь связывает интуицию с носом: мы что-то «чуем». Не будь человеческий орган обоняния столь безнадежно вырожденным, будь наш нюх таким же острым, как у собаки, то я, несомненно, составил бы более ясное представление о тех, кто проживал в этой комнате ранее. Первобытные знахари способны не только распознавать вора, но и «чуять» духов и призраков.

⁷⁸⁰ Гипноидная каталепсия, всякий раз сопровождавшая эти явления, была сродни полной сосредоточенности, объектом которой выступало подсознательное – и потому «очаровательное» – обонятельное переживание. В совокупности эти два фактора имеют некоторое сходство с физическим и психическим состоянием пойнтера, учуявшего запах. Однако источник «очарования», как мне кажется, имел особую природу, которую не объяснить наличием какого-либо вещества, испускающего запах. Последний мог всего-навсего «воплотить» психическую ситуацию возбуждающего свойства и донести ее до воспринимающего. Это вполне возможно, если принять во внимание исключительную важность обоняния у животных. Не исключено также, что интуиция заняла у человека место мира запахов, утраченного из-за вырождения органа обоняния. Воздействие интуиции на человека и вправду схоже с тем мгновенным очарованием, которое испытывают животные, воспринимая запахи. Мне самому довелось пережить несколько случаев, когда «психические запахи», то есть обонятельные галлюцинации, оказывались подсознательным интуитивным прозрением, в ценности которого я убеждался впоследствии.

⁷⁸¹ Эта гипотеза, разумеется, не притязает на объяснение всех явлений, в лучшем случае она позволяет объяснить определенную их категорию. Я слышал и читал очень много историй о привидениях, и среди них встречались такие, которые поддаются подобному объяснению. Например, все истории о призраках в помещениях, где было совершено убийство. В одном случае под ковром сохранились пятна крови. Собака наверняка учуяла бы кровь и, может быть, опознала бы человеческую кровь; будь у нее человеческое воображение, она смогла бы далее восстановить существенные черты преступления. Наше бессознательное, обладающее гораздо более утонченными способностями к восприятию и реконструкции, чем наш сознательный разум, способно делать то же самое и проецировать призрачную картину психической ситуации, которая его будоражит. Например, родственник однажды рассказал мне, что, когда он остановился в гостинице, будучи за границей, ему приснился страшный сон: будто бы в его номере убивают женщину. На следующее утро он узнал, что в ночь перед его прибытием там действительно убили женщину. Эти замечания имеют своей целью показать, что парапсихология должна учитывать современную психологию бессознательного.

⁷⁸² Автор этой книги уже сделала себе имя своим ценным вкладом в литературу по аналитической психологии. Здесь же она передает странные истории, настолько раздражающие людей суеверных, что все другие пересказывают их тайно. На дневной свет эти истории удалось извлечь благодаря вопроснику, составленному газетой «Швейцаришер беобахтер», которая теперь может хвастаться, что оказала немалую услугу обществу. Весь обильный материал поступал сначала на мой адрес. Увы, возраст и постоянная необходимость заниматься другими делами не позволяли мне обременять себя дальнейшей работой, так что задача по разбору материала и составлению психологической оценки выпала моей коллеге, которая очень достойно с нею справилась. Она проявила столько психологического такта, понимания и проницательности в своей трактовке родственной темы – в истолковании сочинения Э. Т. А. Гофмана «Золотой горшок»[281], – что я ни разу не усомнился в правильности сделанного выбора.

⁷⁸³ Как ни удивительно, проблематика волшебных сказок в том виде, в каком они рассказываются ныне – не имеет значения, затронуло их просвещение или нет, – никогда ранее не рассматривалась с психологической точки зрения. Естественно, мы не берем в расчет мифологию, хотя принято думать, будто мифология – это, по сути, древняя история, что в наши дни ничего подобного уже не происходит. В качестве психического явления современности она воспринимается как этакое охотничье угодье для экономики. Тем не менее постоянно поступают сообщения о призраках, о предупреждающих видениях и прочих странных происшествиях, а количество людей, с которыми что-то однажды «произошло», поразительно велико. Более того, несмотря на неодобрительное молчание «просвещенных» кругов, от широкой публики не укрылось появление некоторое время назад вполне серьезной науки, именуемой парапсихологией. Этот факт, возможно, способствовал привлечению внимания к упомянутому вопроснику.

⁷⁸⁴ Среди множества результатов опроса наиболее примечательным видится тот факт, что у швейцарцев, которых обыкновенно мнят флегматичными, лишенными воображения рационалистами и материалистами, в ходу столько же историй о привидениях, сколько их бытует, скажем, в Англии или Ирландии. Насколько мне известно по собственному опыту и из сочинений других исследователей, магия в том виде, в котором ее практиковали в Средние века, восходящая к гораздо более отдаленным временам, никоим образом не вымерла сегодня; она по-прежнему живет и здравствует, столь же безудержно, как и столетия назад. Однако об этом предпочитают умалчивать. Магические события «просто случаются», интеллектуалы ничего о них не знают, поскольку не знают ни самих себя, ни окружающих. А в повседневном мире продолжается – о чем мы даже не догадываемся – извечная жизнь, там непрерывно происходит все то, что с незапамятных времен сопровождало человека на жизненном пути: наблюдаются предчувствия и предвидение, проявляет себя второе зрение, встречаются привидения и призраки, мертвые возвращаются, творятся волшба, колдовство, магические заклинания и так далее.

⁷⁸⁵ Вполне естественно, что наш научный век хочет знать, насколько все перечисленное «истинно», однако он не принимает во внимание природу любого доказательства подобного и способы его получения. Ведь тогда пришлось бы взглянуть на рассматриваемые события прямо и здраво, но взамен принято считать, что наиболее захватывающие истории при анализе их достоверности попросту рассыпаются, как песок, а о том, что остается, «не стоит и говорить». Никому не приходит на ум задать основополагающий вопрос: по какой, собственно, причине древние истории переживаются и воспроизводятся снова и снова, ничуть не утрачивая при этом своего значения? Почему они возвращаются в сиянии, так сказать, юношеской жизненной силы, обновляемой и свежей, как «в первый день творения»?

⁷⁸⁶ Автор поставила перед собой задачу принять сказки именно такими, каковы они есть, то есть как психические факты, а не отвергать их из-за того, что они якобы не вписываются в привычный миропорядок. В этом случае вполне логично вынести за скобки вопрос об истинности сказок, как уже давно поступили в мифологии, и попытаться вместо этого изучить сугубо психологические факторы – кому именно являются призраки, в каких психических состояниях, что обозначает призрак содержательно, то есть как символ?

⁷⁸⁷ Автор владеет искусством предъявлять историю в ее первозданном виде, со всеми сверхъестественными подробностями, столь оскорбительными для рационалиста. Тем самым сохраняется атмосфера сумеречности (Zwielicht), насущно необходимая для этих историй. Неотъемлемым элементом любого «ночного», нуминозного[282] переживания выступает помрачение сознания, ощущение того, что человек находится во власти некоей превосходящей его силы, невозможность критики и паралич воли. Под воздействием этого переживания разум словно испаряется, и спонтанно берет верх сторонняя власть; это поистине удивительное чувство, и человек поневоле накапливает подобный опыт, как тайное сокровище, невзирая на все возражения разума. В том и заключается непостижимая цель такого переживания – заставить нас ощутить непреодолимое присутствие тайны.

⁷⁸⁸ Автор сумела сохранить всеобъемлющий характер такого опыта, несмотря на разнообразие сообщений, и сделать его предметом исследования. Всякий, кто ожидает найти в этой книге ответ на вопрос о парапсихологической истине, будет разочарован. Психолога мало заботит, какие факты могут быть установлены в общепринятом смысле; ему важно лишь, готов ли индивидуум поручиться за подлинность своего опыта независимо от любых истолкований. В этом не остается никаких сомнений; сверх того, для большинства случаев подлинность сообщений независимо подтверждается параллельными историями. Можно смело утверждать, что подобные сообщения встречаются повсеместно и во все эпохи. Следовательно, у нас нет достаточных оснований сомневаться в правдивости отдельных сообщений. Сомнение оправданно лишь тогда, когда речь идет об умышленной лжи. Таких случаев становится все меньше, ибо авторы подобных фальсификаций слишком невежественны, чтобы лгать убедительно.

⁷⁸⁹ Психология бессознательного пролила столько света в укромные уголки нашей психики, что от нее можно ожидать и успешного проникновения в темный мир вечно юных волшебных сказок. Из обширного материала, собранного в этой книге, все те, кто хочет познакомиться с «глубинной» психологией, получит, безусловно, важные сведения, заслуживающие самого пристального внимания. Советую эту книгу всем, кто умеет ценить иное, прорывающееся порой сквозь монотонность повседневной жизни, и благотворно (пусть и не всегда!) колеблет нашу самоуверенность, окрыляя воображение.

К. Г. Юнг,

август 1957 г.

⁷⁹⁰ Хотя психологию не преподают ни в Базеле, ни во Фрибурге, совсем недавно открылся психологический институт в Берне под руководством профессора Дюрра. В зимнем семестре 1907 года он прочитал курс общей психологии и курс по педагогике с опорой на психологию, а также курс по введению в экспериментальную психологию.

⁷⁹¹ Что касается Цюриха, там профессор Шуман читает курс по специальной психологии и ведет семинар для интересующихся студентов в университетской лаборатории экспериментальной психологии. Приват-доцент Врешнер читает этой зимой лекции по физиологии и психологии голоса и языка и вводный курс (с наглядной демонстрацией) по экспериментальной психологии в психологической лаборатории. В психологической лаборатории университетской психиатрической клиники, основанной в 1906 году, я веду семинар для интересующихся студентов. В программе – нормальная и патологическая психология.

⁷⁹² По поводу объединений, связанных с психологией, то в Берне и Базеле их нет (о Фрибурге вообще можно не упоминать).

⁷⁹³ В Цюрихе уже несколько лет существуют:

1. Ассоциация судебной психиатрии, председателем которой я являюсь с начала 1907 года[284].

2. Уже много лет существует психолого-неврологическое общество, где время от времени можно прослушать лекции по психологии. Председатель общества – профессор фон Монаков.

3. Кроме того, осенью 1907 года было учреждено Общество фрейдистских исследований (до 20 участников). Председатель – профессор Блейлер.

⁷⁹⁴ Сначала описываются аналогии между явно психогенными заболеваниями и ранним слабоумием, возникающие в результате применения психоанализа к психозам, дабы побудить к обсуждению всех тех особенностей раннего слабоумия, которые (по сей день!) еще не поддаются психологическому анализу. Ослабление ассоциативных процессов, или abaissement du niveau mental, которое в результате имеет полное сходство со сном, указывает, по-видимому, на то, что патоген [Noxe] способствует раннему слабоумию, в отличие от, допустим, случаев истерии. Признаки abaissement приписывались патогену, который трактовался как органически обусловленный и уподоблялся симптому отравления (ср., например, параноидные состояния при хроническом отравлении).

(Автореферат)

⁷⁹⁵ Новое искусство написания биографий с психологической точки зрения уже принесло некоторые плоды в виде умеренно удачных исследований. Достаточно вспомнить работы Мёбиуса о Гёте, Шопенгауэре, Шумане и Ницше и книгу Ланге о Гельдерлине[286]. Среди этих «патографий» книга Садгера занимает особое положение. Она вовсе не выделяется дотошным раскрытием диагноза и не пытается поместить патологию поэта в отдельную клиническую систему, как поступил, прискорбно признавать, Мёбиус в случае с Гёте. Цель Садгера состоит скорее в том, чтобы постичь развитие личности в целом как психологический процесс и взглянуть на него как бы изнутри. Вообще говоря, не приходится сожалеть о том, что психиатрической классификации уделяется мало внимания. Наше понимание никоим образом не развивается вследствие того, что мы твердо устанавливаем как медики душевное состояние субъекта. Признание того, что Шуман страдал от раннего слабоумия, а К. Ф. Майер – от периодической меланхолии, совершенно не способствует пониманию их психики. Люди слишком готовы верить диагнозам, ибо думают, что без дальнейшего изучения ситуации вполне можно обойтись. Но именно здесь и начинается настоящий труд патографа, который хочет, как ему, собственно, и положено, понять больше, чем понимает обычный биограф. Последний избегает проникать слишком глубоко в некоторые области жизни, а потому не в силах оценить происходящее в них и не может выявить ничего странного; в итоге он называет эти области «безумными» или «патологическими». Мёбиус раздает психиатрические ярлыки и сообщает кое-что о географии. Однако подлинная задача патографа состоит в том, чтобы описать понятным языком происходящее в этих замкнутых областях психики, показать, какие могучие течения пролегают между миром понятного и миром непонятого. До сих пор психология терпела оглушительные неудачи, пребывая в уверенности, что выполняет свою задачу, диагностируя безумие; этому есть некоторое оправдание, ибо многие виднейшие современные психиатры искренне убеждены в том, что безумие не поддается дальнейшему пониманию. Однако достоверность этого утверждения чисто субъективна: все, чего не понимаем, мы обыкновенно склонны именовать безумием. Ввиду такой ограниченности не следует заходить столь далеко, не говоря уже о том, чтобы утверждать, будто непонятное нам сегодня не подлежит пониманию в принципе. Оно на самом деле понятно и понимаемо, вот только интеллектуально мы еще не созрели: мы просто ждем чего-то, наши уши не слышат, наш ум не может постигнуть тайны, о которых вещают безумцы. Кое-что, впрочем, мы действительно понимаем, а порой улавливаем мельком внутренние связи между откровенно, казалось бы, случайными событиями, благодаря чему удается выстраивать правильные причинно-следственные цепи. Этим прозрением мы обязаны гению Зигмунда Фрейда и его психологии, которая сегодня безжалостно третируется учеными-филистимлянами (обычная участь любого нового открытия)[287].

⁷⁹⁶ Всякому, кто захочет сполна насладиться книгой Садгера, следует прежде ознакомиться с психологией Фрейда, иначе у читателя сложится предвзятое мнение о том чрезмерном значении, которое автор придает участию матери в судьбе поэта. Не обладая необходимыми знаниями, читатель также столкнется с трудностями в понимании многих вводных замечаний, касающихся отношений отца с сыном и матери с сыном, как и в оценке их общей значимости. Отсюда становится очевидным, что книга Садгера по праву может притязать на особое место в ряду «патографий», поскольку, в отличие от других авторов, он углубляется в тему, стараясь добраться до самых корней патологий, и присоединяет обширные области темного мира непонятости к миру понятных явлений. Всякий, кто имел возможность изучить произведения Фрейда, наверняка с немалым интересом прочитает о том, как чувствительная душа поэта постепенно освобождалась от сокрушительного груза материнской любви и сопутствующих ей эмоциональных конфликтов и как в результате этого освобождения забил прежде скрытый родник поэтического творчества. Мы в долгу перед автором за такой взгляд на жизнь художника, чье развитие ставит перед нами столько вопросов. Читателей же, не удосужившихся получить предварительные знания, эта книга может побудить к первому знакомству с предметом.

⁷⁹⁷ По целому ряду причин можно порадоваться тому, что книга Уолдстайна «The Subconscious Self» оказалась спасена от забвения и стала доступной для широкой публики в превосходном переводе. Содержательно эта книга безусловно полезна и местами крайне важна. В своем предисловии к немецкому изданию доктор Верагут[289] из Цюриха отмечает, что данную книгу, впервые опубликованную более десяти лет назад, следует воспринимать прежде всего как исторический документ. К сожалению, с этим выводом не поспоришь, ибо нигде настоящее не заканчивается, а прошлое не начинается раньше, чем в медицинской литературе. Английское издание книги увидело свет в ту пору, когда в Германии только завершился очередной виток восходящей спирали научных знаний. Ученые снова достигли точки, которая уже была покорена восемьюдесятью годами ранее, стараниями замечательного исследователя Франца Антона Месмера, который, быть может, первым в немецкоязычном мире заметил, что, вооружившись необходимой самоуверенностью, практически каждый может подражать чудесным исцелениям в местах паломничества, совершаемым священниками, французскими королями и чародеями в овечьих шкурах (примером тут служит пастух Аст, избавивший свое окружение от нескольких миллионов марок[290]). Это искусство получило название «месмеризм». Его нельзя называть мошенничеством, ибо с его помощью удалось принести много пользы. Месмер предложил считать свое изобретение наукой и даже основал школу, но он пренебрег тем фактом, что с самого зарождения науки в ней существует и бессмертная элита, восседающая на «небесах», что этой элите ведомо все, куда лучше, чем кому-либо еще, и что она время от времени оберегает человечество от различных пагубных заблуждений. В частности, она не позволила нам своевременно узнать, что у Юпитера есть спутники, что метеоры падают с небосвода, что причиной послеродовой лихорадки становятся грязные руки повитух и что мозг имеет волокнистую структуру. Добрые восемьдесят лет эта элита защищала психологию от гипноза, выказывая пренебрежительное отношение к «животному магнетизму» Месмера. Тем не менее, нашлось несколько немецких «безумцев и мракобесов» эпохи романтизма, сумевших сохранить учение Месмера; они проводили тайные опыты и собирали наблюдения, а современники их высмеивали, усматривая во всем этом чистое суеверие. Невзирая на издевательства и насмешки, многочисленные книги из-под пера Юстинуса Кернера, Эшенмайера, Эннемозера, Хорста и многих других авторов, с изложением «любопытных рассказов сомнамбул», содержали, наряду с откровенным вздором, очевидные истины, которым пришлось пролежать под спудом еще шестьдесят лет. Французский сельский врач Льебо[291], предпринявший в 1860-х годах робкую попытку издать небольшую книжку по этой теме, прождал целых двадцать лет, пока издатель пробовал распродать тираж. Тридцать лет спустя появилось отдельное направление литературы с сотнями книг и рядом периодических изданий. Спираль совершила очередной виток. Внезапно стало ясно, что при помощи давнего «месмеризма» возможно добиваться многого как в теории, так и на практике; что мнимо опасные симптомы нервных заболеваний, будь то парез, контрактура, парестезия или иное, могут вызываться внушением, а затем снова исчезать, – словом, что все воинство неврозов (а это, по меньшей мере, около восьмидесяти процентов неврологических пациентов) составляют нарушения психического характера. (Осознание этого факта сегодня преподносится как величайшее свершение, а те, кто заново его открыл, прославляются как великие благодетели человечества.)

⁷⁹⁸ В своей непостижимой мудрости элита мгновенно догадалась, что человечеству грозит страшная опасность, и объявило, что 1) суггестивная терапия – мошенничество, бесполезное по своей сути; 2) что она чрезвычайно опасна; 3) что открытия, полученные при посредстве гипнотических методов, – чистейшая выдумка, плоды буйного воображения и внушения; и 4) что неврозы суть органические заболевания головного мозга. Между тем было заново открыто, что наше сознание, очевидно, не охватывает всю глубину психики, что психический фактор существует и действует в областях, недоступных для сознания. Этот психический фактор за пределами сознания называли подсознанием, вторым «я», бессознательной личностью и так далее. В Германии «еретиками» выступали Дессуар, Форель, Молль, Фогт и Шренк – Нотцинг, не говоря о прочих, а во Франции – Бине, Жане и их школы. Книга Уолдстайна о «подсознательном» была опубликована как раз тогда, когда новое научное движение в Германии достигло своего расцвета. Все честные исследователи с энтузиазмом приветствовали это возрождение знаний, но элита справедливо считала его вредным для развития логического мышления. Поэтому ведущие авторитеты тех лет утверждали, что подсознание 1) не существует, 2) относится не к психике, а к физиологии и, следовательно, непроницаемо; что 3) оно лишь слабо осознается – настолько слабо, что индивидуум попросту его не замечает. С той поры исследователей «бессознательного» клеймили как противников науки: мол, «бессознательного» вообще не существует, это всего-навсего слабое мерцание сознания. Или же оно физиологично, в противоположность психологическому, и потому не может интересовать ни психолога, ни кого-либо еще. Тем самым исследования фактически возбранялись.

⁷⁹⁹ Но на сей раз, несмотря на все старания элиты, семя не погибло. Направление неуклонно и упорно развивалось, и сегодня мы продвинулись гораздо дальше, если вспоминать картину десятилетней давности. Тем не менее, это продвижение достигнуто усилиями тех немногих, кто не позволил себе озлобиться и продолжает неустанно трудится над тем, чтобы открыть сознанию бездны человеческой психики. Для этих немногих книга Уолдстайна, конечно, не будет в новинку и мало что добавит к их знаниям; но для всех остальных она раскроет множество тайн и важных вопросов. В ней, помимо всего, говорится об эстетике и о рождении произведений искусства. В ней наглядно представлено психологическое описание неврозов, которое, смею надеяться, получит широкое распространение, пусть элита по-прежнему твердо стоит на том, что истерия и нервные расстройства возникают в результате изменений в мозгу. К сожалению, многие заурядные врачи до сих пор верят этому «евангелию» в ущерб своим невротическим пациентам, бичу нашего столетия. Почти все эти пациенты под влиянием медицинской догматики уверены в том, что их болезнь имеет физическую природу. Снова и снова врачи подкрепляют эту чепуху, а само лечение, когда пичкают лекарствами и волшебными снадобьями, идет попросту бестолково. Едва ли удивительно, что в настоящее время «Христианская наука»[292] приносит лучшие результаты, если сравнивать с достижениями многих неврологов. Эта маленькая книжица пригодится хотя бы тем, что поможет пролить свет на темные уголки души, из которых в конечном счете и проистекают все человеческие свершения, будь то художественные творения или нервные расстройства. Льщу себя надеждой, что книги такого рода будут тепло встречены образованной публикой и постепенно подготовят почву для более глубокого понимания человеческой психики, а также освободят умы здоровых и больных людей от грубого материализма цереброорганической догматики. Конечно, его анализ не сравнится по глубине с исследованиями Фрейда, но чувствительная психологическая нотка, которую задевает Уолдстайн, придает его книге особую привлекательность.

⁸⁰⁰ Раздвоение личности преступника нередко предстает очевидным с первого взгляда. Нет нужды пробираться по извилистому пути его психологических переживаний, срывать обличья и преодолевать страх разоблачения, ведь история двойственного существования вполне наглядна. Вообще говоря, каждый преступник, внешне старательно воспроизводя нормы достойного поведения, носит довольно простую и легко опознаваемую маску. Конечно, этого не скажешь о подонках преступной братии – о тех мужчинах и женщинах, что стали изгоями всего обычного человеческого общества. Однако, как правило, преступники, равно мужчины и женщины, честолюбиво норовят доказать свою принадлежность к почтенным слоям (Bürgerlichkeit) и всячески подчеркивают это стремление. «Романтика» преступного существования лишь изредка бывает по-настоящему романтической. Очень многие преступники ведут вполне буржуазный образ жизни и совершают преступления как бы при посредстве своего второго «я». Лишь немногим удается достичь полного разрыва между стремлением к буржуазной почтенности, с одной стороны, и преступным инстинктом, с другой стороны.

⁸⁰¹ Беда в том, что преступление словно подкрадывается к преступнику извне, постепенно им завладевает, и в конце концов он попросту перестает понимать сам, что намерен сделать. Позвольте разъяснить это утверждение ярким примером из моего собственного опыта.

⁸⁰² Девятилетний мальчик ткнул младшую сестру ножницами в бровь, рана оказалась глубокой, до мозговой оболочки. Войди острие на полмиллиметра глубже, девочка мгновенно бы умерла. Двумя годами ранее, когда мальчику было семь, его мать сказала мне, что с ним что-то не так. Он проявлял странные наклонности: в школе на уроках вдруг вскакивал из-за парты и льнул к учителю, будто от чего-то спасаясь; дома часто убегал от игрушек и прятался на чердаке. На просьбу объяснить причину своего поведения он не ответил. Когда я разговаривал с мальчиком, он сказал, что у него часто бывают судороги, а затем состоялся следующий диалог:

[294] «Почему ты всего боишься?» – Молчание; я понял, что он не хочет говорить, поэтому попытался его растормошить. Наконец мне сказали: «Я не должен вам говорить». – «Почему же?» Все мои дальнейшие попытки наталкивались на тот же ответ, но наконец он выпалил: «Мне не велит один человек». – «Что за человек?» Снова молчание; но все же, долгое время спустя, мне удалось завоевать его доверие. Он рассказал, что в возрасте семи лет увидел крохотного человечка с бородой (были и другие подробности облика). Этот человечек ему подмигнул, и он сильно испугался, потому-то и льнул к учителю в школе и убегал от домашних игр, чтобы спрятаться на чердаке. «Чего хотел от тебя этот маленький человечек?» – «Он хотел сделать меня виноватым». – «Виноватым? За что именно?» Мальчик не смог ответить, только все твердил про «вину». Мол, с каждой новой встречей человечек подходил все ближе, а в прошлый раз подступил совсем близко, и тогда мальчик ударил свою сестру. Облик этого человечка – не что иное, как олицетворение преступного инстинкта, а под «виной» подразумевалось второе «я», ведущее к гибели.

⁸¹⁵ После преступления у мальчика начались эпилептические припадки. С тех пор он не совершал иных преступлений. В этом случае, как и во многих других, эпилепсия стала способом уклониться от преступления, вытеснением преступного инстинкта. Бессознательно люди пытаются избежать внутреннего побуждения к преступлению, прячась за болезнью.

⁸¹⁶ В иных случаях люди, внешне нормальные, как бы передают дурные влечения, скрытые под видимой нормой, другим людям и часто подталкивают тех (совершенно бессознательно) к поступкам, которых они сами никогда не совершили бы, но которыми тайно грезили.

⁸¹⁷ Вот пример: некоторое время назад в Рейнской области случилось убийство, вызвавшее большой переполох. Некий мужчина, без единого пятнышка на совести, убил всю свою семью – и даже собаку. Никто не понимал причину, никто ранее не замечал признаков ненормальности в этом человеке. Он сам сказал мне, что однажды купил нож, просто так, не имея в виду какой-либо конкретной цели. Как-то позднее он заснул в гостиной, где стояли часы с маятником. Тиканье часов напоминало чеканный шаг батальона марширующих солдат. Постепенно оно утихало, как будто батальон отдалялся. Когда звук полностью исчез, этот мужчина внезапно осознал, что должен кое-что сделать – и принялся убивать. Свою жену он ударил ножом одиннадцать раз.

⁸¹⁸ Согласно моим последующим исследованиям, именно погибшая женщина была в первую очередь виновата в случившемся. Она состояла в религиозной секте, члены которой считали всех, кто не молится с ними заодно, чужаками и детьми дьявола, а себя причисляли к святым. Эта женщина передала зло, которое крылось в ней (передала, быть может, бессознательно, но факт остается фактом) своему мужу, убедила его в том, что он плох, тогда как она непременно спасется, и внушила ему в подсознание преступный инстинкт. Характерно, что при каждом ударе муж повторял изречение из Библии, которое лучше всего указывает на происхождение его враждебности.

⁸¹⁹ В человеческой душе происходит гораздо больше преступлений, наблюдается куда больше жестокости и ужаса, чем во внешнем мире. Душа преступника, проявляющаяся в его поступках, нередко позволяет заглянуть в глубочайшие психологические процессы человечества в целом. Порой оказывается поистине поразительным, какую подоплеку имеют убийства и как, собственно, люди берутся за действия, которые в другое время и по собственной воле они никогда бы не совершили.

⁸²⁰ Однажды некий пекарь отправился на воскресную прогулку. Следующее, что он увидел, когда очнулся, – что сидит в камере в полицейском участке со скованными руками и ногами. От неожиданности он решил, что спит и видит сон, – и, конечно, понятия не имел, почему его заперли. Между тем за промежуток своего беспамятства он убил троих человек и серьезно ранил еще двоих. Несомненно, он совершил эти преступления в каталептическом состоянии. Воскресная прогулка обернулась совсем не так, как он предполагал, выходя из дома. Жена этого пекаря состояла в той же секте, что и жертва, о которой говорилось выше, – тоже являлась «святой», так что мотив этого преступления аналогичен описанному ранее.

⁸²¹ Чем дурнее и злее человек, тем сильнее он старается навязать другим свою злобу, которую сам не хочет показывать внешнему миру. Булочник и житель Рейнской области были прежде уважаемыми людьми. До того, как они совершили свои преступления, они наверняка изумились бы, предположи кто-нибудь, что они способны на нечто подобное. Они определенно никогда не помышляли об убийстве сознательно. Эта идея внушалась им бессознательно как средство воспроизведения злых инстинктов их жен. Человек – очень сложное существо; да, он много знает о мире вокруг, но очень мало знает о самом себе.

[На 66-м конгрессе психиатров и неврологов юго-запада Германии в Баденвайлере выступил с докладом доктор Медард Босс, изложивший участникам конгресса, среди прочего, историю одного трансвестита «с точки зрения экзистенциально-аналитического подходов». Лечение завершилось полной кастрацией, в том числе ампутацией пениса и внедрением искусственных половых губ. Доклад вызвал критические комментарии со стороны ряда коллег[295] (см. журнал Psyche, IV, 4, с. 229 и далее). Помимо этого, журнал разослал двадцати восьми врачам анкету с вопросами по поводу доклада доктора Босса, а последний счел возможным дать отдельный комментарий на результаты опроса (см. журнал Psyche, IV, 7, с. 394 и далее). Ввиду важности этого случая для взаимоотношений врача и пациента редакторы журнала задали врачам, имена которых назвал доктор Босс, следующие вопросы:

1. Считаете ли вы допустимым, с общемедицинской точки зрения, вмешательство, к которому прибегнул доктор Босс?

2. Считаете ли вы такое вмешательство допустимым с точки зрения психотерапевта?]

⁸²⁶ Когда я работал в 1906 году над своей книгой «Психология раннего слабоумия»[298] (так тогда называли шизофрению), то никак не мог предположить, что в последующие полстолетия психологические исследования психозов и их содержаний практически не будут развиваться. Догмат (или интеллектуальное суеверие), гласящий, что действенны исключительно физические причины, до сих пор преграждает путь к психике пациента и побуждает психиатра к самым безрассудным и разнообразным вольностям в работе с этим самым деликатным из всех наших органов, хотя ему следовало бы задуматься о возможности подлинно психических причин и следствий, вполне очевидных для непредубежденного ума. Требуется лишь обращать на них внимание, но именно этому и препятствуют материалистические предрассудки, даже когда осознается вся тщетность метафизических допущений. Органическое, пусть его природа в значительной степени неизвестна и сугубо гипотетична, кажется гораздо более убедительной причиной, нежели психическая реальность, ибо последняя не существует сама по себе и потому рассматривается как некий пар, как след дыхания, так сказать, белковой схемы мироздания. Откуда вообще известно, что единственной на свете реальностью является физический атом, если его существование невозможно доказать без участия психики? Если и есть что-то такое, что может быть признано первичным, то это, несомненно, психика, а не атом, который, как и все остальное в нашем опыте, непосредственно воспринимается нами лишь как психическая модель или образ.

⁸²⁷ До сих пор живо помню то потрясающее ощущение, которое постигло меня, когда я впервые сумел расшифровать полную, казалось бы, бессмыслицу шизофренических неологизмов. Полагаю, это все же было несравненно легче, чем расшифровывать иероглифы или клинопись. Пусть иероглифы и прочие надписи открывают нам подлинную картину интеллектуальной культуры древнего человека – достижение, которое, безусловно, нельзя недооценивать, – но расшифровка плодов безумия и иных проявлений бессознательного раскрывает смысл гораздо более древних и основополагающих психических процессов, распахивает дверь в подземный (или внутренний) мир психики, средоточие не только психических продуктов прошлого, но и самого сознания. Впрочем, это почему-то меньше всего интересует психиатра, меньше всего его заботит, как если бы нам было чрезвычайно важно знать наверняка, откуда брали камень для строительства наших средневековых соборов, но мы ничуть не хотели бы выяснить, что означают эти постройки и чему они служат.

⁸²⁸ Половины столетия оказалось мало для того, чтобы психиатр, «врачеватель душ», успел ознакомиться со строением и содержанием психики. Нет нужды оправдываться за внимание к мозгу, поскольку его действительно можно рассмотреть под микроскопом. Психика же здесь проигрывает, потому что она недостаточно физиологична, ее нельзя изъять и поместить на предметное стекло. Люди по-прежнему продолжают презирать то, о чем не осведомлены, и то, о чем почти не знают, но в чем считают себя всецело сведущими. Сама попытка внести хоть какой-то порядок в хаос психологического опыта считается «ненаучной», ибо критерии физической реальности невозможно приложить непосредственно к реальности психической. Документальные свидетельства, столь ценные при изучении истории и юриспруденции, по-прежнему остаются неизвестной величиной в области психиатрии.

⁸²⁹ По этой причине книга, подобная той, которую читатель держит в руках, должна быть полезной для психологов. Это document humain[299], к сожалению, один из немногих. Мне известно не более полудюжины таких автохтонных описаний психоза, а среди них это единственное посвящено маниакально-депрессивному безумию, тогда как все остальные обращаются к шизофрении. По моему опыту, смею сказать, это совершенно уникальный случай. Конечно, в многочисленных историях болезни есть сопоставимые описания со слов самих пациентов, но нам никогда не увидеть их в печатной публикации; кроме того, немногие из названных источников сравнятся с автобиографией нашего автора по образности, общей образованности, широте читательского кругозора, глубине мышления и самокритике. Ценность этой книги тем выше, что в ней, независимо от какого-либо внешнего влияния, описывается открытие – скорее, повторное открытие – некоторых фундаментальных и типичных психических структур. Хотя я сам годами изучал одни и те же явления и неоднократно их описывал, для меня все же было приятной неожиданностью увидеть, как бредовый полет фантазии и раскованность мышления маниакального состояния понижают порог сознательности до такой степени, что, как и при abaissement du niveau mental при шизофрении, бессознательное обнажается и становится понятным. Выявленное автором в маниакальном состоянии полностью согласуется с моими собственными результатами. Имеется в виду, в частности, структура противоположностей и их символика, архетип анимы и наконец неизбежное признание реальности души. Как известно, эти три основных пункта играют существенную роль в моей психологии, с которой, однако, автор книги познакомился уже впоследствии.

⁸³⁰ Особый интерес, в первую очередь для специалистов в этой области, представляет общая картина, которая возникает, когда при мании устраняются запреты, налагаемые сознательным разумом на бессознательное. Мы видим грубую и суровую систему противоположностей всех мыслимых цветов и форм, и она простирается, так сказать, от высот до глубин. Символизм носит преимущественно коллективный и архетипический характер, он явно мифологичен или религиозен. Выраженные признаки процесса индивидуации отсутствуют, так как диалектическая драма разворачивается в стихийном, внутреннем противостоянии противоположностей перед глазами воспринимающего и рефлексирующего субъекта. Он не состоит ни в каких диалектических отношениях с ближними; диалога нет. Ценности очерчиваются в недифференцированной системе черного и белого, проблема дифференцирования функций не ставится. Отсюда отсутствие сколько-нибудь явных признаков индивидуации; как известно, предпосылкой для нее выступают прочные отношения с другим индивидуумом, примирение с ним. Вопрос отношений, или Эроса, нигде в этой книге не рассматривается как проблема. Вместо того психическая реальность – как пишет сам автор, насущность – удостаивается изрядного внимания, и это очень важно и уместно.

⁸³¹ Как и следовало ожидать по богатому содержанию психоза, сам автор испытал углубленное воздействие своего заболевания. Это своего рода лейтмотив всей книги, звучащий от начала и до конца, превращающий ее в исповедальный монолог, который обращен к анонимному кругу слушателей – и в то же время взывает к столь же анонимному духу времени. Интеллектуальный охват широк и делает честь «логосу» автора. Не знаю, какое впечатление книга произведет на «нормального» читателя, которому никогда ничего не навязывали «по ту сторону барьера». Могу только сказать, что психиатры и практикующие психологи должны искренне поблагодарить автора за подробности, раскрытые без всякого принуждения. Как вклад в наше понимание тех в высшей степени значимых психических содержаний, которые проявляются в патологических состояниях или лежат в их основе, эта книга ценна и уникальна.

⁸³² При чтении рукописи доктора Перри я поневоле вспоминал те времена, когда, будучи молодым и начинающим психиатром, тщетно искал способы разобраться в устройстве и проявлениях нездорового разума. Простые клинические наблюдения – и последующие вскрытия, когда видишь перед собою мозг, который явно должен чем-то отличаться, но не видишь ни малейших признаков аномалии, – здесь помогали мало. «Психические болезни суть болезни мозга» – гласила общепринятая аксиома, которая фактически ничего не разъясняла. Уже в первые месяцы работы в клинике[300] я осознал, что мне отчаянно недостает подлинной психопатологии, то есть науки, раскрывающей, что конкретно происходит в сознании при психозах. Я наотрез отказывался признавать, что больные, в особенности шизофреники, способны лишь нести вздор и хаотично изрекать тарабарщину. Напротив – и в том мне вскоре предстояло убедиться, – их поведение и речи были вполне разборчивы и подлежали истолкованию. В 1901 году я начал свои ассоциативные эксперименты с нормальными испытуемыми, чтобы установить норму и получить основу для сравнения. Выяснилось, что ход экспериментов почти постоянно нарушается некими психическими факторами, неподвластными сознанию. Я назвал эти факторы комплексами. Мне не терпелось применить свое открытие к случаям истерии и шизофрении, и для обоих заболеваний нашлось значительное, даже избыточное количество таких нарушений; это означало, что бессознательное в данных условиях не только противопоставляет себя сознанию, но и содержит в себе необычайно мощный энергетический заряд. У невротиков комплексы состоят из расщепленных содержаний, упорядоченных в систему и потому легко опознаваемых, а вот у шизофреников бессознательное оказывается неуправляемым, автономным, в высшей степени бессистемным, беспорядочным и даже хаотичным. Более того, ему свойственна своеобразная «сновидческая» склонность, его ассоциации и причудливые идеи схожи с теми, что являются нам в сновидениях. Моим попыткам разобраться в содержаниях шизофренических психозов очень помогла только что вышедшая книга Фрейда о толковании сновидений (1900). К 1905 году я накопил столько достоверных знаний о психологии шизофрении (тогда именовавшейся «ранним слабоумием»), что опубликовал сразу две научные статьи[301]. Работа «Психология раннего слабоумия» (1906) осталась фактически незамеченной, поскольку никто тогда не интересовался патологической психологией – кроме Фрейда, с которым я имел честь сотрудничать следующие семь лет.

⁸³³ Доктор Перри в своей книге наглядно показывает образцы тех психических содержаний, с которыми мне выпало столкнуться. Поначалу я совершенно не понимал те ассоциации, которые ежедневно рождались у моих пациентов. Я не знал тогда, что ключ к тайне давно лежал у меня в кармане, хотя замечал, разумеется, часто бросавшийся в глаза параллелизм между бредом больных и мифологическими мотивами. Но я долго не решался предположить наличие какой-либо связи между мифологическими образами и отдельными болезненными заблуждениями. Более того, мои познания в фольклоре, мифологии и первобытной психологии были, к сожалению, недостаточными, так что я крайне медленно двигался к пониманию того факта, насколько распространены эти параллели. Наш клинический подход к человеческому разуму был сугубо медицинским, то есть приблизительно таким же полезным, как профессиональное мнение минералога о Шартрском соборе. Обучение психиатров было направлено прежде всего на изучение анатомии человеческого мозга, а вовсе не на постижение человеческой психики. В те дни, когда даже неврозы с их обилием психологического материала оставались еще психологической terra incognita[302], ожидать большего было нелепо. Главное умение психиатра (в чем, собственно, и натаскивали студентов) заключалось в том, чтобы не слушать своих пациентов.

⁸³⁴ Что ж, мы с Фрейдом, в отличие от других, стали прислушиваться. Сам Фрейд, пораженный рядом фактов из области невротической психологии, даже удостоил эту особенность именем в честь известного мифологического персонажа[303], а я с головой погрузился в изучение «исторического» материала, порождаемого психотическим сознанием. С 1906 по 1912 год я приобретал все новые и новые познания в мифологии, первобытной психологии и сравнительном религиоведении. Это дополнительное образование позволило приблизиться к пониманию более глубоких слоев психики, и в итоге я опубликовал работу «Трансформации и символы либидо». Название было не совсем корректным, поскольку в книге анализировалось шизофреническое состояние, предшествующее болезни. Книга вышла сорок лет назад, а в прошлом году было опубликовано четвертое, исправленное издание под названием «Символы трансформации». Будет преувеличением заявлять, будто эта публикация оказала сколько-нибудь заметное влияние на психиатрию. Отсутствие интереса к психологии среди психиатров роднит последних со многими другими дисциплинами, будь то богословие, философия, политическая экономия, история или медицина; все перечисленные направления науки нуждаются в психологическом понимании, но, тем не менее, относятся к психологии с предубеждением и даже гордятся своим неведением. Медицина, к примеру, только в последние годы сочла возможным признать существование «психосоматики».

⁸³⁵ Психиатрия же по-прежнему пренебрегает изучением психотического ума, несмотря на то обстоятельство, что исследования такого рода, важные с научной и теоретической точек зрения, чрезвычайно полезны для терапевтической практики.

⁸³⁶ Поэтому я приветствую появление книги доктора Перри и вижу в ней залог тех лучших времен, когда психика душевнобольного наконец-то удостоится заслуженного внимания. Автор точно описывает типичный случай шизофрении, выделяет ее своеобразную психическую структуру и одновременно сообщает читателю все, что требуется знать о психологии человека в целом, если имеется желание понять будто бы хаотические искажения и гротескные «bizarrerie» больного ума. Вообще внимание и понимание со стороны зачастую само по себе оказывает замечательное терапевтическое воздействие – в более простых случаях, когда, разумеется, пациенты не ложатся в психиатрические клиники, зато толпятся в приемных частных специалистов. Не следует недооценивать тот катастрофический шок, который пациенты переживают, когда на них обрушиваются причудливые содержания, не поддающиеся разумному истолкованию. Само возникновение таких содержаний как бы обособляет их от ближних и ввергает в непреодолимую панику, нередко знаменующую собой начало явного психоза. Если, с другой стороны, они встречают понимание со стороны врача, то паники удается избежать, ведь индивидуум, получается, находит отклик у ближнего и тем самым ускользает от гибельного потрясения полной обособленности.

⁸³⁷ Причудливые содержания, которые вторгаются в сознание, редко встречаются при неврозах – по крайней мере, напрямую, и вот причина того, почему столько психотерапевтов до сих пор не осведомлено о более глубоких слоях человеческой психики. С другой стороны, психиатр нечасто располагает достаточным временем или необходимым научным оборудованием для изучения психологии своих пациентов или хотя бы для интереса к ней. В этом отношении настоящая книга заполняет зияющий пробел. Читателя не должно вводить в заблуждение распространенное мнение – дескать, все это только теории. Мои так называемые теории – не выдумка, а факты, которые можно проверить, если взять на себя соответствующий труд (что с успехом и проделал автор), если выслушать пациента доброжелательно и заинтересованно – это по-человечески очень важно, – если придавать значение его речам и поощрять, насколько возможно, его к самовыражению. Автор доказывает, что рисование, живопись и прочие творческие методы порой приобретают немалую ценность, дополняя и усиливая словесное выражение. Чрезвычайно важно для исследователя быть достаточно сведущим в истории и феноменологии сознания, иначе он не сможет понять символический язык бессознательного, а потому, следовательно, будет не в состоянии подсказать пациенту, как правильно усваивать иррациональные образы, сбивающие с толку и путающие сознание. Дело вовсе не в каком-то «особом историческом восприятии», не в каком-то моем пристрастии к собиранию исторических диковинок, как принято считать, а в искреннем стремлении помочь постижению больного ума. Психика, как и тело, – безусловно историческая структура.

⁸³⁸ Надеюсь, что книга доктора Перри пробудит интерес психиатров к психологической стороне их деятельности. Психология столь же важна для них, сколь анатомия и физиология важны для хирургов.

⁸³⁹ Прочитав эту книгу с неподдельным интересом и целиком соглашаясь с ее выводами, я охотно откликаюсь на просьбу автора сказать несколько слов в качестве вступления. Автор взялся за психологическое лечение случая из области психосоматической медицины в сотрудничестве со специалистом по психиатрии, преуспел в своем начинании и подробно описал весь ход лечения вплоть до полного выздоровления. Клиническое описание выглядит безупречным и тщательным, и мне кажется, что психологическое объяснение и истолкование этого случая в равной степени удовлетворительны. Нигде нет и следа теоретической предвзятости; все выводы автора скрупулезно обосновываются с подобающей и заслуживающей одобрения старательностью и осмотрительностью. Клиническое описание подразумевает один из довольно частых случаев сердечной недостаточности; эта болезнь связана с поражением чувств, столь характерным для нашего времени. Отдельно автора нужно похвалить за то, что он бесстрашно указывает на более глубокие причины невроза и помещает болезнь в общие рамки психосоматики. Невроз есть выражение «аффектов» человека как такового, а последнего нельзя лечить исключительно по какому-то отдельному направлению врачебной специализации. Психогенные причины неразрывно связаны с психикой, а та по самой своей природе не просто выходит за пределы сугубо медицинского знания, но и, будучи средоточием всех без исключения психических явлений, превосходит научное понимание. Конечно, этиология должна прорабатываться на основании специфического метода, но вот психология и терапия невроза требуют внешней «архимедовой точки»[305], без которой все превращается в движение по замкнутому кругу. По правде говоря, медицина как наука смогла добиться успехов в своем развитии лишь потому, что она щедро заимствовала знания у других наук. Ей пришлось опираться на достижения физики, химии и биологии, если брать именно соматическую медицину, а психология неврозов попросту не сможет обойтись без заимствований из духовных (Geisteswissenschaften) наук.

⁸⁴⁰ Решающее значение для этиологии и терапии неврозов имеет собственное поведение индивидуума. При тщательном анализе выясняется, что это поведение обусловливается личными и коллективными предпосылками, которые могут оказаться как патогенными, так и целительными по своему воздействию. Современная медицина уже не довольствуется установлением того факта, что больной заразился брюшным тифом, и проверяет водопровод на причастность к распространению инфекции; точно так же психология неврозов не может довольствоваться этиологией, сводящей все к травмам и инфантильным фантазиям. Давно известно, что детские неврозы проистекают из психического состояния родителей. Еще мы на собственном опыте знаем, в какой степени эти «психические ситуации» обусловлены не только личными недостатками, но и коллективными психическими установками. Сказанного вполне достаточно для того, чтобы специалист обратил внимание на эти коллективные установки (ведь эпидемию брюшного тифа не победить и самой кропотливой диагностикой, если лечить только отдельные случаи). Старая медицина довольствовалась выписыванием снадобий – и радовалась, если какое-либо из них помогало. Благодаря вспомогательным наукам современная медицина в состоянии познать истинную природу своих «зелий». Но каково лекарство от неврозов? Чтобы найти подлинный ответ на этот вопрос, психология неврозов должна оставить далеко позади сугубо медицинские рамки. Некоторые врачи уже начали это подозревать, и автор настоящей книги оказывает им заметную поддержку.

К. Г. Юнг,

Кюснахт – Цюрих

⁸⁴¹ Фрейд начинает с краткого изложения своей работы. Прежде всего он выделяет различные исторические истолкования проблемы сновидений.

1. Старая «мифологическая» или, вернее, мистическая гипотеза гласила, что сновидения суть осмысленные высказывания души, освобожденной от оков чувств. Душа понимается как трансцендентная сущность, которая либо порождает сны самостоятельно, как еще предполагал Шуберт[306], либо представляет собой средство связи между сознательным умом и божественным откровением.

2. Новейшая гипотеза Шернера и Фолькельта[307] утверждает, что сновидения обязаны своим существованием воздействию психических сил, сдерживаемых в течение дня.

3. Критический современный взгляд заключается в том, что сновидения можно проследить вплоть до периферических раздражителей, которые частично воздействуют на кору головного мозга и тем самым вызывают активность сновидений.

4. Общераспространенное мнение сводится к тому, что сны имеют более глубокое значение и способны даже предсказывать будущее. Фрейд с оговорками склоняется к этой точке зрения. Он не отрицает более глубокого смысла сновидений и признает правильность общепринятого метода их толкования, принимая сновидческие образы за символы скрытого и осмысленного содержания.

⁸⁴² В своих начальных наблюдениях Фрейд сравнивает сновидения с навязчивыми состояниями, которые, как и сны, кажутся странными и необъяснимыми сознательному разуму.

⁸⁴³ Психотерапия навязчивых идей может быть полезной для разгадки образов сновидений. Опираясь на обследование пациентов, одержимо стремящихся воспринимать все идеи, которые как-то связаны с господствующей идеей, мы можем поставить на себе опыт наблюдения всего, что рассматривается как связанное с образами сновидений, если обойдемся без критики и позволим проявиться всему тому, что обыкновенно подавляем как бесполезное и тревожное. Мы принимаем поэтому во внимание все психически бесполезные идеи, мгновенные восприятия и мысли, которые не сопровождаются каким-либо более глубоким чувством ценности и которые производятся каждый день в нескончаемых количествах.

⁸⁴⁴ Пример, с. 310. Исходя из применения этого метода, Фрейд предполагает, что сновидение выступает своего рода заменой, то есть символическим представлением цепочек мыслей, имеющих значение и часто связанных с подлинными аффектами. Механизм этой замены пока не прояснен, но, во всяком случае, мы можем считать ее чрезвычайно важным психологическим процессом, установив начало и конец замены посредством только что описанного метода. Фрейд называет содержание сновидения, которое проявляется в сознании, явным содержанием. Материал сновидения, психологические предпосылки, иначе говоря, все цепочки мыслей, которые скрыты от сновидящего сознания и могут быть выявлены только путем анализа, он называет скрытым содержанием сновидения. Синтетический процесс, превращающий разрозненные или лишь поверхностно связанные идеи в относительно единый образ сновидения, именуется работой сновидения.

⁸⁴⁵ Теперь перед нами встают два важнейших вопроса:

1. Какой именно психический процесс превращает скрытое содержание сновидения в явное?

2. Какова мотивация этого изменения?

⁸⁴⁶ Бывают сны, скрытое содержание которых вовсе не скрыто или почти не скрыто; сами по себе они логичны и понятны, ибо скрытое их содержание фактически полностью совпадает с явным содержанием. Зачастую таковы детские сновидения, потому что у детей мир мыслей наполнен преимущественно чувственными, конкретными образами. Чем сложнее и абстрактнее мысли взрослого человека, тем больше путаются его сновидения. У взрослого редко можно встретить совершенно прозрачный и связный сон. Как правило, сновидения взрослых относятся к тому разряду снов, которые, значимые и логичные сами по себе, ничуть не понятны, ибо их значение никоим образом не соответствует мыслительным процессам бодрствующего сознания. Однако подавляющее большинство сновидений – это спутанные, бессвязные сны, удивляющие нас своими абсурдными или невозможными сюжетами. Это сновидения, наиболее удаленные от своих предпосылок, от скрытого материала сновидений, имеющие наименьшее с ним сходство и потому едва поддающиеся анализу; они требуют для своего синтеза величайших затрат преобразующей психической энергии.

⁸⁴⁷ Детские сны, с их ясностью и прозрачностью смысла, наименее подвержены преобразующей деятельности работы сновидения. Следовательно, их природа вполне очевидна; большинство из них – это грезы об исполнении желаний.

⁸⁴⁸ Ребенку, который голоден, снится еда, снится удовольствие, которого его лишали днем, накануне сна, и так далее. Детей интересуют простые чувственные объекты и простые желания, а потому их сны тоже предельно просты. Когда взрослым досаждают те же хлопоты, их сны также оказываются очень простыми. Сюда относятся так называемые «уютные» сны, большинство из которых случается незадолго до пробуждения. Например, пора вставать, а тебе снится, что ты уже встал, умылся, оделся и отправился на работу. Или, если предстоит какое-либо испытание, индивидуум видит себя в нем, и пр. Однако у взрослых очень простые на вид сновидения нередко оказываются на деле довольно сложными, потому что несколько желаний вступают в противоречие и влияют на общую образность сновидений.

⁸⁴⁹ Для детских снов и взрослых «уютных» снов автор предлагает следующую формулу: мысль, выраженная в оптативном наклонении, заменяется представлением в настоящем времени[308].

⁸⁵⁰ На второй из заданных нами вопросов, по поводу мотива превращения скрытого содержания в конкретный образ сновидения, легче всего ответить именно в этих простых случаях. Очевидно, что исполнение желания смягчает аффективность ситуации; вследствие этого желанию не удается преодолеть торможение и пробудить спящий организм. Значит, в данном случае сновидение выполняет функцию хранителя сна.

⁸⁵¹ Первый же вопрос, касающийся процесса работы сновидения, лучше всего разъясняется при изучении спутанных снов.

⁸⁵² При рассмотрении спутанного сна первым бросается в глаза, насколько скрытый материал сновидения богаче воссозданного из него образа сновидения. Каждая идея явного сновидения при анализе оказывается связанной по крайней мере с тремя или четырьмя другими идеями, имеющими нечто общее. Соответствующий образ сновидения часто сочетает в себе различные характеристики лежащих в его основе индивидуальных идей. Фрейд сравнивает такое изображение с семейными фотографиями Гальтона[309], на которых накладывались друг на друга несколько кадров. Такое сочетание различных идей Фрейд называет уплотнением. Этим процессом обуславливается неопределенность, расплывчатость многих образов сновидения. Сновидению неведом принцип «или – или», оно опирается лишь на объединяющее «и».

⁸⁵³ Часто при поверхностном рассмотрении двух идей, объединенных в одном образе, общее между ними найти не удается. Но, проникнув глубже, мы поймем, что всякий раз, когда tertium comparationis[310] отсутствует, сновидение само его создает – и обыкновенно прибегает для этого к манипуляциям с языковым выражением рассматриваемых идей. Иногда несхожие идеи звучат сходно, иногда рифмуются, или их можно спутать друг с другом при беглом взгляде. Сновидение использует эти возможности как quid pro quo[311] и так объединяет разнородные элементы. В иных случаях оно действует не просто остроумно, но и положительно поэтически, изъясняется тропами и метафорами, создает символы и аллегории, дабы скрыть суть под обманчивыми покровами. Процесс уплотнения порождает чудовищные фигуры, намного превосходящие жутью баснословных существ из восточных сказок. Некий современный философ считает, что причина, по которой мы столь прозаичны в повседневной жизни, очевидна: мы растрачиваем слишком много поэтических фантазий впустую в сновидениях. Итак, фигуры в спутанных снах представляют собой в основном составные структуры. (Пример на стр. 321.)

⁸⁵⁴ В явном сновидении скрытый материал выражается этими составными структурами, которые Фрейд называет элементами сновидения. Последние отнюдь не разрозненны, они связаны между собой общей мыслью сновидения, то есть нередко оказываются различными способами выражения одной и той же господствующей идеи.

⁸⁵⁵ Эта довольно сложная ситуация во многом объясняет спутанность и невнятность сновидений, однако не в состоянии объяснить их целиком. До сих пор мы рассматривали только зримое воплощение сновидений. Но еще предстоит обсудить чувства и аффекты, которые тоже играют важную роль.

⁸⁵⁶ Принимаясь анализировать одно из собственных сновидений, мы в конце концов придем через свободные ассоциации к цепочкам мыслей, которые значимы (или были значимы) для нас и которые обладают некоей ценностью. В процессе уплотнения и переосмысления некоторые мысли выдвигаются на передний план сновидения, а их особый характер вполне способен побудить сновидца к критике и вытеснению, что обычно и происходит в бодрствующем состоянии. Однако аффективная сторона сновидения препятствует этому вытеснению, наполняя элементы сновидения чувствами, которые выступают могучим противовесом всякой критике. Навязчивые идеи действуют сходным образом. Например, агорафобия проявляется в виде подавляющего страха и тем самым сохраняет узурпированное ею ранее положение в сознании.

⁸⁵⁷ Фрейд полагает, что аффекты, связанные с составляющими скрытого материала сновидения, переносятся на элементы явного содержания, усугубляя вследствие этого различия между скрытым и явным содержанием. Он называет этот процесс смещением, а на языке современной психологии мы говорим о переоценке психических ценностей.

⁸⁵⁸ Посредством этих двух принципов, по мнению автора, можно составить разумное объяснение расплывчатости и путаницы в сновидениях, построенных из простого и конкретного мыслительного материала. Эти две гипотезы проливают новый свет на вопрос о поводах для сновидения и о связи между сном и бодрствованием. Бывают сновидения, связь которых с бодрствованием совершенно очевидна и причиной которых является некое сильное впечатление, полученное наяву. Однако гораздо чаще поводом к сновидению оказывается событие, само по себе достаточно тривиальное (и даже порой откровенно нелепое); несмотря на свою полную, казалось бы, бесполезность, оно порождает длительное и яркое аффективное сновидение. В этих случаях анализ возвращает нас к комплексам идей, которые малозначительны сами по себе, но тем или иным случайным отношением связаны с некими существенными впечатлениями наяву. В сновидении второстепенные элементы занимают важное место, а значимые элементы полностью скрыты от сознания сновидца. То есть подлинным «зачинщиком» сновидения является не тривиальный случайный элемент, а некий выраженный аффект. Почему же тогда аффект отделяется от связанных с ним идей, место которых в сознании занимают ничтожные, лишенные ценности элементы? Почему разум сновидца утруждает себя извлечением забытого, случайного и маловажного из укромных уголков нашей памяти и выстраивает из всего этого сложные и затейливые образы?

⁸⁵⁹ Прежде чем перейти к ответу на этот вопрос, Фрейд пытается описать дальнейшие действия работы сновидения, чтобы разъяснить целесообразность и целенаправленность функций сновидения.

⁸⁶⁰ У взрослых, помимо зрительных и слуховых памятных образов, материал в основе сновидений охватывает и многочисленные абстрактные элементы, которые не так уж легко вообразить в конкретной форме. При рассмотрении представимости содержания сновидений возникает новое затруднение, которое тоже сказывается на происходящем. Здесь автор несколько отвлекает и описывает сновидение как логические отношения в чувственной образности. Эти его наблюдения не получают дальнейшего теоретического развития; они призваны всего-навсего показать, сколь снисходительно публика воспринимает сновидения как таковые.

⁸⁶¹ Одним из чрезвычайно важных следствий работы сновидения оказывается, как выражается Фрейд, состав (композиция) сновидения. Это, по его определению, своего рода ревизия, которой подвергается беспорядочная масса элементов сновидения в миг своего зарождения, – исправно происходит драматизация, зачастую соответствующая всем правилам художественного изложения, развития и разрешения конфликта. Тем самым сновидение приобретает, как говорит автор, фасад, который, конечно, не прячет его полностью. Этот фасад, по мнению Фрейда, и несет прежде всего ответственность за неправильное понимание сновидений, поскольку он систематизирует обманчивую игру элементов сновидения и приводит их в правдоподобный вид. Фрейд полагает, что причиной такого окончательного оформления содержания сновидения является стремление к понятности. Он воображает «творца» сновидений этаким шутником-даймоном[312], желающим в чем-то убедить сновидца.

⁸⁶² Если оставить в стороне последний результат работы сновидения, то выясняется, что в сновидении не создается ничего нового или интеллектуально превосходящего былые впечатления. Анализ показывает, что все ценное в образе сновидения уже присутствует в скрытом материале. Вполне можно посчитать, что композиция сновидения есть не более чем непосредственное следствие ослабления сознания, мимолетная попытка объяснить галлюцинации сна.

⁸⁶³ Теперь мы подходим к последнему вопросу: почему это происходит? При анализе собственных сновидений автор обычно выявляет быстро забываемые и неожиданные мысли отчетливо неприятного характера, которые поступали в бодрствующее сознание только для того, чтобы тотчас же быть подавленными вновь. Такое состояние он обозначает как вытеснение.

⁸⁶⁴ Дабы разъяснить понятие вытеснения, автор предполагает наличие двух мыслительных систем, одна из которых имеет свободный доступ к сознанию, а другая может достичь сознания только при посредстве первой. Выражаясь яснее, на всем протяжении бодрствования на границе между сознательным и бессознательным располагается цензор, управляющий притоком мыслей к сознанию таким образом, что отсекаются все случайные мысли, которые по каким-либо причинам признаются лишними, зато допускаются те, которые одобрены этой цензурой. Во сне наблюдается мимолетное преобладание всего того, что вытесняется наяву; цензор должен в ходе своей работы обеспечить компромисс – то есть сон. Автор согласен, что схема довольно схематична и антропоморфна, однако выражает надежду, что когда-нибудь удастся выявить ее объективное воплощение – в органической или функциональной форме.

⁸⁶⁵ Отдельные мысли, как правило, эгоистического свойства, способны ускользнуть от этической цензуры и критики во время сна. Впрочем, цензор продолжает бдить, он просто немного ослабляет внимание, но все еще оказывает воздействие на формирование мыслей сновидения. Сон представляет собой реакцию личности на вторжение непослушных мыслей. Его содержанием являются вытесненные мысли, предстающие в искаженной или замаскированной форме.

⁸⁶⁶ На примере снов, которые понятны и имеют значение, очевидно, что их содержанием обычно является исполнившееся желание. Так же обстоит дело со спутанными сновидениями, которые трудно понять. В них тоже содержится исполнение вытесненных желаний.

⁸⁶⁷ Таким образом, сны можно разделить на три разряда:

1. Отражающие невытесненное желание в явной форме сновидения инфантильного типа.

2. Отражающие исполнение вытесненного желания в неявной форме. По Фрейду, к этому разряду принадлежит большинство сновидений.

3. Отражающие вытесненное желание в явной форме. Считается, что такие сны сопровождаются страхом, причем страх заменяет искажение сновидения.

⁸⁶⁸ Понимая сновидение как компромисс, мы приходим к объяснению снов в целом. Когда бодрствующее сознание погружается в сон, энергия, необходимая для поддержания запрета на воспроизведение подавляемого материала, ослабевает. При этом спящий все равно уделяет толику внимания сенсорным раздражителям и сигналам, поступающим извне; потому он может устранять мешающие сну влияния, сплетая пелену сновидений. А раздражения изнутри, приходящие из бессознательной психической области, парализуются аналогичным, «сплетенным» сновидением. Цель в обоих случаях одна и та же, а именно сохранение сна, и потому Фрейд называет сновидение «хранителем сна». Прекрасным примером этого являются сны наяву, изобилующие «сплетениями» образов, которые призваны придать этим грезам правдоподобие.

⁸⁶⁹ Спутанные сновидения в этом отношении менее ясны, однако Фрейд утверждает, что при достаточном усердии и желании в них тоже можно выявить подавленные желания. Здесь он занимает довольно одностороннюю позицию, так как вместо желания причиной сновидения легко может оказаться прямая противоположность – вытесненный страх, который, проявляясь в явной, часто преувеличенной форме, обнажает сомнительность целеполагающего объяснения.

⁸⁷¹ Все те коллеги-медики, которых занимает насущная проблема лечения истерии, с радостью и нетерпением встретят работу, обещающую, если судить по объему текста, основательное рассмотрение психологии истерии в самом широком понимании. Всякий, кто знаком с нынешним положением дел в теории истерии, а в особенности с психологией истерии, хорошо знает, что наши познания в этой темной области, к сожалению, минимальны. Исследования Фрейда, получившие крайне скудное признание, но все же не отвергнутые, подготовили почву для размышлений о том, что будущие изыскания по истерии окажутся исследованиями психологического характера. Книга Хеллпаха оправдывает, как кажется, эти ожидания. Бросив беглый взгляд на указатель имен в конце книги, мы находим упоминания о следующих авторах цитат: Архимед, Беринг, Бильрот, Будда, Бюхнер, Галилей, Галль, Гёте, Гербарт, Дарвин, Деламетри, Кювье, Кеплер, Лаплас, Ньютон, Руссо, Фихте, Шеллинг, Юм, Эйлер – и множество других; все это имена выдающихся людей, среди которых изредка встречаются психиатры и неврологи. Не подлежит сомнению тот факт, что будущая теория истерии выйдет далеко за узкие рамки психиатрии и неврологии. Чем глубже мы проникаем в загадку истерии, тем больше расширяются ее границы. Следовательно, автор действительно вправе начинать рассмотрение предмета издалека. Впрочем, если принять во внимание поистине неохватный корпус знаний, к которому отсылают имена в указателе и который, похоже, учтен в книге, поневоле складывается впечатление, что автор опасно увлекся поисками общих оснований для психологии истерии.

⁸⁷² Из различных намеков, разбросанных автором по тексту, мы заключаем, что он склонен подозревать враждебно настроенных критиков в злонамеренности. Поэтому оговорюсь сразу, что у меня нет никаких предубеждений против автора. Наоборот, я прочитал его книгу sine ira[314] и внимательно, искренне желая понять и воздать по справедливости. Текст до стр. 146 можно считать введением – это рассуждения о понятиях, теориях и истории науки, затрагивающие все мыслимые области знания, которые, на первый взгляд, не имеют ничего общего с истерией. Лишь горстка афоризмов из теории истерии – главным образом по поводу достижений Шарко и прочих исследователей – выглядит близкой к заявленной теме. Я не чувствую себя достаточно компетентным для оценки крайне общих по содержанию дискуссий о теориях научных исследований. Выдержки же из истории исследования истерии не предлагают исчерпывающего изложения предмета, не открывают специалисту ничего нового и, выходит, не вносят вклад в развитие психологии.

⁸⁷³ Далее начинается фактическое рассмотрение темы, и первым идет обсуждение внушаемости. Можно и нужно похвалить автора за образ мышления и уверенность в себе, ведь эта тема относится к числу сложнейших разделов теории истерии. Сразу становится очевидным, что современная концепция внушаемости довольно расплывчата и, следовательно, неудовлетворительна. Автор пытается исследовать проблему воли и мотивации, анализируя понятия «приказ» и «внушение». Анализ приводит к обсуждению механизации и демотивации, освобождения акта воли от мотива. Следуя прихотливым извивам мысли, мы приходим затем к проблеме апперцепции (в понимании Вундта[315]), которая тесно связана с проблемой воли. Автор придает особое значение конкретному признаку апперцепции, а именно, угасанию ощущения. Раздражители, едва заметные на периферии поля зрения, могут при известных условиях исчезнуть, а вот источник раздражения (звездочки и т. д.) пропадает в результате сосредоточения. Это наблюдение расширяется по аналогии с апперцепцией, так называемая активная апперцепция принимает на себя обязанность сосредоточения. В итоге угасание ощущений приписывается апперцепции. Автор подробно останавливается на этом понятии, к сожалению, не приводя внятных обоснований и достаточно убедительных выводов. Угасание ощущений видится ему вполне обычным и регулярным явлением. Но на самом деле это исключение, ибо апперцепция отнюдь не ослабляет ощущения – совсем наоборот. Обсуждение апперцепции завершается так: «В более пассивном состоянии апперцепции подвластным управлению выступает все поле сознания, но оно сужается при возрастании активности апперцепции. Это порождает отвлекающие действия».

⁸⁷⁴ Еще одно «состояние апперцепции» автор находит в «пустоте сознания». Здесь он предпринимает, помимо прочего, короткую вылазку в невозделанные пустоши, так сказать, раннего слабоумия и обретает в качестве трофея негативизм как проявление внушаемости в пустом сознании кататоника – как будто хоть кто-то имеет малейшее представление о сознании кататоника!

⁸⁷⁵ Следующее предложение может быть воспринято как окончательный итог анализа внушаемости: «На мой взгляд, признаком всех психических явлений, которые могут подходить под определение внушения, выступает полная их бессмысленность или полная свобода». К сожалению, я не могу с этим согласиться. В ходе пятидесятистраничного анализа понятие внушаемости почему-то превратилось в столь расплывчатую формулировку, неизвестно по какой причине. Вместо строгого понятия нам выдают два своеобразных признака внушаемости, причем оба они принадлежат к области непонятного.

⁸⁷⁶ Далее следует глава об одном из тысячи симптомов истерии – атаксии-абазии[316]. Суть этой главы состоит в повышенном внимании к значению истерического паралича. В другой главе рассматривается значение истерического расстройства чувствительности. Автор трактует истерическую болевую апраксию[317] как самостоятельную болезнь, но не приводит никаких доказательств. Сходным образом он рассматривает истерическую гиперестезию[318] как физиологическую, а не психологическую проблему – снова без убедительных причин. Однако, особенно при истерии, не нужно, как известно, множить объяснительные принципы сверх необходимости[319]. Для объяснения анестезии автор ссылается на угасание ощущений при апперцепции (упомянутое выше парадоксальное явление, которое представляет собой не что иное, как простой и достоверный факт). Утверждение, будто истерики перестают что-либо чувствовать, заслуживает одобрения. Но эту особенность нет нужды подкреплять более невнятным и необоснованным наблюдением.

⁸⁷⁷ Автор полагает, что истерическому разуму присущи фантастическая апперцепция и уступчивость. Фантастическая апперцепция – это психологическое состояние, при котором «мнимая активность связана со склонностью к пассивизации апперцепции». Можно смутно догадываться, что конкретно имеется в виду под этим напыщенным заявлением, но я должен признать, что не способен составить здесь сколько-нибудь ясное суждение. Не думаю, что автор понимает сказанное лучше меня, иначе он наверняка нашел бы более доступные слова для внимательного читателя.

⁸⁷⁸ Уступчивость он определяет следующим образом: «Уступчивым мы называем того, кто откликается на выдвигаемые требования добровольно или реагирует равнодушно – по крайней мере, без ожесточенного преодоления внутреннего сопротивления». Внушаемость, которая в предыдущей главе исчезла под нагромождениями психологического и понятийного словоблудия, неожиданно всплывает в безобидном обличии «уступчивости».

⁸⁷⁹ В главе под названием «Психологические преграды для психологии истерии» нас ожидает встреча с «корневым явлением истерии». По словам автора, «несоответствие между незначительностью аффекта и насыщенностью выражения» должно служить ядром истерической психической аномалии.

⁸⁸⁰ Последний раздел книги посвящен дальнейшей разработке и применению принципов, изложенных ранее, – частично с обсуждением учения Фрейда о происхождении истерии. К чести автора, надо отметить, что он понимает взгляды Фрейда и способен развенчивать и «уравновешивать» отдельные преувеличения фрейдовской школы. Правда, в том, что касается происхождения истерии, он попросту следует за Фрейдом, которому сильно уступает в ясности изложения.

⁸⁸¹ Время от времени автор позволяет себе выпады против «бессознательного». Он ясно дает понять, что намерен разъяснять различные формы выражения при истерии без учета этого фактора. Такая попытка, безусловно, заслуживает того, чтобы прочитать оригинал (стр. 401 и далее). Мне его выводы кажутся спорными и ничуть не убеждают. Более того, формы выражения в их большинстве вряд ли относятся к числу проявлений бессознательного. Известно, что гипотеза психологического бессознательного опирается совсем на другие факты, которые автор не рассматривает. Тем не менее, он несколько раз использует понятие бессознательного – по всей видимости, потому, что не знает, чем его можно было бы заменить.

⁸⁸² Стремление автора в заключительных главах разъяснить социологическую и историческую стороны проблемы истерии заслуживают одобрения за желание выявить общее направление развития; становится ясно, что автору присущ необычный, размашистый, если угодно, подход к материалу. Увы, он неизменно выражает приверженность наиболее общим и неопределенным понятиям, а в результате его старания приносят ничтожные, по сути, плоды. Психологическая выгода сводится к заявлениям о благих намерениях и ряду проницательных наблюдений и толкований. Виной тому во многом крайне неудачный для восприятия авторский стиль. Если читатель все же сумеет ухватить нить рассуждения или вопроса и понадеется найти следствие или ответ в следующем предложении, то его поджидает жестокое разочарование: автор снова и снова объясняет, как именно пришел к первому суждению, и воспроизводит, если коротко, все, что только может быть сказано об этом первом суждении. Изложение в итоге получается отрывочным и в конце концов становится невыносимо утомительным. Уклонов от темы рассуждений столько, что не перестаешь этому поражаться, а еще автор обстоятельно перечисляет, в какие другие стороны мог бы свернуть. Потому-то ему частенько приходится оправдываться, почему он снова возвращается к своей теме. Книга страдает очевидной непрозрачностью (Unübersichtlichkeit), что чрезвычайно затрудняет чтение.

⁸⁸³ Кроме того, автор впадает в тяжкий грех упущения, не приводя фактически ни единого примера. Это упущение кажется особенно болезненным в случаях, когда речь идет о патологических явлениях. Тот, кто хочет научить чему-то новому, должен показать другим, как увидеть новое, а без примеров это невозможно. Может быть, автор сумел бы сделать несколько хороших и свежих выводов, спустись он в низовые области эмпирических материалов и экспериментальных исследований. Если в будущем ему все-таки захочется обратиться к эмпирике, этот совет должен пойти на пользу.

⁸⁸⁴ Брунс Л. Детская истерия (Die Hysterie im Kindesalter). 2-е исправленное изд., Галле, 1906 г. – Автор, известный своими исследованиями симптоматологии и терапии истерии, опубликовал второе издание книги об истерии в детском возрасте, знакомой большинству медиков. После краткого исторического введения он дает сжатый обзор симптоматики, придерживаясь эмпирических основ и с похвальной сдержанностью оставляя в стороне все редкости и курьезы. Опираясь на четко очерченные случаи, он приводит краткую характеристику различных форм и проявлений параличей и спазмов, тиков и хореических поражений; сомнамбулизм, вялость и одержимость рассматриваются более поверхностно, поскольку встречаются реже. Болевые симптомы (невралгия и пр.) и расстройства мочевого пузыря, а в особенности психические симптомы, столь важные при истерии, представлены довольно плохо. В обсуждении этиологии автор, в отличие от Шарко, придерживается мнения, что не следует придавать чрезмерного значения наследственности. Более значимы, как ему кажется (думаю, это правильный взгляд), психические причины у конкретного индивидуума, прежде всего подражание дурным примерам, влияние дурного воспитания, испуг, страх и так далее. Во многих случаях влияние родителей прямо носит психогенный характер.

⁸⁸⁵ Ввиду допущенной частоты детской истерии диагноз приобретает большое значение, так как во многих случаях лечение не только замедляется из-за ошибочного диагноза, но и фактически полностью отменяется. Автор занимает твердую позицию в отношении психогенеза: явно опознаваемый психический элемент в истерических симптомах имеет исключительное значение для дифференциальной диагностики. Часто здесь приходится полагаться на собственные впечатления; автор цитирует слова классика (Мёбиуса): «Согласно сложившемуся у меня взгляду на природу истерии, многие симптомы могут быть истерическими, а многие – нет». Поэтому нередко диагностика истерии предстает не столько наукой, сколько искусством. Похвально, отметим, что автор призывает к величайшей осторожности в рассуждениях о симуляции.

⁸⁸⁶ Лечение в основе своей всегда будет психическим; такие методы, как водолечение, электротерапия и пр., будут полезными, только если сработало внушение. Эта превосходно написанная глава представляет собой ценное руководство для практикующего врача, но здесь неуместно вдаваться в подробности.

⁸⁸⁷ Книга написана практиком для практиков; вовсе не недостаток, следовательно, что теоретическая сторона изложена несколько афористично и не принимает во внимание новейшие аналитические взгляды Фрейда.

Юнг (клиника Бургхольцли)

⁹²² С медицинской точки зрения достижения Фрейда как таковые ограничиваются областью истерии и навязчивых неврозов. Его исследования начинаются с психогенетического объяснения истерического симптома, сформулированного Мёбиусом и проверенного экспериментально Пьером Жане. Согласно этой точке зрения, каждый физический симптом истерического характера каузально связан с соответствующим психологическим событием. Данное утверждение можно подтвердить критическим анализом истерического симптома, который становится понятным только при учете психологического фактора (примером здесь служат многочисленные парадоксальные явления кожной и сенсорной анестезии). Но теория психогенеза не способна объяснить отдельные условия возникновения истерического симптома. Воодушевленный открытием Брейера, который выявил психологическую связь, Фрейд восполнил этот большой пробел в наших знаниях своим методом психоанализа и показал, что для каждого симптома можно найти определяющий психологический фактор. Детерминация всегда проистекает из вытесненного чувственно окрашенного комплекса представлений. (Лектор доказывает это утверждение несколькими историями болезни, взятыми частично у Фрейда, частично же из собственного опыта.) Тот же принцип применим к неврозу навязчивых состояний, индивидуальное проявление которого определяется очень похожими механизмами. (Лектор приводит ряд примеров.) Как утверждает Фрейд, сексуальность в самом широком смысле играет значительную роль в генезисе невроза, что вполне понятно, поскольку сексуальность важна для интимной жизни психики. Психоанализ, кроме того, во многих случаях оказывает безошибочное терапевтическое воздействие, что, однако, не означает, будто это единственный способ лечения неврозов. Благодаря своей теории психологической детерминации Фрейд занял место в истории психиатрии, его исследования особенно полезны для прояснения по-прежнему совершенно непонятных симптомов раннего слабоумия. Анализ этой болезни раскрывает те же психологические механизмы, которые действуют при неврозах, и позволяет нам понять отдельные формы иллюзорных идей, галлюцинаций, парестезий и причудливых гебефренических[342] фантазий. Обширная область психиатрии, до сих пор темная, внезапно освещается. (В качестве примера лектор приводит два случая раннего слабоумия.)

⁹²³ Книга содержит описание состояний нервного беспокойства, подкрепленное обилием практического материала: в первой части рассматриваются тревожные неврозы, а во второй части – тревожная истерия. Клинические границы для каждой группы раздвигаются широко – гораздо шире, чем принято сегодня в клинических методах. Тревожный невроз, в частности, обогащается многими новыми категориями болезней, симптомы которых принимаются за отражения беспокойства. Тревожная же истерия по самой своей природе имеет изменчивые границы и склонна к слиянию с другими формами истерии. Третья часть книги посвящена общей диагностике тревожных состояний, а также общей терапии и особенно технике психотерапии. Особенно привлекательной эту книгу делает то обстоятельство, что Штекель, ученик Фрейда, предпринимает похвальную попытку открыть широкой медицинской общественности суть психологической структуры неврозов. В изложении историй болезни он не довольствуется поверхностным описанием проявлений (как было принято до сих пор), а, прослеживая самые деликатные индивидуальные реакции больных, рисует убедительную картину психогенеза и дальнейшего развития болезни вплоть до психоаналитической терапии. Многие случаи автор анализирует с большим мастерством и богатым опытом и в мельчайших подробностях, однако другие предстают лишь в виде психологических набросков, уловить за которыми методику для неспециалиста-психолога может быть затруднительно. Таких набросков, к сожалению, нельзя избежать, если не растягивать книгу бесконечно, однако отдельные приведенные случаи такого разряда вполне могут привести к неправильному толкованию и к упрекам автору за необдуманные примеры. На основе своего метода, рассматривающего каждого индивидуума как бы на его собственных условиях, Штекель показывает, что все без исключения состояния нервного беспокойства определяются психосексуальными конфликтами самого интимного свойства, лишний раз подтверждая утверждение Фрейда о том, что невротическая тревога есть не что иное, как преобразованное половое влечение.

⁹²⁴ До сих пор мы испытывали недостаток материала для фрейдистского анализа. В какой-то степени книга Штекеля заполняет этот пробел. Она очень просто написана и потому настоятельно рекомендуется всем практикующим врачам, а не только специалистам, ибо явных и скрытых неврозов очень много, и каждому врачу приходится с ними справляться.

Юнг

⁹²⁵ Весной 1908 года в Зальцбурге состоялась частная встреча тех, кто интересуется трудами Зигмунда Фрейда в области психологии и применением его открытий к нервным и психическим заболеваниям. На этой встрече было признано, что трактовка рассматриваемых проблем уже начинает выходить за рамки чисто медицинского интереса, что налицо потребность в публикации периодического издания, которое объединило бы исследования в этой области, до сих пор разбросанные по случайности здесь и там. Результатом этой встречи стало появление нашего «Ежегодника». Задача журнала состоит в постепенной публикации всех научных статей, связанных с более глубоким пониманием и решением указанных проблем. Таким образом, «Ежегодник» позволит публике следить за продолжением работ в области, которую, несомненно, ожидает большое будущее, а еще предложит ориентиры для понимания текущего состояния и проблематики, имеющих первостепенное значение для всех наук о человеке.

Доктор К. Г. Юнг,

Цюрих, январь 1909 г.

⁹²⁶ Эта книга написана с неподдельной страстью – и с умом. В ней обсуждаются такие вопросы, как аборт, сифилис, семья, ребенок, женщины и профессии для женщин. Ее девиз гласит: «Люди должны проживать свою сексуальность, иначе их жизнь будет искажена». Соответственно, Виттельс возвышает голос за освобождение сексуальности в самом широком смысле. Он говорит на языке, который редко слышишь, на языке беспощадной, почти фанатичной правдивости, который звучит неприятно, потому что срывает все покровы притворства и разоблачает всякую культурную ложь. Не мое дело судить о нравственности автора. Науке стоит прислушаться к этому голосу и молчаливо признать, что перед нами вовсе не глас вопиющего в пустыне, что сей голос может созвать многих, вступающих на этот путь, что перед нами движение, порождаемое незримыми источниками, и оно день ото дня превращается во все более полноводный поток. Наука должна проверять и взвешивать доказательства – и понимать эти доказательства.

⁹²⁷ Книга посвящена Фрейду и во многом опирается на труды Фрейда, психология которого фактически служит научной рационализацией упомянутого современного движения. Для социального психолога общественное движение – всегда интеллектуальная проблема, а для социального моралиста – это вызов. Автор отвечает на этот вызов одним образом, другие же будут отвечать иначе. Нужно слушать всех. Здесь как нельзя более уместным будет предостережение против, с одной стороны, чрезмерных выражений и восторга и, с другой стороны, против приступов слепого негодования. Мы должны совершенно беспристрастно осознать следующее: наши устремления во внешнем мире отражают конфликты внутри нас. В конце концов придется признать, что человечество – это не просто скопление индивидуумов, совершенно отличных друг от друга, что оно обладает высокой степенью психологической общности, в сравнении с которой индивидуум предстает всего-навсего незначительным вариантом. Как мы можем справедливо судить об этом, не будучи в состоянии признать, что такова наша собственная проблема? Кто с этим смирится, тот сначала станет искать решение в самом себе. В общем-то, так и рождаются все великие решения.

⁹²⁸ Впрочем, большинству людей как будто присуща тайная любовь к подглядыванию: они наблюдают за происходящим так, словно сидят в цирке, и желают сей же час установить раз и навсегда, кто в конце концов прав, а кто виноват. Но тот, кто научился исследовать подоплеку собственных мыслей и действий и получил прочное и благотворное впечатление о том, как наши бессознательные биологические позывы искажают логику суждений, очень быстро теряет удовольствие от этих гладиаторских боев и публичных диспутов и предается им уже в себе и с собой. Так мы сохраняем нужный взгляд, особенно необходимый нам в эпоху, предзнаменованием которой послужили сочинения Ницше. Виттельс наверняка не останется одинок; он – лишь первый из многих, способных сделать «этические» выводы из подлинно биологической психологии Фрейда, выводы, которые потрясут до основания прежние «нормы приличия» и «блага». Как заметил один французский остроумец, среди всех изобретателей моралистам тяжелее всего, так как их новшества неизменно безнравственны. Это абсурдное и в то же время грустное положение дел показывает, насколько устарели наши представления о морали. Им не хватает лучших достижений современной мысли – биологического и исторического сознания. Эта неприспособленность должна рано или поздно привести к падению морали, и ничто не в силах предотвратить это. Тут поневоле вспоминаются мудрые слова Анатоля Франса: «Несмотря на прошедшее, показывающее им непрерывное движение и смену прав и обязанностей, они сочли бы себя одураченными, если бы предвидели, как будущее человечество создаст себе иные права, иные обязанности и иных богов. Наконец они боятся лишить себя уважения в глазах современников, принимая на себя ту ужасающую безнравственность, какой явится будущая нравственность. Вот препятствия, которые нам мешают исследовать будущее»[346].

⁹²⁹ Опасность нашего старомодного понимания морали состоит в том, что наши взоры закрыты от новшеств, каковые, сколь угодно уместные и полезные, всегда несут в себе примету безнравственности. Именно здесь наш взор должен быть ясным, мы должны заглядывать далеко вперед. Движение, о котором я говорил, стремление реформировать сексуальную мораль, не является выдумкой нескольких капризных сомнамбул; нет, оно обладает всеми признаками природной силы. Никакие доводы или придирки к raison d’etre[347] морали здесь не годятся; мы должны принять то, что наиболее разумно, и извлечь из него максимум пользы, выполняя тяжелую и грязную работу. Книга Виттельса предвещает грядущее, многих этим шокирует и пугает. Длинная тень этого страха, естественно, падет на психологию Фрейда, которую, конечно же, обвинят в распространении беззакония. Желая это предвосхитить, я хочу сказать слово в ее защиту. Наша психология – это наука, которую можно в лучшем случае обвинить в том, что она изобрела динамит, теперь доступный террористам. Как поступают моралисты и врачи общей практики – не наше дело, мы не собираемся вмешиваться. Множество неспециалистов непременно все равно хлынет в движение и примется творить несусветные глупости, но это нас тоже не касается. Наша цель состоит исключительно в обретении научного знания, и нам не нужно беспокоиться о шумихе, которая поднимается вокруг. Если религии и морали суждено вследствие этого пасть, то тем хуже для них, что они не озаботились подкреплением. Знание – как сила природы, непреодолимо идущая своим путем по внутренней необходимости. Невозможно ни замалчивание, ни уступки – подразумевается лишь безоговорочное подчинение.

⁹³⁰ Это знание не следует отождествлять с изменчивыми взглядами обычного медика, и потому оно не подвержено оценке нравственных принципов. Нужно говорить об этом вслух, поскольку и сегодня достаточно тех, кто притязает считаться ученым, но переносит свои моральные опасения даже на научные открытия. Как и всякая настоящая наука, психоанализ находится за пределами морали; он рационализирует бессознательное и тем самым приспосабливает прежде автономные и бессознательные инстинктивные силы к психической иерархии. Различие между «до» и «после» заключается в том, что индивидуум теперь и вправду хочет быть тем, кто он есть, не желает оставлять ничего на волю слепой предрасположенности бессознательного. На немедленно встающее возражение, что тогда мир расколется вдребезги, и должен ответить прежде всего психоанализ; за ним последнее слово, но только в уединении консультационного кабинета, потому что этот страх индивидуален. Хватит и того, что целью психоанализа является психическое состояние, в котором «ты должен» и «тебе придется» заменяются на «я буду», а в итоге, как говорит Ницше, человек становится господином не только своих пороков, но и достоинств. Поскольку психоанализ сугубо рационален – а он именно таков по самой своей природе, – в нем нет ни морали, ни аморальности; он не выдает ни предписаний, ни указаний «ты должен». Несомненно, очевидная потребность масс быть ведомыми заставит многих людей отказаться от точки зрения психоаналитика и начать «предписывать»: один предпишет нравственность, другой будет ратовать за распущенность. Оба они служат массе и оба следуют течениям, гоняющим массу туда и сюда. Наука стоит выше этого и дарит силу своих доспехов как христианам, так и антихристианам. У нее нет конфессиональной цели.

⁹³¹ Прежде мне не доводилось читать книги о сексуальности, столь беспощадно суровые к нынешней морали, но в целом, бесспорно, истинные. По этой причине книга Виттельса заслуживает того, чтобы быть прочитанной, как и многие другие, посвященные тем же вопросам, ибо важна не отдельная книга, а общая проблема.

⁹³² Содержательный рассказ Вульфена о половых преступлениях не ограничивается изложением уголовных дел, но стремится выявить психологические и социальные основы этой преступности. Целых 250 страниц отведены рассуждениям о половой биологии как таковой, половой психологии, характерологии и патологии. В главе о сексуальной психологии сам автор наверняка пожалел о невозможности предъявить психоаналитическую точку зрения. Другие главы по криминологии, написанные опытным криминологом, представляют немалый интерес и побуждают исследователя в этой области продолжать изыскания. Иллюстрации тоже хороши, причем некоторые из них явно имеют большую психологическую ценность.

⁹³³ Для будущего психоаналитического исследования предмета книга Вульфена должна послужить ценнейшим источником наряду со сборниками Питаваля[348].

Юнг

⁹³⁴ Эта подборка содержит, среди прочего, все работы представителей цюрихской школы, которые либо непосредственно связаны с психоанализом, либо существенно с ним соприкасаются. Работы клинического или психологического содержания, не связанные с психоанализом, в список не вошли. Работы Абрахама[349], в том числе написанные в Цюрихе, реферируются в «Ежегоднике» за 1909 год. Вскользь отмечены несколько работ немецких авторов, близкие по своим выводам к «Diagnostische Assoziationsstudien» (см. ниже. – Ред.). Рассмотрение критической литературы и мнений противников, к сожалению, невозможно, пока ставится под вопрос научная обоснованность наших принципов исследования[350].

¹⁰²⁶ Книга Хитшманна[369] удовлетворяет нашу давнюю потребность в сочинении, которое знакомило бы новичков с проблематикой психоанализа в ясной и простой форме. Хитшманн сумел решить эту задачу наиболее подходящим образом. Наверняка ему было непросто изложить многочисленные открытия и выводы психоанализа систематически и упорядоченно, ведь, вопреки уверениям наших противников, речь идет вовсе не о какой-то измышленной теории, которая без малейших затруднений поддается дальнейшему развитию, но о чрезвычайно сложном материале, который требует рассмотрения всей совокупности сведений, выявляемых кропотливыми эмпирическими исследованиями (при условии, конечно, если специалист подвизается в этой области). Содержание книги разнообразно, но путаницы не возникает. Автор ограничился изложением существенных вопросов, а там, где проблематика остается под сомнением, довольствуется намеками. Он преуспел в намерении нарисовать превосходную картину современного состояния психоанализа и размаха его задач. Следует надеяться, что книга дойдет до самой широкой публики; это важно не в последнюю очередь потому, что она рассеивает многочисленные предрассудки и ложные мнения, возникшие среди медиков ввиду недостаточного знакомства с литературой. Еще будем надеяться, что вскоре эту книгу переведут на иностранные языки, ведь она для этого подходит куда лучше, нежели многие оригинальные исследования, настолько специализированные, что их крайне трудно понять.

¹⁰²⁷ Полтора года назад на конгрессе в Нюрнберге было принято решение создать международную ассоциацию; вскоре были учреждены местные отделения в Вене, Берлине и Цюрихе. Берлинское отделение в составе девяти членов было создано в марте 1910 года под председательством доктора Абрахама; в апреле появилось венское, двадцать четыре участника под председательством доктора Адлера; отделение в Цюрихе возникло в июне, объединило девятнадцать участников под руководством доктора Бинсвангера[370]. Эти отделения составили основу нашей Международной психоаналитической ассоциации, которая исходно насчитывала 52 члена из трех стран и потому являлась, по сути, только побегом дерева, которому предстояло еще вырасти. С большим удовольствием и удовлетворением могу сообщить, что в прошлом году наша ассоциация вела крайне активную деятельность. В феврале проросли семена, брошенные в почву Америки: в Нью-Йорке было создано местное отделение в составе двадцати одного члена под председательством доктора Брилла[371]. А затем к нам наконец-то присоединилась южная Германия: в марте начало работать мюнхенское отделение – шесть участников и доктор Зайф[372] как председатель.

¹⁰²⁸ За 1911 год количество участников в соответствующих отделениях возросло следующим образом: в Берлине с 9 до 12 человек; в Вене с 24 до 38 человек; в Цюрихе с 19 до 29 человек. Следовательно, общая численность ассоциации увеличилась с 52 до 106 человек. Иными словами, более чем удвоилась.

¹⁰²⁹ Цюрихская группа глубоко признательна за то воодушевление, которое внушили нам научные теории Фрейда. До некоторой степени наш долг благодарности может уменьшиться, если мы отметим, что основатели отделений в Берлине, Мюнхене и Нью-Йорке принадлежат именно к цюрихской школе.

¹⁰³⁰ Обнадеживающее распространение ассоциации по миру сопровождается бурной научной деятельностью ее отделений. Имеется в виду прежде всего разнообразие тем, по которым читались лекции в отдельных группах. Однако положительного вклада в науку в целом можно ожидать только тогда, когда богатый опыт каждого отдельного участника будет использован для решения поставленных перед ассоциацией задач. Разумеется, такого идеального состояния достичь непросто; например, те группы, у которых нет долгой местной традиции психоанализа, справедливо будут считать своей первостепенной задачей просвещение и обучение участников. В настоящее время психоанализ требует от всякого, кто хочет им овладеть, необычайного усердия и научной сосредоточенности, если данное направление желает стать чем-то большим, а не свободным научным поиском со стороны обособленных талантливых индивидов. Соблазн отказаться от эмпирического материала в психоаналитической работе чрезвычайно велик, особенно потому, что научная псевдоточность (Pseudoexaktikät), подобно прочим культурным нелепостям, рушится под взглядом аналитика и обращается в ничто. Однако это не отменяет необходимости систематического планирования научных исследований и предъявления их результатов, хорошо продуманного и зримо убедительного. Мы, те, кому выпало покорять эти недавно открытые территории, обязаны принуждать себя к самодисциплине, чтобы не допустить истощения новых земель, к которому может привести необузданность нашего воображения. Нельзя забывать, что все нами придуманное и созданное хорошо лишь тогда, когда оно обращается к человечеству, причем на понятном человеку языке. Нам назначено судьбой верно хранить огромный запас знаний, обеспеченных открытиями Фрейда, и передавать эти знания своим ближним, а не искажать их для удовлетворения наших собственных честолюбивых устремлений. Эта задача требует от каждого из нас не только высокой степени самокритики, но и основательной психоаналитической подготовки. Мы вполне осознаем тот факт, что такое обучение затруднительно осуществлять самостоятельно, и все становится куда проще, когда множество умов трудится совместно. Эта задача обучения и подготовки является одной из главных целей для отделений нашей ассоциации, и я хотел бы обратить на нее пристальное внимание местных председателей. Наряду с результатами новых исследований обсуждение элементарных вопросов должно быть включено в повестку дня местных групп; это позволит новичкам усваивать знания об основных идеях и принципах психоанализа, тщательное знакомство с которыми является непременным условием научного метода. Такие начальные обсуждения позволят избавиться от многих теоретических и практических заблуждений. Также мне кажется очень важным немедленно и обстоятельно выявлять расхождения во мнениях, чтобы не допускать бессмысленной траты сил на малозначимые вопросы. (Эта опасность, как показали события в Вене[373], вполне реальна, а нынешняя разнузданность (derzeitige Schrankenlosigkeit) психоаналитических исследований и широта рассматриваемых проблем побуждают к столь же революционным, сколь и неоправданным изменениям в подходе к неврозам, теорию которых Фрейд предложил после десятилетий упорного труда.) Сталкиваясь с подобными искушениями, мы, полагаю, должны всегда помнить, что нашей ассоциации, помимо прочего, надлежит искоренять «дикий» психоанализ и не допускать его представителей в свои ряды. Нам не нужно опасаться того, что догматизм, заветная цель наших оппонентов, неизбежно проникнет в психоанализ; скорее, сказанное означает, что мы твердо придерживаемся принципов, которые усвоили и которым будем верны до тех пор, пока они либо полностью не подтвердятся, либо не будут признаны целиком и полностью ложными.

¹⁰³¹ После этих замечаний и пожеланий по поводу развития науки в наших местных отделениях необходимо также осветить издательскую деятельность в области психоанализа. В прошлом году к «Ежегоднику» добавилось издание «Zentralblatt für Psychoanalyse»[374]; стараниями своих бдительных и настойчивых редакторов новый журнал уже опубликовал множество материалов, разнообразие которых наглядно отражает пестроту психоанализа. В следующем году появится еще одно издание[375], более общего, а не сугубо медицинского содержания.

¹⁰³² В этом году я воочию наблюдал, сколь внушительное впечатление во всем мире произвели наши усилия. Знание и понимание психоанализа распространены куда шире, чем принято думать.

¹⁰³³ Увы, прошлый год принес Цюриху потерю, особенно горькую ввиду надежд на наше общее научное будущее. Скончался наш друг Хонеггер[376], прекрасно проявивший себя перед членами группы своим остроумным докладом в Нюрнберге.

10 января 1912 г.

¹⁰⁴¹ Психоанализ отличается от прочих психотерапевтических методов тем, что что он предпочитает брать за отправную точку исследования те плоды человеческой психики, которые возникают вне избирательного воздействия внимания, – обмолвки и описки, будто бы бессмысленные фантазии наяву, ночные сновидения и так далее. Основателю метода, профессору Фрейду из Вены, удалось показать и доказать на этом материале существование некоего общего начала психических явлений – принципа детерминации. Следовательно, указанные плоды появляются не случайно, они причинно обусловлены – или детерминированы в психологическом смысле этого слова. Они складываются под влиянием чувственно окрашенных бессознательных представлений.

¹⁰⁴² Применение нашего метода к патологическим содержаниям разума психоневротика показало, что те складываются сходным образом, только устроены гораздо сложнее. Первой формулировкой открытий в этой области стала теория травмы, предложенная Брейером и Фрейдом в «Исследовании истерии», опубликованном в 1895 году.

¹⁰⁴³ Однако дальнейшие исследования дали понять, что травма менее значима патологически, чем конфликт, или, скорее, что большинство переживаний приобретает травматическую силу только тогда, когда происходит высвобождение конфликта внутри пациента. Эти конфликты в подавляющем большинстве случаев вызываются напряженностью между сексуальными (в самом широком смысле) желаниями и противоположными устремлениями морально-эстетического свойства. Итогом таких конфликтов, воздействующих на аффективную жизнь, становится целый ряд патологических процессов, или механизмов, вполне сопоставимых с защитными мерами, к которым организм прибегает в противостоянии вредоносной инстанции.

¹⁰⁴⁴ Проследить эти механизмы надлежит терапии, конечная цель которой состоит в избавлении психики от конфликта.

¹⁰⁴⁵ В случае 35-летней истерички, замужней матери нескольких детей, у которой с 20-летнего возраста проявлялся ряд истерических соматических симптомов, психоанализ провели после того, как многие другие методы лечения не принесли результата. Три симптома, все связанные с дыханием, восходят, как выяснилось, к травме в период полового созревания – к попытке изнасилования, когда давление мужского тела как бы сплющило грудную клетку пациентки. Но все же подлинную причину следует искать в переживаниях самого раннего детства, когда пациентка испытывала сексуальное возбуждение, наблюдая за половым соитием родителей. То есть симптом, который внешне выглядел как внезапный и непроизвольный выдох с одновременным замыканием голосовой щели, был повторением следующей сцены: мать как-то среди ночи встала и подошла к ее постели, отчего девочка вздрогнула, ей захотелось закричать, и она едва сумела сдержаться. Обе противоположные по значению иннервации сохранялись в виде указанного выше симптома.

¹⁰⁴⁶ Когда в результате неблагоприятного опыта индивидуум не получает достаточного сексуального удовлетворения в дальнейшей жизни, происходит то, что Фрейд называет регрессией: взамен отказа от удовлетворения пациент возвращается к более раннему, инфантильному удовлетворению.

¹⁰⁴⁷ Однако это инфантильное удовлетворение не переживается повторно в исходной форме, оно воспринимается как соматическое, физиологическое дополнение. Наблюдается превращение полового возбуждения в сомато-моторное возбуждение (конверсия).

¹⁰⁴⁸ У нашей пациентки нарушение дыхания, вызванное двумя противоположными по значению иннервациями, закрепилось не из-за пережитого ею испуга, а из-за сексуального возбуждения, которым в детстве сопровождалось подглядывание.

¹⁰⁴⁹ Начало расстройства было напрямую связано у нее с замужеством, которое принесло пациентке разочарование, и при половой близости она оставалась холодной. Либидо, которое все равно в ней копилось, избрало, следовательно, путь регрессии, что и привело к пробуждению прошлых, забытых переживаний удовлетворения (скорее, к воспоминанию о сопутствовавших им физиологических факторах).

¹⁰⁵⁰ В результате лечения все симптомы исчезли, не считая ряда мелких проявлений.

[Далее развернулась дискуссия, которая не касалась конкретного примера, приведенного Юнгом. Выступавшие, в том числе Поль-Шарль Дюбуа из Берна, делились собственными историями исцеления посредством иных, не имевших отношениях к психоанализу способов, а также отпускали критические замечания. Юнг подвел итог обсуждению].

¹⁰⁵¹ Жаль, что наша дискуссия не затронула напрямую тот анализ, который я предложил собранию. Метод психоаналитического исследования и лечения не может быть отвергнут, если только при рассмотрении не окажется, что он ущербен, но в описанном мною случае этого не произошло. Психоанализ представляет собой радикальную терапию (Radikaltherapie), которую следует использовать вместе с другими методами.

¹⁰⁵² Утверждение, будто его не следует применять потому, что полезность психоанализа не доказана и не установлена теоретически, не подкрепляется фактами и выглядит нарушением принципа научного исследования, согласно которому практическим экспериментам нужно отдавать предпочтение перед теоретическими соображениями.

¹⁰⁵³ Неудачи, естественно, случаются и будут случаться, но, как и в других областях знания, это не повод к выводам общего характера.

¹⁰⁵⁴ Обсуждение сексуальных вопросов, по общему признанию, – дело непростое и бросает вызов приличиям, но при должном такте оно выступает важным элементом всякого психотерапевтического лечения. – Сны нередко передаются неточно или дополняются; эти дополнения, как показал Фрейд, не являются случайными совпадениями, они подчиняются тем же бессознательным идеям, что сотворяют само сновидение. Не подлежит сомнению, что детские впечатления сохраняются на всю жизнь, даже если они кажутся незначительными. Объяснение этому заключается в том, что такие впечатления вытесняются вследствие сочетания и наложения неких значительных образов; именно по этой причине они сохраняются в бессознательном до тех пор, пока не выявляются при анализе.

¹⁰⁵⁵ В первом номере настоящего журнала была опубликована рецензия Тауска на работу Нелькена «Аналитические наблюдения над фантазиями шизофреника»[384]. В этой рецензии мне встретилось следующее утверждение: «При первом кататоническом приступе у больного возникла фантазия о том, будто мыши и крысы грызут его гениталии. Нелькен выводит символическое значение этих животных из допущения Юнга, который видит в них символ ночных страхов. Нет сомнений в правильности такого истолкования, однако оно опирается на более позднюю проработку этого символа и преграждает путь к углубленному пониманию. Анализ сновидений и неврозов убедительно доказывает – и я нахожу, что мою точку зрения разделяют другие психоаналитики, – что мыши и крысы суть клоакальные животные и что они выражают в символической форме комплекс дефекации (анальный комплекс)».

¹⁰⁵⁶ Я хотел бы защитить мнение Нелькена от нападок Тауска. Ничуть не сомневаюсь, отмечу сразу, что точка зрения Тауска вполне справедлива. То, на что он указывает, известно давно и получило наглядное подтверждение при изучении Фрейдом человека-крысы[385]. Еще мы очень хорошо знаем, что кататоническая интроверсия и регрессия пробуждают все инфантильные позывы, как видно из многочисленных наблюдений в анализе Нелькена. Следовательно, можно быть уверенным в том, что эта сторона дела не ускользнула от нас; она попросту не имеет значения ввиду своей очевидности. Пусть анальный комплекс способен замещать нормальные способы переноса или приспособления – это для нас уже не столь важно, ибо мы знаем, что патологическая регрессия либидо пробуждает все разнообразие инфантильной сексуальности и порождает инфантильные фантазии всех мыслимых видов. Тот, кто до сих пор думает, будто выделяется определенная группа фантазий, или «комплекс», фактически не сталкивался с достаточным количеством случаев. Поэтому мы считаем ненужным упоминать о кастрации, производимой клоакальными животными. Мыши, к слову, отнюдь не «клоакальные животные», а существа, живущие в норах, и это более широкое понятие, чем «клоакальные животные».

¹⁰⁵⁷ Единственный факт, проистекающий из данного толкования, гласит, что инфантильный комплекс (или инфантильный интерес) занимает место нормального интереса. Для специалиста может быть полезным узнать, что в конкретном случае именно анальная фантазия внесла в видение толику символизма для выражения интроверсии и регрессии либидо. Но это толкование не становится общеприменимым объяснением, когда мы подходим к важнейшей задаче раскрытия подлинного, функционального значения мотива кастрации. Мы не можем ограничиться простой редукцией к инфантильным механизмам и на том остановиться.

¹⁰⁵⁸ Однажды мне привели очень наглядный пример такого рода толкования. При обсуждении исторического символа рыбы один из присутствующих заметил, что рыба, исчезающая в море, – это просто отцовский пенис, исчезающий во влагалище матери. Такое истолкование, явно бесплодное и бессмысленное, я называю сексуальным конкретизмом. Мне кажется, что перед психоаналитиками стоит гораздо более важная и насущная задача – понять, что эти аналогии пытаются нам сказать. Что именно люди разного происхождения и разных эпох подразумевали под символом рыбы? Почему – если уж на то пошло, и в данном случае – вновь и вновь пробуждаются эти инфантильные интересы? Что означает извлечение на поверхность инфантильного материала? Вот какова, на мой взгляд, настоящая проблема. Утверждать, что детские воспоминания всплывают на поверхность, будет бессодержательно и самоочевидно. Вдобавок это утверждение уводит нас в сторону от истинного смысла образов. В случае Нелькена дело не в происхождении символа крысы из анального комплекса, а в мотиве кастрации, к которому, несомненно, тяготеет эта фантазия. Крысы и мыши – инструмент кастрации, но имеется также много других инструментов кастрации, которые никоим образом не определяются анально. Замечание Тауска полезно для специалиста, но непригодно для анализа проблемы жертвоприношения, о которой идет речь.

¹⁰⁵⁹ Цюрихская школа, естественно, признает, что психический материал возможно свести к более простым инфантильным содержаниям, но на этом не останавливается. Она принимает эти содержания за то, чем они являются, то есть за образы, посредством которых бессознательный разум выражает себя. Так, в отношении символа рыбы мы бы рассуждали по следующей линии мысли: мы не отрицаем утверждения венской школы, будто символ рыбы может быть в конечном счете сведен к родительскому соитию; мы готовы это допускать при наличии достаточно веских причин. Но, не будучи удовлетворены этой относительно малой редукцией, мы спрашиваем себя, что значит для пациента воспоминание о родительском соитии или чем-то подобном. Тем самым наше допущение поднимается на ступень выше, ведь редукцией к инфантильному содержанию мы не достигли понимания реального значения того факта, что воспоминание пробудилось регрессивно. Будь мы довольны редукцией, то снова и снова возвращались бы к давно принятой истине, что инфантильность лежит в основе психического мира, а взрослая психическая жизнь строится на фундаменте инфантильной психики.

¹⁰⁶⁰ Даже на задворках психоаналитической школы не следует удивляться тому факту, что, например, художник использует образы, относящиеся к комплексу инцеста. Естественно, каждое желание опирается на инфантильные содержания, которые оно использует во всех мыслимых вариациях, чтобы выразить себя. Но если бы эти инфантильные содержания оставались действенными (а не просто пробуждались регрессивно), все плоды нашей психики оказались бы предельно тривиальными и смертельно однообразными – они были бы неизменной, всегда одной и той же инфантильной историей, обуславливающей все без исключения плоды умственной деятельности. К счастью, инфантильные мотивы не являются существенными; по большей части, они пробуждаются регрессивно и используются надлежащим образом для выражения настроений и склонностей в фактическом настоящем – причем особенно отчетливо тогда, когда то, что требует выражения, столь же далеко от нас и неосязаемо, как самое детство от взрослых людей. Не следует также забывать, что, помимо прошлого, есть и будущее. Редукция к инфантильному материалу делает несущественное в искусстве – ограниченное человеческое выражение – сущностью искусства, состоящей именно в стремлении к наибольшему разнообразию форм и наибольшей свободе от ограничений условного и данного.

¹⁰⁶¹ Герберт Зильберер[386] как-то метко заметил, что существует мифологический этап познания, постигаемый символически. Это высказывание применимо и к использованию детских воспоминаний: они помогают познанию или восприятию и выступают выразительными символами. Несомненно, инфантильное воспоминание или склонность все еще частично действует в нас и потому оказывает необычайно тревожащее, препятствующее воздействие на реальную жизнь. Вот почему, кстати, его настолько просто найти. Но было бы ошибкой рассматривать его на этом основании как источник энергии; оно, в первую очередь, – ограничение и препятствие. При этом, в силу самого факта своего неоспоримого существования, оно является необходимым средством выражения по аналогии, ибо самые отдаленные уголки фантазии не могут предложить никакого другого материала для этих целей. Соответственно, даже если подходить к первобытным образам аналитически, мы не довольствуемся редукцией и установлением их самоочевидного существования; мы сравниваем их с подобным материалом и пытаемся, скорее, восстановить подлинную проблему, которая привела к использованию этих примитивных содержаний и ищет в них выражение. В этом смысле мы понимаем инцест прежде всего как символ, как средство выражения, как и предлагал Адлер.

¹⁰⁶² Поэтому я не могу согласиться с Тауском, когда тот говорит, что сравнение с аналогичным материалом «преграждает путь к углубленному пониманию». Мы не считаем открытие анальной фантазии прозрением, которое можно сравнить по значимости с пониманием мотива кастрации. Поэтому я должен похвалить Нелькена за попытку установить общие связи и более широкие рамки. Вряд ли можно ожидать, что доказательство самоочевидного существования инфантильных фантазий прольет свет на общую проблему жертвоприношения, в которой среди прочего используется мотив кастрации. То, что Нелькен имеет это в виду, явствует из сноски, в которой он называет змею и скорпиона историческими животными церемонии кастрации.

¹⁰⁶³ Я взял на себя смелость подробно остановиться на комментарии Тауска потому, что усмотрел здесь благоприятный повод для беглого описания различий в наших подходах. Мы никоим образом не отрицаем возможности редукции по Тауску, это должно быть очевидно. Но в названной и во всех подобных редукциях мы не находим ничего полезного, ни следа удовлетворительного объяснения. Напротив, мы считаем, что удовлетворительное объяснение должно прояснять телеологическое значение мотива кастрации. В психологии, как известно, на сугубо причинных объяснениях далеко не уйти, ведь изрядное число психических явлений можно удовлетворительно объяснить только посредством выявления целеполагания (сказанное никоим образом не меняет и не умаляет чрезвычайную ценность открытий школы Фрейда – мы просто добавляем факт телеологического наблюдения к прочим; я посвятил этому вопросу специальное исследование, которое вскоре появится в «Ежегоднике»[387]).

¹⁰⁶⁴ Наши попытки развить и расширить идеи предшественников порождают нелепые слухи о расколе. Что-либо в этом роде возможно только в фантазиях людей, принимающих свои рабочие гипотезы за символ веры. Эту довольно детскую точку зрения я не разделяю. Мои научные взгляды меняются вместе с моим опытом и накоплением знаний, как всегда было, есть и будет в науке в целом. Какие-либо подозрения могли бы иметь основания лишь в том случае, если бы дело обстояло иначе.

[24 июля 1953 г. корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Женеве Майкл Л. Хоффман отправил Юнгу следующую анкету в связи с планируемой статьей о Фрейде:

1. В какой части вы принимаете работы Фрейда?

2. Какова была роль работ и взглядов Фрейда в развитии вашей собственной аналитической психологии?

3. По вашему мнению, играет ли фрейдистская сексуальность какую-либо роль в этиологии неврозов?

4. Не могли бы вы оценить вклад Фрейда в наши знания о психике?

5. Не могли бы вы прокомментировать значение методики Фрейда как терапевтической процедуры?]